Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
... желает заплатить.
Когда Арендт уехал, Пушкин позвал к себе жену, говорил с нею и просил ее
не быть постоянно в его комнате, он прибавил, что будет сам посылать за нею.
В продолжение этого дня у Пушкина перебывало несколько докторов, в том
числе: Саломон и Буяльский. Домашним доктором Пушкина был доктор Спасский, но
Пушкин мало имел к нему доверия. По рекомендации бывшего тогда главного доктора
Конногвардейского полка Шеринга, Данзас пригласил доктора провести у Пушкина всю
ночь. Фамилии этого доктора Данзас не помнит.
Перед вечером Пушкин, подозвав Данзаса, просил его записывать и
продиктовал ему все свои долги, на которые не было ни векселей, ни заемных
писем.
Потом он снял с руки кольцо и отдал Данзасу, прося принять его на память.
При этом он сказал Данзасу, что не хочет, чтоб кто-нибудь мстил за него и что
желает умереть христианином.
Вечером ему сделалось хуже. В продолжение ночи страдания Пушкина до того
усилились, что он решился застрелиться. Позвав человека, он велел подать ему
один из ящиков письменного стола; человек исполнил его волю, но, вспомнив, что в
этом ящике были пистолеты, предупредил Данзаса.
Данзас подошел к Пушкину и взял у него пистолеты, которые тот уже спрятал
под одеяло; отдавая их Данзасу, Пушкин признался, что хотел застрелиться, потому
что страдания его были невыносимы.
Поутру на другой день, 28 января, боли несколько уменьшились, Пушкин
пожелал видеть жену, детей и свояченицу свою Александру Николаевну Гончарову,
чтобы с ними проститься.
При этом прощании Пушкина с семейством Данзас не присутствовал.
Во все время болезни Пушкина передняя его постоянно была наполнена
знакомыми и незнакомыми, вопросы:
"Что Пушкин? легче ли ему? поправится ли он? есть ли надежда?" сыпались
со всех сторон.
Государь, наследник, великая княгиня Елена Павловна постоянно посылали
узнавать о здоровье Пушкина;
от государя приезжал Арендт несколько раз в день.
У подъезда была давка.
В передней какой-то старичок сказал с удивлением:
"Господи боже мой! я помню, как умирал фельдмаршал, а этого не было!"
Пушкин впускал к себе только самых коротких своих знакомых, хотя всеми
интересовался: беспрестанно спрашивал, кто был у него в доме, и говорил: "Мне
было бы приятно видеть их всех, но у меня нет силы говорить с ними". По этой
причине, вероятно, он не простился и с некоторыми из своих лицейских товарищей.
Узнав от Данзаса о приезде Катерины Андреевны Карамзиной, жены знаменитого
нашего историка, Пушкин пожелал с нею проститься и, посылая за ней Данзаса,
сказал: "Я хочу, чтоб она меня благословила".
Данзас ввел ее в кабинет и оставил одну с Пушкиным. Через несколько
времени она вышла оттуда в слезах.
К полудню Пушкину сделалось легче, он несколько развеселился и был в духе.
Около часу приехал доктор Даль (известный казак Луганский). Пушкин просил его
войти и, встречая его, сказал: "Мне приятно вас видеть не только как врача, но и
как родного мне человека по нашему общему литературному ремеслу".
Он разговаривал с Далем [Даль с этого времени до самой смерти Пушкина
оставался в его доме вместе с другими друзьями Пушкина и отлучался только на
несколько минут. Пушкин не был коротко знаком с Далем и говорил ему "вы"; в
последние минуты начал говорить "ты". У больного Пушкина почти постоянно был и
граф Г. А. Строганов] и шутил. В комнате были некоторые из друзей Пушкина и
несколько докторов, между которыми был и Арендт. Окружающие, видя веселое
расположение Пушкина, начали надеяться или, по крайней мере, желали, чтобы
болезнь приняла более благоприятный оборот. Эти надежды казались тем
основательнее, что сами доктора перестали отвергать ее; по крайней мере, они
говорили друзьям Пушкина, что предположения медиков иногда бывают ошибочными,
что, несмотря на их решение, Пушкин, может быть, и поправится. Они нашли
полезным поставить ему пиявки. Пушкин сам помогал их ставить; смотрел, как они
принимались, и приговаривал: "Вот это хорошо, это прекрасно".
Через несколько минут потом Пушкин, глубоко вздохнув, сказал: "Как жаль,
что нет теперь здесь ни Пущина, ни Малиновского, мне бы легче было умирать".
Весь следующий день Пушкин был довольно покоен; он часто призывал к себе
жену; но разговаривать много не мог, ему это было трудно. Он говорил, что
чувствует, как слабеет.
Ночью Пушкину стало хуже, им овладела болезненная тоска. По временам он
засыпал; но ненадолго, беспрестанно просыпаясь, все просил пить, но пил только
по нескольку глотков. Данзас и Даль от него не отходили. Обращаясь к Далю,
Пушкин жаловался на тоску и слабость, говорил: "Скоро ли это кончится?"
Поутру 29 января он несколько раз призывал жену, Потом пожелал видеть
Жуковского и говорил с ним довольно долго наедине. Выйдя от него, Жуковский
сказал Данзасу: "Подите, пожалуйста, к Пушкину, он об вас спрашивал". Но когда
Данзас вошел, Пушкин ничего не сказал ему особенного, спросил только, по
обыкновению, много ли у него было посетителей и кто именно.
Собравшиеся в это утро доктора нашли Пушкина уже совершенно в безнадежном
положении, а приехавший затем Арендт объявил, что Пушкину осталось жить не более
двух часов.
Подъезд с утра был атакован публикой до такой степени, что Данзас должен
был обратиться в Преображенский полк с просьбою поставить у крыльца часовых,
чтобы восстановить какой-нибудь порядок: густая масса собравшихся загораживала
на большое расстояние все пространство перед квартирой Пушкина, к крыльцу почти
не было возможности протискаться.
Между принимавшими участие были, разумеется, и такие, которые толпились
только из любопытства. От этих господ, говорит Данзас, было очень трудно
отделываться, они сами не знали, что им было нужно, и засыпали самыми нелепыми
вопросами. Данзас был ранен в Турецкую кампанию и носил руку на перевязке. Не
ранен ли он тоже на дуэли Пушкина, спросил Данзас а один из этих любопытных
господ.
Между тем Пушкину делалось все хуже и хуже, он, видимо, слабел с каждым
мгновением. Друзья его: Жуковский, князь Вяземский с женой, князь Петр Иванович
Мещерский, А. И. Тургенев, г-жа Загряжская, Даль и Данзас были у него в
кабинете. До последнего вздоха Пушкин был в совершенной памяти, перед самой
смертью ему захотелось морошки. Данзас сейчас же за нею послал, и когда
принесли, Пушкин пожелал, чтоб жена покормила его из своих рук, ел морошку с
большим наслаждением и после каждой ложки, подаваемой женою, говорил: "Ах, как
это хорошо".
Когда этот болезненный припадок аппетита был удовлетворен, жена Пушкина
вышла из кабинета [выходя, она, обрадованная аппетитом мужа, сказала, обращаясь
к окружающим: "Вот вы увидите, что он будет жив"]. В отсутствие ее началась
агония, она была почти мгновенна: потухающим взором обвел умирающий поэт шкапы
своей библиотеки, чуть внятно прошептал: "Прощайте, прощайте", и тихо уснул
навсегда.
Госпожа Пушкина возвратилась в кабинет в самую минуту его смерти...
Наталья Николаевна Пушкина была красавица. Увидя умирающего мужа, она
бросилась к нему и упала перед ним на колени; густые темно-русые букли в
беспорядке рассыпались у ней по плечам. С глубоким отчаянием она протянула руки
к Пушкину, толкала его и, рыдая, вскрикивала: "Пушкин, Пушкин, ты жив?!"
Картина была разрывающая душу...
Тело Пушкина стояло в его квартире два дня, вход для всех был открыт, и во
все это время квартира Пушкина была набита битком. В ночь с 30 на 31 января тело
Пушкина отвезли в Придворно-Конюшенную церковь, где на другой день совершено
было отпевание, на котором присутствовали все власти, вся знать, одним словом,
весь Петербург. В церковь впускали по билетам, и, несмотря на то, в ней была
давка, публика толпилась на лестнице и даже на улице. После отпеванья все
бросились к гробу Пушкина, все хотели его нести.
Пушкин желал быть похороненным около своего имения Псковской губернии, в
Святогорском монастыре, где была похоронена его мать.
После отпеванья гроб был поставлен в погребе Придворно-Конюшенной церкви.
Вечером 1 февраля была панихида, и тело Пушкина повезли в Святогорский
монастырь.
От глубоких огорчений, от потери мужа жена Пушкина была больна, она
просила государя письмом дозволить Данзасу проводить тело ее мужа до могилы, так
как по случаю тяжкой болезни она не могла исполнить этого сама. Государь, не
желая нарушить закон, отказал ей в этой просьбе, потому что Данзаса за участие в
дуэли должно было предать суду; проводить тело Пушкина предложено было А. И.
Тургеневу, который это и исполнил.
А. И. ДЕЛЬВИГ
ИЗ "МОИХ ВОСПОМИНАНИЙ"
Утвердительно можно сказать, что Пушкин никого не любил более Дельвига.
Этому могли бы служить явным доказательством бесчисленные его письма к Дельвигу,
к прискорбию, уничтоженные немедля после смерти Дельвига, по причинам, которые
расскажу в своем листе.
Дельвиг далеко не в совершенстве знал французский и немецкий языки: на
первом говорил дурно, а на последнем вовсе не говорил. Но он был хорошо знаком с
литературами этих языков и еще в Лицее побуждал Пушкина заниматься немецкой
литературой, но в этом не успел, так как последний предпочитал французскую
литературу.
В составившемся кружке лицеистов некоторые из них обязаны были по очереди
рассказать целую повесть или, по крайней мере, начать ее. В последнем случае
следующий рассказчик ее продолжал, и т. д. Дельвиг первенствовал в этой игре
воображения; интриги, завязка и развязка в его рассказах были всегда готовы.
Пушкин далеко не имел этой способности.
Дельвиг начал рано печатать свои стихотворения. В журналах, издававшихся
В. В. Измайловым в 1814 и 1815 годах, помещено пятнадцать пиес Дельвига. Первое
напечатанное его стихотворение в июне 1814 года в "Вестнике Европы" "На взятие
Парижа" было за подписью "Русский", вполне соответствовавшеюся глубоко
вкорененным патриотическим чувствам Дельвига, не оставлявшим его до самой
смерти. Дельвиг был истинный поэт в душе, но мало производивший; способность его
придумывать содержание поэм давала повод ожидать от него много
неосуществившегося. Жуковский и Пушкин восхищались его рассказами о замышляемых
им поэмах, Пушкин негодовал на публику, встретившую с невниманием первые
произведения Дельвига.
"..." Я продолжал жить у Викторовых, а бывал у Дельвигов только по
воскресеньям и праздникам. У них были назначены для приема вечера в среду и
воскресенье. Я никак не мог в воскресенье оторваться от их общества и
возвращался к Викторовым только в понедельник рано утром. Эти вечера были чисто
литературные. На них из литераторов всего чаще бывали А. С. Пушкин, в бытность
его в Петербурге, Плетнев, князь Одоевский, писавший тогда повести в роде
Гофмана, Щастный, Подолинский, барон Розен и Илличевский. Жена Плетнева,
урожденная Раевская, и жена Одоевского, урожденная Ланская, также иногда бывали
у Дельвигов. На этих вечерах говорили по-русски, а не по-французски, как это
было тогда принято в обществе; обработка нашего языка много обязана этим
литературным собраниям. Суждения о произведениях русской и иногда иностранной
литературы и о писателях меня очень занимали. Впрочем, на этих вечерах часто
играли на фортепиано. Жена Дельвига, которая долго продолжала учиться музыке,
хотя уже была хорошею музыкантшею, и некоторые из гостей занимались серьезною
музыкою. Песни же и романсы певались непременно каждый вечер; в этом участвовал
и сам Дельвиг, а особенно отличались М. Л. Яковлев и князь Эристов. Сверх того,
они оба умели делать разные штуки, фокусы, были чревовещателями и каждый раз
показывали что-нибудь новенькое. В этих изобретениях особенно отличался Эристов,
который, впрочем, бывал не так часто, как Яковлев; последний почти каждый день
обедал у Дельвигов и проводил вечера. Он называл себя даже приказчиком
Владимирской волости, так как Дельвиги жили на Владимирской улице, и,
действительно, по совершенному неумению Дельвига распоряжаться хозяйством и
прислугою, Яковлев часто входил в его домашние дела, за что очень нелюбим был
людьми Дельвига, которые называли его дьячком.
Один из самых частых посетителей Дельвига в зиму 1826/27 года был Лев
Сергеевич Пушкин, брат поэта. "..."
"..." Упомянув об альманахе "Северные цветы", я намерен сказать подробнее
об его дальнейшей участи;
он с таким же успехом, как и в 1825 году, выходил с 1826 по 1831 год
включительно. В нем постоянно помещались произведения лучших тогдашних
писателей, в особенности в поэтическом отделе, а именно: Пушкина, Жуковского,
Гнедича, Батюшкова, Плетнева, Подолинского, барона Розена, Щастного и других. Из
большого числа стихотворений Пушкина помещены были отрывки из не изданных еще
глав "Евгения Онегина", весь "Нулин", которого Пушкин до его напечатания
прочитал сам в рукописи жене Дельвига в моем присутствии, более при этом никого
не было. Пушкин не любил читать своих новых произведений при родном моем брате
Александре, так как последний, имея необыкновенную память, услыхав один только
раз хорошее стихотворение, даже довольно длинное, мог его передать почти
буквально.
В "Северных цветах" на 1829 год были помещены переведенные Жуковским 600
стихов из "Илиады". В это время перевод всей "Илиады" Гнедича не был еще
напечатан. Дельвиг обыкновенно посылал по экземпляру вновь вышедших "Северных
цветов" в подарок некоторым писателям, и в том числе Гнедичу. Последний, получив
в самый день нового 1829 года "Северные цветы", в которых был помещен отрывок
"Илиады", переведенный Жуковским, возвратил его Дельвигу при записке, в которой
резко выразил свое неудовольствие на Жуковского и на Дельвига и, сколько помню,
писал в ней, что не хочет даже видеться с ними до того времени, пока не будет
напечатан его перевод. Гнедич так поторопился этою запискою, что Дельвиг получил
ее в день Нового года, не вставая еще с постели. До этой размолвки Гнедич бывал
часто у Дельвига. Он читал превосходно стихи, но как-то слишком театрально. Я
помню его декламирующим: "На все смотрю я мрачным оком", а так как он был крив,
то это производило на меня особое впечатление.
О неприятностях между Гнедичем и Дельвигом остались следы в печати. По
выходе "Илиады" Гнедича к 1830 году портрета А. А. Дельвига, помещались
стихотворения лучших тогдашних поэтов: Пушкина, Баратынского, Вяземского,
Языкова, Дельвига и проч. Но они по достигали богатства и разнообразия "Северных
цветов". "Невский альманах" появился одним из первых. Издатель его Аладьин очень
упрашивал Пушкина поддержать второй год его издания присылкою стихов. Пушкин
послал ему эпиграмму на "Невский альманах", а он, вероятно, не понял этого и не
только ее напечатал, но даже дал ей место, сколько помню, перед заглавным
листом, по его мнению, наиболее почетное. "..."
Дельвиг же, напротив того, так много получал стихотворений лучших
писателей, что в 1829 году перед Светлой неделей издал еще особый альманах, под
названием "Подснежник", в котором была напечатана повесть моего родного брата
Александра, под заглавием "Маскарад".
А. А. Дельвиг, помещая эту повесть, не знал, что она произведение моего
родного брата, и дурно отзывался о ней при авторе, хотя при тогдашней бедности
литературы нашей, за исключением произведений писателей первой величины, нельзя
было ее считать очень нехорошею, чему служит доказательством и то, что она
попала в "Подснежник". Замечания А. А. Дельвига не поправились моему родному
брату, и они вследствие этого долго не виделись. Такие распри между ними
случались довольно часто по необыкновенной вспыльчивости моего родного брата и
по охоте А. А. Дельвига дразнить его. Этот случай делания замечаний на
литературные произведения по познанию, что автор налицо, напоминает мне другой
следующий случай.
В "Северных цветах" 1829 года была помещена повесть под заглавием
"Уединенный домик на Васильевском острове", подписанная псевдонимом "Тит
Космократов", сочиненная В. Титовым (ныне членом Государственного совета).
Вскоре по выходе означенной книжки гуляли по Невскому проспекту Жуковский и
Дельвиг; им встретился Титов. Дельвиг рекомендовал его как молодого литератора
Жуковскому, который вслед за этой рекомендацией, не подозревая, что
вышеупомянутая повесть сочинена Титовым, сказал Дельвигу: "Охота тебе любезный
Дельвиг, помещать в альманахе такие длинные и бездарные повести какого-то
псевдонима". Это тем более было неловко, что Жуковский отличался особым
добродушием и постоянною ко всем благоволительностию ["..." В письме из Рязани
от 29 августа 1879 г. к А. В. Головнину Влад. Павл. Титов говорит следующее о
статье Т. Космократова, помещенной в "Северных цветах" 1829 г., "Уединенный
домик на Васильевском острове":
"В строгом историческом смысле это вовсе не продукт Космократова, а
Александра Сергеевича Пушкина, мастерски рассказавшего всю эту чертовщину
уединенного домика на Васильевском острове, поздно вечером, у Карамзиных, к
тайному трепету всех дам, и в том числе обожаемой тогда самим Пушкиным и всеми
нами Екатерины Николаевны, позже бывшей женою кн. Петра Ивановича Мещерского.
Апокалипсическое число 666, игроки-черти, мотавшие на карту сотнями душ, с
рогами, зачесанными под высокие парики, честь всех этих вымыслов и главной
нити рассказа принадлежит Пушкину. Сидевший в той же комнате Космократов
подслушал, воротясь домой, не мог заснуть почти всю ночь и несколько времени
спустя положил с памяти на бумагу. Не желая, однако, быть ослушником
ветхозаветной заповеди "не укради", пошел с тетрадью к Пушкину в гостиницу
Демут, убедил его прослушать от начала до конца, воспользовался многими, поныне
очень памятными его поправками и потом, по настоятельному желанию Дельвига,
отдал в "Северные цветы".].
"..." Пушкин, после дозволения, данного ему в мае 1827 года, бывать в
обеих столицах, приехал в первый раз в Петербург летом 1827 года, но за
отсутствием Дельвига я его тогда не видал. Я его увидел в первый раз в октябре,
когда он снова приехал из своего уединения, с. Михайловского.
17 октября праздновали день моих именин; Пушкин привез с собой подаренный
его приятелем Вульфом череп от скелета одного из моих предков, погребенных в
Риге, похищенного поэтом Языковым, в то время дерптским студентом, и вместе с
ним превосходное стихотворение свое: "Череп", посвященное А. А. Дельвигу и
начинающееся строфою:
Прими сей череп, Дельвиг; он
Принадлежит тебе по праву;
Тебе поведаю, барон,
Его готическую славу...
и окончивающееся строфою:
Прими ж сей череп, Дельвиг; он
Принадлежит тебе по праву.
Обделай ты его, барон,
В благопристойную оправу.
Изделье гроба преврати
В увеселительную чашу,
Вином кипящим освяти
Да запивай уху да кашу! " и т. д."
Пили за мое здоровье за обедом из этого черепа, в котором Вульф,
подаривший его Пушкину, держал табак. Череп этот должен и теперь находиться у
вдовы Дельвига, но едва ли он, по совету Пушкина, обделан "в благопристойную
оправу". "..."
Известно, что Пушкину, при императоре Александре, был запрещен выезд из
его имения Псковской губернии, с. Михайловского. Император Николай, сняв это
запрещение, в 1826 г. в Москве спросил у Пушкина, отчего он мало пишет, и
вследствие ответа последнего, что не может ничего печатать по строгости цензуры
ко всему им написанному, заявил, что он будет его цензором. С тех пор все
стихотворения свои Пушкин доставлял Дельвигу, от которого они были отсылаемы к
шефу жандармов, генерал-адъютанту Бенкендорфу, а им представляемы на высочайшее
усмотрение. Само собою разумеется, что старались посылать к Бенкендорфу по
нескольку стихотворений зараз, чтобы не часто утруждать августейшего цензора.
Стихотворения, назначенные к напечатанию в "Северных цветах" на 1828 год, были в
октябре уже просмотрены императором, и находили неудобным посылать к нему на
просмотр одно стихотворение "Череп", которое, однако же, непременно хотели
напечатать в ближайшем выпуске "Северных цветов". Тогда Пушкин решил подписать
под стихотворением "Череп" букву "Я", сказав: "Никто не усомнится, что Я Я".
По между тем многие усомнились и приписывали это стихотворение поэту Языкову.
Государь впоследствии узнал, что "Череп" написан Пушкиным, и заявил
неудовольствие, что Пушкин печатает без его цензуры. Между тем, по нежеланию
обеспокоивать часто государя просмотром мелких стихотворений, Пушкин многие из
своих стихотворений печатал с подписью П. или Ал. П.
Пушкин в дружеском обществе был очень приятен и ко мне с самого первого
знакомства очень приветлив. Дельвиг со всеми товарищами по Лицею был одинаков в
обращении, но Пушкин обращался с ними разно. С Дельвигом он был вполне дружен и
слушался, когда Дельвиг его удерживал от излишней картежной игры и от слишком
частого посещения знати, к чему Пушкин был очень склонен. С некоторыми же из
своих лицейских товарищей, в которых Пушкин не видел ничего замечательного, и в
том числе с М. Л. Яковлевым, обходился несколько надменно, за что ему часто
доставалось от Дельвига. Тогда Пушкин видимо на несколько времени изменял свой
тон и с этими товарищами.
"..." В эту же зиму начал ездить к Дельвигам Орест Михайлович Сомов. "..."
Сомов, быв в лагере Греча и Булгарина, а прежде в лагере Измайлова, писал
эпиграммы и статьи против Дельвига, и потому появление его так долго жившего в
сообществе шпионов-литераторов, в обществе Дельвига было очень неприятно
встречено этим обществом. Наружность Сомова была также не в его пользу. Вообще
постоянно чего-то опасающийся, с красными, точно заплаканными глазами, он не
внушал доверия. Он не понравился и жене Дельвига. Пушкин выговаривал Дельвигу,
что тот приблизил к себе такого неблагонадежного и малоспособного человека.
Плетнев и все молодые литераторы были того же мнения.
Между тем все ошибались насчет Сомова. Он был самый добродушный человек,
всею душою предавшийся Дельвигу и всему его кружку и весьма для него полезный в
издании альманаха "Северные цветы" и впоследствии "Литературной газеты". Дельвиг
не мог бы сам издавать "Северных цветов", что прежде исполнялось книгопродавцем
Олениным, а тем менее "Литературную газету". Вскоре, однако же, все переменили
мнение о Сомове. Он сделался ежедневным посетителем Дельвига или за обедом, или
по вечерам. Жена Дельвига и все его общество очень полюбили Сомова. Только
Пушкин продолжал обращаться с ним с некоторою надменностию.
Пушкин, получивший в начале сентября 1826 года дозволение пользоваться
советами столичных докторов, немедля выехал из Михайловского в Москву, где,
среди забав и торжественных ему приемов, прочел в первый раз свою трагедию
"Борис Годунов" и очень хлопотал об издании нового журнала. К "Московскому
телеграфу", издававшемуся Н. А. Полевым, он не имел сочувствия, а альманахи
считал пустыми сборниками без направления. О необходимости издания нового
журнала Пушкин думал еще в Михайловском. Следствием этого было появление с 1827
года журнала "Московский вестник", под редакциею М. П. Погодина. Много усилий и
увещаний употребил Пушкин на поддержание этого журнала.
Пушкин, однако же, недолго оставался доволен критическими статьями
"Московского вестника". Редактор его М. П. Погодин, молодой литератор и
профессор истории в Московском университете, отличался тогда, как и теперь (1872
г.), своеобразною резкостию выражений. Ему ничего не стоило наполнять десятки
страниц пошлою бранью, не идущею к делу. Не того хотелось Пушкину; несмотря на
довольно большое число издававшихся тогда журналов и помещавшихся в некоторых из
альманахов обозрений нашей словесности за минувший год, у нас не было критики,
которая могла бы установить общественное мнение в литературе и в которой не было
бы грубых личностей.
Сверх того, русской литературой в Петербурге завладели Н. И. Греч и Ф. В.
Булгарин, издававшие журналы "Сын отечества" и "Северный архив" и газету
"Северная пчела". Первый из них был сильно заподозреваем в шпионстве, а
последний был положительно агентом III Отделения канцелярии его величества, то
есть шпионом. Они оба употребляли всякого рода средства, чтобы не допускать
новых периодических изданий и держать литературу и своих руках. Конечно,
необходимо было ее вырвать из таких непотребных рук и начать новый орган,
который отличался бы беспристрастными суждениями о нашей словесности и был бы, в
противность всем прочим тогдашним журналам, журналом благопристойным, то есть не
употреблял бы бранных слов и не наносил бы, из нелитературных видов, личных
оскорблений.
В конце 1829 года эта мысль созрела и ее разделяли Пушкин, Жуковский,
Крылов, князь Вяземский, Баратынский, Плетнев, Катенин, Дельвиг, Розен и многие
другие; таким образом, появилась мысль об издании с 1830 года "Литературной
газеты". Весьма трудно было найти редактора для этого органа. Пушкин был
постоянно в разъездах, Жуковский занят воспитанием наследника престола, Плетнев
обучением русской словесности наследника и в разных заведениях, князь Вяземский
и Баратынский жили в Москве, Катенин в деревне. Хотя Дельвиг, по своей лени,
менее всего годился в журналисты, но пришлось остановиться на нем, с придачею
ему в сотрудники Сомова. Все означенные литераторы любили Дельвига и уважали его
вкус и добросовестность в суждениях о произведениях литературы. Вместе с этим
надеялись, что этот новый орган послужит отпором с каждым днем увеличивающейся
бессовестности Греча и Булгарина. Нетрудно было, однако же, предвидеть, что
"Литературная газета" не будет иметь успеха. Хотя в ней обещались участвовать
самые даровитые поэты и несколько даровитых прозаиков, но было очевидно, что их
произведений будет недостаточно для газеты, которая должна была выходить через
каждые пять дней листом большого формата, напечатанным довольно мелким шрифтом.
Печатание вообще, а периодического издания в особенности, еще более затруднялось
тогдашними цензурными правилами, по которым не пропускались многие слова, между
прочими: республика, мятежники, о чем не сообщалось журналистам, а только
цензорам. Номера "Литературной газеты" цензировались в корректуре накануне их
выхода. Означенн
...Поділитися у соцмережах
