Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...ого полка.
Данзас познакомился с Дантесом в 1834 году, обедая с Пушкиным у Дюме, где
за общим столом обедал и Дантес, сидя рядом с Пушкиным.
По словам Данзаса, Дантес, при довольно большом росте и приятной
наружности, был человек неглупый и хотя весьма скудно образованный, по имевший
какую-то врожденную способность нравиться всем с первого взгляда.
Способность эта, как увидим ниже, вызвала к нему милостивое внимание
покойных государя Николая Павловича и государыни Александры Феодоровны.
Барон Дантес был французский подданный, хотя предки его происходили из
Ирландии. Служа уже во Франции, отец его получил от Наполеона I титул барона.
Снабженный множеством рекомендательных писем, молодой Дантес приехал в Россию с
намерением вступить в нашу военную службу. В числе этих писем было одно к
графине Фикельмон, пользовавшейся особенным расположением покойной императрицы.
Этой-то даме Дантес обязан началом своих успехов в России. На одном из своих
вечеров она представила его государыне, и Дантес имел счастье обратить на себя
внимание ее величества.
Счастливый случай покровительствовал Дантесу в представлении его покойному
императору Николаю Павловичу. Как известно Данзасу, это произошло следующим
образом.
В то время в Петербурге был известный баталический живописец Ладюрнер (
Ladurnиre ), соотечественник Дантеса. Покойный государь посещал иногда его
мастерскую, находившуюся в Эрмитаже, и в одно из своих посещений, увидя на
полотне художника несколько эскизов, изображавших фигуру Людовика Филиппа,
спросил Ладюрнера:
Est-ce que c'est vous, par hasard, qui vous amusez а faire ces choses
lа ?
Non, sire ! отвечал Ладюрнер. C'est un de mes compatriotes,
lйgitimiste comme moi, m-r Dantess.
Ah! Dantess, mais je le connais, l'imрйratrice m'en a dйjа parlй [
Это не вы, случайно, развлекаетесь подобными работами? Нет, государь, это мой
соотечественник, легитимист, как и я, господин Дантес. Ах, Дантес, я его знаю,
императрица говорила мне о нем], сказал государь и пожелал его видеть.
Ладюрнер вытащил Дантеса из-за ширм, куда последний спрятался при входе
государя.
Государь милостиво начал с ним разговаривать, и Дантес, пользуясь случаем,
тут же просил государя позволить ему вступить в русскую военную службу. Государь
изъявил согласие. Императрице было угодно, чтобы Дантес служил в ее полку, и,
несмотря на дурно выдержанный экзамен, Дантес был принят в Кавалергардский полк,
прямо офицером, и, во внимание к его бедности, государь назначил ему от себя
ежегодное негласное пособие.
Имея счастливую способность нравиться, Дантес до такой степени приобрел
себе любовь бывшего тогда в Петербурге голландского посланника барона Гекерена
(Heckerene), человека весьма богатого, что тот, будучи бездетен, усыновил
Дантеса, с тем единственным условием, чтобы последний принял его фамилию.
По поводу принятия Дантесом фамилии Гекерена кто-то, в шутку, распустил
тогда в городе слух, будто солдаты Кавалергардского полка, коверкая фамилии
Дантес и Гекерен, говорили: "Что это сделалось с нашим поручиком, был дантист,
а теперь вдруг стал лекарем".
Дантес пользовался очень хорошей репутацией и, по мнению Данзаса,
заслуживал ее вполне, если не ставить ему в упрек фатовство и слабость хвастать
своими успехами у женщин. Но не так благоприятно отзывается Константин Карлович
о господине Гекерене: по словам его, барон был человек замечательно
безнравственный.
Мы распространились несколько об этих лицах потому, что оба они играли
весьма важную роль в судьбе нашего поэта. И барон Гекерен, и усыновленный им
барон Дантес вели жизнь совершенно светскую рассеянную. В 1835 и 1836 годах
они часто посещали дом Пушкина и дома Карамзиных и князя Вяземского, где Пушкины
были как свои. Но после одного или двух балов на минеральных водах, где были гжа
Пушкина и барон Дантес, по Петербургу вдруг разнеслись слухи, что Дантес
ухаживает за женой Пушкина. Слухи эти долетели и до самого Александра
Сергеевича, который перестал принимать Дантеса. Вслед за этим Пушкин получил
несколько анонимных записок на французском языке; все они слово в слово были
одинакового содержания, дерзкого, неблагопристойного.
Автором этих записок, по сходству почерка, Пушкин подозревал барона
Гекерена, отца, и даже писал об этом графу Бенкендорфу. После смерти Пушкина
многие в этом подозревали князя Гагарина [вступившего потом в иезуиты]; теперь
же подозрение это осталось за жившим тогда вместе с ним князем Петром
Владимировичем Долгоруковым [известным под прозвищем le bancal "колченогий"].
Поводом к подозрению князя Гагарина в авторстве безыменных писем послужило
то, что они были писаны на бумаге одинакового формата с бумагою князя Гагарина.
Но, будучи уже за границей, Гагарин признался, что записки действительно были
написаны на его бумаге, но только не им, а князем Петром Владимировичем
Долгоруковым ["Если бы не эти записки, говорит Данзас, у Пушкина с Дантесом
не было бы никакой истории"]. Мы не думаем, чтобы это признание сколько-нибудь
оправдывало Гагарина позор соучастия в этом грязном деле, соучастия, если не
деятельного, то пассивного, заключающегося в знании и допущении, остался всетаки
за ним.
Надо думать, что отказ Дантесу от дома не прекратил гнусней интриги.
Оскорбительные слухи и записки [когда Пушкин отказал Дантесу от дому, Дантес
несколько раз писал его жене, по словам Данзаса; Наталья Николаевна Пушкина все
эти письма показывала мужу] продолжали раздражать Пушкина и вынудили его наконец
покончить с тем, кто был видимым поводом всего этого. Он послал Дантесу вызов
через офицера генерального штаба Клементия Осиповича Россета. Дантес, приняв
вызов Пушкина, просил на две недели отсрочки.
Между тем вызов этот сделался известным Жуковскому, князю Вяземскому и
барону Гекерену, отцу. Все они старались потушить историю и расстроить дуэль.
Гекерен, между прочим, объявил Жуковскому, что если особенное внимание его сына
к г-же Пушкиной и было принято некоторыми за ухаживание, то все-таки тут не
может быть места никакому подозрению, никакого повода к скандалу, потому что
барон Дантес делал это с благородной целью, имея намерение просить руки сестры
г-жи Пушкиной, Катерины Николаевны Гончаровой.
Отправясь с этим известием к Пушкину, Жуковский советовал барону Гекерену,
чтобы сын его сделал как можно скорее предложение свояченице Пушкина, если он
хочет прекратить все враждебные отношения и неосновательные слухи.
Вследствие ли совета Жуковского или вследствие прежде предположенного им
намерения, но Дантес на другой или даже в тот же день сделал предложение, и
зимой в 1836 году была его свадьба с девицей Гончаровой.
Во весь промежуток этого времени, несмотря на оскорбительные слухи и
дерзкие анонимные записки, Пушкин, сколько известно, не изменил с женой самых
нежных дружеских отношений, сохранил к ней прежнее доверие и не обвинял ее ни в
чем. Он очень любил и уважал свою жену, и возведенная на нее гнусная клевета
глубоко огорчила его: он возненавидел Дантеса и, несмотря на женитьбу его на
Гончаровой, не хотел с ним помириться. На свадебном обеде, данном графом
Строгановым в честь новобрачных, Пушкин присутствовал, не зная настоящей цели
этого обеда, заключавшейся в условленном заранее некоторыми лицами примирении
его с Дантесом. Примирение это, однако же, не состоялось, и, когда после обеда
барон Гекерен, отец, подойдя к Пушкину, сказал ему, что теперь, когда поведение
его сына совершенно объяснилось, он, вероятно, забудет все прошлое и изменит
настоящие отношения свои к нему на более родственные, Пушкин отвечал сухо, что,
невзирая на родство, он не желает иметь никаких отношений между его домом и г.
Дантесом.
Со свояченицей своей во все это время Пушкин был мил и любезен по-прежнему
и даже весело подшучивал над нею по случаю свадьбы с Дантесом. Раз, выходя из
театра, Данзас встретил Пушкиных и поздравил Катерину Николаевну Гончарову, как
невесту Дантеса; при этом Пушкин сказал, шутя, Данзасу:
Ма belle-soeur не sait pas maintenant de quelle nation elle sera:
Russe, Franзаise ou Hollandaise ?! [Моя свояченица не знает теперь, какой
национальности она будет: русской, французской или голландской?]
Сухое и почти презрительное обращение в последнее время Пушкина с бароном
Гекереном, которого Пушкин не любил и не уважал, не могло не озлобить против
него такого человека, каков был Гекерен. Он сделался отъявленным врагом Пушкина
и, скрывая это, начал вредить тайно поэту. Будучи совершенно убежден в
невозможности помирить Пушкина с Дантесом, чего он даже едва ли и желал, но,
относя негодование первого единственно к чрезмерному самолюбию и ревности,
мстительный голландец тем не менее продолжал показывать вид, что хлопочет об
этом ненавистном Пушкину примирении, понимая очень хорошо, что это дает ему
повод безнаказанно и беспрестанно мучить и оскорблять своего врага. С этой
целью, с помощью других, подобно ему врагов Пушкина, а иногда и недогадливых
друзей поэта, он постоянно заботился о встречах его с Дантесом, заставлял сына
своего писать к нему письма, в которых Дантес убеждал его забыть прошлое и
помириться. Таких писем Пушкин получил два, одно еще до обеда, бывшего у графа
Строганова, на которое и отвечал за этим обедом барону Гекерену на словах то,
что мы сказали уже выше, то есть что он не желает возобновлять с Дантесом
никаких отношений. Несмотря на этот ответ, Дантес приезжал к Пушкину с свадебным
визитом; но Пушкин его не принял. Вслед за этим визитом, который Дантес сделал
Пушкину, вероятно, по совету Гекерена, Пушкин получил второе письмо от Дантеса.
Это письмо Пушкин, не распечатывая, положил в карман и поехал к бывшей тогда
фрейлине г-же Загряжской, с которой был в родстве. Пушкин через нее хотел
возвратить письмо Дантесу; но, встретясь у ней с бароном Гекереном, он подошел к
тому и, вынув письмо из кармана, просил барона возвратить его тому, кто писал
его, прибавив, что не только читать писем Дантеса, но даже и имени его он
слышать не хочет.
Верный принятому им намерению постоянно раздражать Пушкина, Гекерен
отвечал, что так как письмо это писано было к Пушкину, а не к нему, то он и не
может принять его.
Этот ответ взорвал Пушкина, и он бросил письмо в лицо Гекерену, со
словами: " Tu la recevra, gredin !" [Ты возьмешь его, негодяй!]
После этой истории Гекерен решительно ополчился против Пушкина и в
петербургском обществе образовались две партии: одна за Пушкина, другая за
Дантеса и Гекерена. Партии эти, действуя враждебно друг против друга, одинаково
преследовали поэта, не давая ему покоя.
На стороне барона Гекерена и Дантеса был, между прочим, и покойный граф
Бенкендорф, не любивший Пушкина. Одним только этим нерасположением, говорит
Данзас, и можно объяснить, что дуэль Пушкина не была остановлена полицией.
Жандармы были посланы, как он слышал, в Екатерингоф, будто бы по ошибке, думая,
что дуэль должна была происходить там, а она была за Черной речкой около
Комендантской дачи...
Пушкин дрался среди белого дня и, так сказать, почти в глазах всех!
Партизаны враждующих сторон разделились весьма странным образом, например:
одна часть офицеров Кавалергардского полка, товарищей Дантеса, была за него,
другая за Пушкина; князь Б. был за Пушкина, а княгиня, жена его, против Пушкина,
за Дантеса, вероятно, по случаю родства своего с графом Бенкендорфом.
Замечательно, что почти все те из светских дам, которые были на стороне Гекерена
и Дантеса, не отличались блистательною репутациею и не могли служить примером
нравственности; в число их Данзас не вмешивает, однако же, княгиню Б.
Борьба этих партий заключалась в том, что в то время как друзья Пушкина и
все общество, бывшее на его стороне, старались всячески опровергать и отклонять
от него все распускаемые врагами поэта оскорбительные слухи, отводить его от
встреч с Гекереном и Дантесом, противная сторона, наоборот, усиливалась их
сводить вместе, для чего нарочно устраивали балы и вечера, где жена Пушкина,
вдруг неожиданно, встречала Дантеса.
Зная, как все эти обстоятельства были неприятны для мужа, Наталья
Николаевна предлагала ему уехать с нею на время куда-нибудь из Петербурга; но
Пушкин, потеряв всякое терпение, решился кончить это иначе. Он написал барону
Гекерену в весьма сильных выражениях известное письмо, которое и было
окончательной причиной роковой дуэли нашего поэта.
Говорят, что, получив это письмо, Гекерен бросился за советом к графу
Строганову и что граф, прочитав письмо, дал совет Гекерену, чтобы его сын, барон
Дантес, вызвал Пушкина на дуэль, так как после подобной обиды, по мнению графа,
дуэль была единственным исходом.
В ответ Пушкину барон Гекерен написал письмо, в котором объявил, что сын
его пришлет ему своего секунданта. С вызовом к Пушкину от Дантеса приехал
служивший тогда при французском посольстве виконт д'Аршиак.
27 января 1837 года К. К. Данзас, проходя по Пантелеймонской улице,
встретил Пушкина в санях. В этой улице жил тогда К. О. Россет; Пушкин, как
полагает Данзас, заезжал сначала к Россету и, не застав последнего дома, поехал
уже к нему. Пушкин остановил Данзаса и сказал:
Данзас, я ехал к тебе, садись со мной в сани и поедем во французское
посольство, где ты будешь свидетелем одного разговора.
Данзас, не говоря ни слова, сел с ним в сани, и они поехали в Большую
Миллионную. Во время пути Пушкин говорил с Данзасом, как будто ничего не бывало,
совершенно о посторонних вещах. Таким образом доехали они до дома французского
посольства, где жил д'Аршиак. После обыкновенного приветствия с хозяином Пушкин
сказал громко, обращаясь к Данзасу:
Je vais vous mettre maintenant au fait de tout , [я хочу теперь
посвятить вас во все] и начал рассказывать ему все, что происходило между ним,
Дантесом и Гекереном, то есть то, что читателям известно из сказанного нами выше
[при этом Пушкин прочитал вслух списанную им самим копию с письма своего к
Гекерену (отцу) и отдал ее Данзасу. О письме этом сказано выше].
Пушкин окончил свое объяснение следующими словами: " Maintenant la seule
chose que j'ai а vous dire c'est que si l'affaire ne se termine pas aujourd'hui
мкме, la premiиre fois que je rencontre Heckerene, риre ou fils, je leur
cracherai а la figure " [теперь единственное, что я хочу вам сказать, это то,
что если дело не окончится сегодня же, то при первой встрече с Гекереном, отцом
или сыном, я плюну им в лицо].
Тут он указал на Данзаса и прибавил: " Voilа mon tймоin ".
Потом обратился к Данзасу с вопросом:
Consentez-vous ? [Вот мой секундант... Вы согласны?]
После утвердительного ответа Данзаса Пушкин уехал, предоставив Данзасу,
как своему секунданту, условиться с д'Аршиаком о дуэли [у д'Аршиака с Пушкиным
раньше была по случаю этой дуэли переписка].
Вот эти условия.
Драться Пушкин с Дантесом должен был в тот же день 27 января в 5-м часу
пополудни. Место поединка было назначено секундантами за Черной речкой возле
Комендантской дачи. Оружием выбраны пистолеты. Стреляться соперники должны были
на расстоянии двадцати шагов, с том чтобы каждый мог сделать пять шагов и
подойти к барьеру; никому не было дано преимущества первого выстрела; каждый
должен был сделать один выстрел, когда будет ему угодно, но в случае промаха с
обеих сторон дело должно было начаться снова на тех же условиях. Личных
объяснений между противниками никаких допущено не было; в случае же надобности
за них должны были объясняться секунданты.
По желанию д'Аршиака условия поединка были сделаны на бумаге.
С этой роковой бумагой Данзас возвратился к Пушкину. Он застал его дома,
одного. Не прочитав даже условий, Пушкин согласился на все. В разговоре о
предстоящей дуэли Данзас заметил ему, что, по его мнению, он бы должен был
стреляться с бароном Гекереном, отцом, а не с сыном, так как оскорбительное
письмо он написал Гекерену, а не Дантесу. На это Пушкин ему отвечал, что
Гекерен, по официальному своему положению, драться не может.
Условясь с Пушкиным сойтись в кондитерской Вольфа, Данзас отправился
сделать нужные приготовления. Наняв парные сани, он заехал в оружейный магазин
Куракина за пистолетами, которые были уже выбраны Пушкиным заранее; пистолеты
эти были совершенно схожи с пистолетами д'Аршиака. Уложив их в сани, Данзас
приехал к Вольфу, где Пушкин уже ожидал его.
Было около 4-х часов.
Выпив стакан лимонаду или воды, Данзас не помнит, Пушкин вышел с ним из
кондитерской; сели в сани и отправились по направлению к Троицкому мосту.
Бог весть что думал Пушкин. По наружности он был покоен...
Конечно, ни один сколько-нибудь мыслящий русский человек не был бы в
состоянии оставаться равнодушным, провожая Пушкина, быть может, на верную
смерть; тем более понятно, что чувствовал Данзас. Сердце его сжималось при одной
мысли, что через несколько минут, может быть, Пушкина уже не станет. Напрасно
усиливался он льстить себя надеждою, что дуэль расстроится, что кто-нибудь ее
остановит, кто-нибудь спасет Пушкина; мучительная мысль не отставала.
На Дворцовой набережной они встретили в экипаже г-жу Пушкину. Данзас узнал
ее, надежда в нем блеснула, встреча эта могла поправить все. Но жена Пушкина
была близорука; а Пушкин смотрел в другую сторону.
День был ясный. Петербургское великосветское общество каталось на горах, и
в то время некоторые уже оттуда возвращались. Много знакомых и Пушкину и Данзасу
встречались, раскланивались с ними, но никто как будто и не догадывался, куда
они ехали; а между тем история Пушкина с Гекеренами была хорошо известна всему
этому обществу.
На Неве Пушкин спросил Данзаса, шутя: "Не в крепость ли ты везешь меня?"
"Нет, отвечал Данзас, через крепость на Черную речку самая близкая дорога".
На Каменноостровском проспекте они встретили в санях двух знакомых
офицеров Конного полка: князя В. Д. Голицына и Головина. Думая, что Пушкин и
Данзас ехали на горы, Голицын закричал им: "Что вы так поздно едете, все уже
оттуда разъезжаются?!"
Данзас не знает, по какой дороге ехали Дантес с д'Аршиаком; но к
Комендантской даче они с ними подъехали в одно время. Данзас вышел из саней и,
сговорясь с д'Аршиаком, отправился с ним отыскивать удобное для дуэли место. Они
нашли такое саженях в полутораста от Комендантской дачи, более крупный и густой
кустарник окружал здесь площадку и мог скрывать от глаз оставленных на дороге
извозчиков то, что на ней происходило. Избрав это место, они утоптали ногами
снег на том пространстве, которое нужно было для поединка, и потом позвали
противников.
Несмотря на ясную погоду, дул довольно сильный ветер. Морозу было градусов
пятнадцать.
Закутанный в медвежью шубу, Пушкин молчал, по-видимому, был столько же
покоен, как и во все время пути, но в нем выражалось сильное нетерпение
приступить скорее к делу. Когда Данзас спросил его, находит ли он удобным
выбранное им и д'Аршиаком место, Пушкин отвечал:
За m'est fort йgal, seulement tвсhez de faire tout cela plus vite
[мне это совершенно безразлично, только постарайтесь сделать все возможно
скорее].
Отмерив шаги, Данзас и д'Аршиак отметили барьер своими шинелями и начали
заряжать пистолеты. Во время этих приготовлений нетерпение Пушкина обнаружилось
словами к своему секунданту:
Et bien! est-ce fini?.. [все ли наконец кончено?]
Все было кончено. Противников поставили, подали им пистолеты, и по
сигналу, который сделал Данзас, махнув шляпой, они начали сходиться.
Пушкин первый подошел к барьеру и, остановись, начал наводить пистолет. Но
в это время Дантес, не дойдя до барьера одного шага, выстрелил, и Пушкин, падая
[раненый Пушкин упал на шинель Данзаса, окровавленная подкладка хранится у него
до сих пор], сказал:
Je crois que j'ai la cuisse fracassйе [мне кажется, что у меня
раздроблена ляжка].
Секунданты бросились к нему, и, когда Дантес намеревался сделать то же,
Пушкин удержал его словами:
Attendez! je me sens assez de force pour tirer mon coup [подождите,
у меня еще достаточно сил, чтобы сделать свой выстрел].
Дантес остановился у барьера и ждал, прикрыв грудь правою рукою.
При падении Пушкина пистолет его попал в снег, и потому Данзас подал ему
другой.
Приподнявшись несколько и опершись на левую руку, Пушкин выстрелил.
Дантес упал.
На вопрос Пушкина у Дантеса, куда он ранен, Дантес отвечал:
Je crois que j'ai la balle dans la poitrine [я думаю, что я ранен в
грудь].
Браво! вскрикнул Пушкин и бросил пистолет в сторону.
Но Дантес ошибся: он стоял боком, и пуля, только контузив ему грудь,
попала в руку.
Пушкин был ранен в правую сторону живота; пуля, раздробив кость верхней
части ноги у соединения с тазом, глубоко вошла в живот и там остановилась.
Данзас с д'Аршиаком подозвали извозчиков и с помощью их разобрали
находившийся там из тонких жердей забор, который мешал саням подъехать к тому
месту, где лежал раненый Пушкин. Общими силами усадив его бережно в сани, Данзас
приказал извозчику ехать шагом, а сам пошел пешком подле саней, вместе с
д'Аршиаком; раненый Дантес ехал в своих санях за ними.
У Комендантской дачи они нашли карету, присланную на всякий случай бароном
Гекереном, отцом. Дантес и д'Аршиак предложили Данзасу отвезти в ней в город
раненого поэта. Данзас принял это предложение, но отказался от другого,
сделанного ему в то же время Дантесом предложения, скрыть участие его в дуэли.
Не сказав, что карета была барона Гекерена, Данзас посадил в нее Пушкина
и, сев с ним рядом, поехал в город. Во время дороги Пушкин держался довольно
твердо; но, чувствуя по временам сильную боль, он начал подозревать опасность
своей раны.
Пушкин вспомнил про дуэль общего знакомого их, офицера Московского полка
Щербачева, стрелявшегося с Дороховым, на которой Щербачев был смертельно ранен в
живот, и, жалуясь на боль, сказал Данзасу: "Я боюсь, не ранен ли я так, как
Щербачев". Он напомнил также Данзасу и о своей прежней дуэли в Кишиневе с
Зубовым. Во время дороги Пушкин в особенности беспокоился о том, чтобы по
приезде домой не испугать жены, и давал наставления Данзасу, как поступить,
чтобы этого не случилось.
Пушкин жил на Мойке, в нижнем этаже дома Волконского. У подъезда Пушкин
просил Данзаса выйти вперед, послать людей вынести его из кареты, и если жена
его дома, то предупредить ее и сказать, что рана не опасна. В передней люди
сказали Данзасу, что Натальи Николаевны не было дома, но, когда Данзас сказал
им, в чем дело, и послал их вынести раненого Пушкина из кареты, они объявили,
что госпожа их дома. Данзас чрез столовую, в которой накрыт уже был стол, и
гостиную пошел прямо без доклада в кабинет жены Пушкина. Она сидела с своей
старшей незамужней сестрой Александрой Николаевной Гончаровой. Внезапное
появление Данзаса очень удивило Наталью Николаевну, она взглянула на него с
выражением испуга, как бы догадываясь о случившемся.
Данзас сказал ей сколько мог покойнее, что муж ее стрелялся с Дантесом,
что хотя ранен, но очень легко.
Она бросилась в переднюю, куда в это время люди вносили Пушкина на руках.
Увидя жену, Пушкин начал ее успокаивать, говоря, что рана его вовсе не
опасна, и попросил уйти, прибавив, что, как только его уложат в постель, он
сейчас же позовет ее.
Она, видимо, была поражена и удалилась как-то бессознательно.
Между тем Данзас отправился за доктором. Сначала поехал к Арендту, потом к
Саломону; не застав дома ни того, ни другого, оставил им записки и отправился к
доктору Персону; но и тот был в отсутствии. Оттуда, по совету жены Персона,
Данзас поехал в Воспитательный дом, где, по словам ее, он мог найти доктора
наверное. Подъезжая к Воспитательному дому, Данзас встретил выходившего из ворот
доктора Шольца. Выслушав Данзаса, Шольц сказал ему, что он, как акушер, в этом
случае полезным быть не может, но что сейчас же привезет к Пушкину другого
доктора.
Вернувшись назад, Данзас нашел Пушкина в его кабинете, уже раздетого и
уложенного на диване; жена его была с ним. Вслед за Данзасом приехал и Шольц с
доктором Задлером [Задлер перед приездом к Пушкину только что успел перевязать
рану Дантеса]. Когда Задлер осмотрел рану и наложил компресс, Данзас, выходя с
ним из кабинета, спросил его, опасна ли рана Пушкина. "Пока еще ничего нельзя
сказать", отвечал Задлер. В это время приехал Арендт, он также осмотрел рану.
Пушкин просил его сказать ему откровенно: в каком он его находит положении, и
прибавил, что какой бы ответ ни был, он его испугать не может, по что ему
необходимо знать наверное свое положение, чтобы успеть сделать некоторые нужные
распоряжения.
Если так, отвечал ему Арендт, то я должен вам сказать, что рана ваша
очень опасна и что к выздоровлению вашему я почти не имею надежды.
Пушкин благодарил Арендта за откровенность и просил только не говорить
жене.
Прощаясь, Арендт объявил Пушкину, что по обязанности своей он должен
доложить обо всем случившемся государю.
Пушкин ничего не возразил против этого, но поручил только Арендту просить
от его имени государя не преследовать его секунданта.
Уезжая, Арендт сказал провожавшему его в переднюю Данзасу:
Штука скверная, он умрет.
По отъезде Арендта Пушкин послал за священником, исповедывался и
приобщался.
В это время один за другим начали съезжаться к Пушкину друзья его:
Жуковский, князь Вяземский, граф М. Ю. Вьельгорский, князь П. И. Мещерский, П.
А. Валуев, А. И. Тургенев, родственница Пушкина, бывшая фрейлина Загряжская; все
эти лица до самой смерти Пушкина не оставляли его дома и отлучались только на
самое короткое время.
Спустя часа два после своего первого визита Арендт снова приехал к Пушкину
и привез ему от государя собственноручную записку карандашом, следующего
содержания:
"Любезный друг Александр Сергеевич, если не суждено нам видеться на этом
свете, прими мой последний совет: старайся умереть христианином. О жене и детях
не беспокойся, я беру их на свое попечение" [записку эту Арендт взял с собою
обратно].
Арендт объявил Пушкину, что государь приказал ему узнать, есть ли у него
долги, что он все их
...Поділитися у соцмережах
