Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...арактерная в этом отношении
поправка: Пушкин зачеркнул слова "мой сосед" и написал вместо того "мой чудак",
а следующий стих:
Вошел в свой мирный кабинет. -
изменил так:
Вошел и отпер свой чердак.
Пушкин простер свою строгость до того, что лишил всяких индивидуальных
черт самый этот "чердак" или "чулан". В одной из ранних редакций читаем:
Вздохнув, он осмотрел чулан,
Постелю, пыльный чемодан.
И стол, бумагами покрытый,
И шкап, со всем его добром;
Нашел в порядке все: потом,
Дымком своей сигары сытый,
Разделся сам и лег в постель,
Под заслуженную шинель.
Ото всех этих сведений в окончательной редакции сохранилось только глухое
упоминание:
Живет в Коломне... -
да два сухих стиха:
Итак, домой пришед, Евгений
Стряхнул шинель, разделся, лег.
Даже в перебеленной рукописи, представленной на цензуру государю,
оставалось еще подробное описание мечтаний Евгения, вводившее читателя в его
внутренний мир и в его личную жизнь:
Жениться? Что ж? Зачем же нет?
И в самом деле? Я устрою
Себе смиренный уголок,
И в нем Парашу успокою.
Кровать, два стула, щей горшок.
Да сам большой... чего мне боле?
По воскресеньям летом в поле
С Парашей буду я гулять:
Местечко выпрошу; Параше
Препоручу хозяйство наше
И воспитание ребят...
И станем жить, и так до гроба
Рука с рукой дойдем мы оба,
И внуки нас похоронят.
Уже после просмотра рукописи царем и запрещения ее Пушкин выкинул и это
место, неумолимо отымая у своего Евгения все личные особенности, все
индивидуальные черты, как уже раньше отнял у него "прозванье".
Таков второй герой "петербургской повести" - ничтожный коломенский
чиновник, "бедный Евгений", "гражданин столичный",
Каких встречаете вы тьму,
От них нисколько не отличный
Ни по лицу, ни по уму.
/*В такой редакции эти стихи входят в одну из рукописей "Медного
Всадника". (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/
В начале "Вступления" Пушкин не нашел нужным назвать по имени своего
первого героя, так как достаточно о нем сказать "Он", чтобы стало ясно, о ком
речь. Введя в действие своего второго героя, Пушкин также не назвал его, находя,
что "прозванья нам его не нужно". Изо всего, что сказано в повести о Петре
Великом, нельзя составить определенного облика: все расплывается во что-то
громадное, безмерное, "ужасное". Нет облика и у "бедного" Евгения, который
теряется в серой, безразличной массе ему подобных "граждан столичных". Приемы
изображения того и другого, - покорителя стихий и коломенского чиновника, -
сближаются между собою, потому что оба они - олицетворения двух крайностей:
высшей человеческой мощи и предельного человеческого ничтожества.
3
"Вступление" повести изображает могущество самодержавия, торжествующего
над стихиями, и заканчивается гимном ему:
Красуйся, град Петров, и стой
Неколебимо, как Россия!
Две части повести изображают два мятежа против самовластия: мятеж стихий и
мятеж человека.
Нева, когда-то порабощенная, "взятая в плен" Петром, не забыла своей
"старинной вражды" и с "тщетной злобою" восстает на поработителя. "Побежденная
стихия" пытается сокрушить свои гранитные оковы и идет приступом на "стройные
громады дворцов и башен", возникших по манию самодержавного Петра.
Описывая наводнение, Пушкин сравнивает его то с военными действиями, то с
нападением разбойников:
Осада! приступ! Злые волны,
Как воры, лезут в окна...
Так злодей,
С свирепой шайкою своей,
В село ворвавшись, ловит, режет,
Крушит и грабит; вопли, скрежет,
Насилье, брань, тревога, вой!..
На минуту кажется, что "побежденная стихия" торжествует, что за нее сама
Судьба:
Народ
Зрит божий гнев и казни ждет.
Увы! все гибнет...
Даже "покойный царь", преемник оного покорителя стихий, приходит в
смятение и готов признать себя побежденным:
На балкон,
Печален, смутен, вышел он
И молвил: "С божией стихией
Царям не совладать"...
Однако среди всеобщего смятения есть Один, кто остается спокоен и
неколебим. Это Медный Всадник, державец полумира, чудотворный строитель этого
города. Евгений, верхом на мраморном льве. вперяет "отчаянные взоры" в ту даль,
где, "словно горы", "из возмущенной глубины", встают страшные волны. -
И обращен к нему спиною,
В неколебимой вышине,
Над возмущенною Невою,
Стоит с простертою рукою
Кумир на бронзовом коне.
В первоначальном наброске этого места у Пушкина было:
И прямо перед ним из вод
Возникнул медною главою
Кумир на бронзовом коне,
Неве мятежной /*Вариант: "безумной". (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/ в
тишине
Грозя недвижною рукою...
Но Пушкин изменил эти стихи. Медный Всадник презирает "тщетную злобу"
финских волн. Он не снисходит до того, чтобы грозить "мятежной Неве" своей
простертою рукою.
Это первое столкновение бедного Евгения и Медного Всадника. Случай сделал
так, что они остались наедине, двое на опустелой площади, над водой,
"завоевавшей все вокруг", - один на бронзовом коне. другой на звере каменном.
Медный Всадник с презрением "обращен спиною" к ничтожному человечку, к одному из
бесчисленных своих подданных, не. видит, не замечает его. Евгений, хотя его
отчаянные взоры и наведены недвижно "на край один", не может не видеть кумира,
возникшего из вод "прямо перед ним".
Медный Всадник оказывается прав в своем презрении к "тщетной злобе"
стихии. То было просто "наглое буйство", разбойничье нападение.
...насытясь разрушеньем
И наглым буйством утомясь,
Нева обратно повлеклась,
Своим любуясь возмущеньем
И покидая с небреженьем
Свою добычу...
(Так) грабежом отягощенны,
Боясь погони, утомленны,
Спешат разбойники домой,
Добычу по пути роняя.
Всего через день уже исчезли следы недавнего мятежа:
Утра луч
Из-за усталых, бледных туч
Блеснул над тихою столицей,
И не нашел уже следов
Беды вчерашней...
В порядок прежний все вошло.
Но мятеж стихий вызывает другой мятеж: человеческой души. Смятенный ум
Евгения не переносит "ужасных потрясений", пережитых им, - ужасов наводнения и
гибели его близких. Он сходит с ума, становится чужд свету, живет, не замечая
ничего вокруг, в мире своих дум, где постоянно раздается "мятежный шум Невы и
ветров". Хотя Пушкин и называет теперь Евгения "несчастным", но все же дает
понять, что безумие как-то возвысило, облагородило его. В большинстве редакций
повести Пушкин говорит о сумасшедшем Евгении -
он оглушен
Был чудной внутренней тревогой.
/*Так читаются эти стихи и в беловой рукописи, представленной на просмотр
государю. (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/
И вообще во всех стихах, посвященных "безумному" Евгению, есть особая
задушевность, начиная с восклицания:
Но бедный, бедный мой Евгений!
/*В один год с "Медным Всадником" написаны стихи "Не дай мне бог сойти с
ума", где Пушкин признается, что и сам "был бы рад" расстаться с разумом своим.
(Примеч. В. Я. Брюсова.)*/
Проходит год, наступает такая же ненастная осенняя ночь, какая была перед
наводнением, раздается кругом тот же "мятежный шум Невы и ветров", который
всечасно звучит в думах Евгения. Под влиянием этого повторения безумец с особой
"живостью" вспоминает все пережитое и тот час, когда он оставался "на площади
Петровой" наедине с грозным кумиром. Это воспоминание приводит его на ту же
площадь; он видит и каменного льва, на котором когда-то сидел верхом, и те же
столбы большого нового дома и "над огражденною скалою"
Кумир на бронзовом коне.
"Прояснились в нем страшно мысли", говорит Пушкин. Слово "страшно" дает
понять, что это "прояснение" не столько возврат к здравому сознанию, сколько
некоторое прозрение/* "Страшно прояснились" - в окончательной редакции; в более
ранних редакциях: "странно прояснились", что еще усиливает даваемый нами этому
месту смысл. (Примеч. В. Я. Брюсова.) */. Евгений в "кумире" внезапно признает
виновника своих несчастий,
Того, чьей волей роковой
Над морем город основался.
Петр, спасая Россию, подымая ее на дыбы над бездной, ведя ее своей "волей
роковой", по им избранному пути, основал город "над морем", поставил башни и
дворцы в топи болот. Через это и погибло все счастье, вся жизнь Евгения, и он
влачит свой несчастный век получеловеком, полузверем. А "горделивый истукан" попрежнему
стоит, как кумир, в темной вышине. Тогда в душе безумца рождается мятеж
против насилия чужой воли над судьбой его жизни, "Как обуянный силой черной", он
припадает к решетке и, стиснув зубы, злобно шепчет свою угрозу державцу
полумира:
"Добро, строитель чудотворный! Ужо тебе!"
Пушкин не раскрывает подробнее угрозы Евгения. Мы так и не знаем, что
именно хочет сказать безумец своим "Ужо тебе!". Значит ли это, что "малые",
"ничтожные" сумеют "ужо" отомстить за свое порабощение, унижение "героем"? Или
что безгласная, безвольная Россия подымет "ужо" руку на своих властителей, тяжко
заставляющих испытывать свою роковую волю? Ответа нет, /*Как известно "Медный
Всадник" был напечатан впервые не в том виде, как он написан Пушкиным. Это
подало повод к легенде, будто Пушкин вложил в уста Евгения перед "горделивым
истуканом" какой-то особо резкий монолог, который не может появиться в русской
печати. Кн. П. П. Вяземский в своей брошюре "Пушкин по документам Остафьевского
архива" сообщил как факт, будто в чтении повести самим Пушкиным потрясающее
впечатление производил монолог обезумевшего чиновника перед памятником Петра,
заключавший в себе около тридцати стихов, в которых "слишком знергически звучала
ненависть к европейской цивилизации". "Я помню, - продолжал кн. П. П. Вяземский,
- впечатление, произведенное им на одного из слушателей, А. О. Россетти, и мне
как будто помнится, он уверял меня, что снимет копию для будущего времени".
Сообщение кн. П. П. Вяземского должно признать совершенно вздорным. В рукописях
Пушкина нигде не сохранилось ничего, кроме тех слов, которые читаются теперь в
тексте повести. Самое резкое выражение, какое вложил Пушкин в уста своего героя,
это - "Ужо тебе!" или "Уже тебе!", согласно с правописанием подлинника. Кроме
того, "ненависть к европейской цивилизации" вовсе не вяжется со всем ходом
рассказа и с основной идеей повести. (Примеч. В. Я. Брюсова.) */ и самой
неопределенностью своих выражений Пушкин как бы говорит, что точный смысл упрека
неважен. Важно то, что малый и ничтожный, тот, кто недавно сознавался смиренно,
что "мог бы бог ему прибавить ума", чьи мечты не шли дальше скромного пожелания:
"местечко выпрошу", внезапно почувствовал себя равным Медному Всаднику, нашел в
себе силы и смелость грозить "державцу полумира".
Характерны выражения, какими описывает Пушкин состояние Евгения в эту
минуту:
Чело
К решетке хладной прилегло,
Глаза подернулись туманом,
По сердцу пламень пробежал,
Вскипела кровь...
Торжественность тона, обилие славянизмов ("чело", "хладной", "пламень")
показывают, что "черная сила", которой обуян Евгений, заставляет относиться к
нему иначе, чем раньше. Это уже не "наш герой", который "живет в Коломне, где-то
служит"; это соперник "грозного царя", о котором должно говорить тем же языком,
как и о Петре.
И "кумир", остававшийся стоять недвижно над возмущенною Невою, "в
неколебимой вышине", не может с тем же презрением отнестись к угрозам "бедного
безумца". Лицо грозного царя возгорается гневом; он покидает свое гранитное
подножие и "с тяжелым топотом" гонится за бедным Евгением. Медный Всадник
преследует безумца, чтобы ужасом своей погони, своего "тяжело-звонкого скаканья"
заставить его смириться, забыть все, что мелькнуло в его уме в тот час, когда
"прояснились в нем страшно мысли".
И во всю ночь, безумец бедный
Куда стопы ни обращал,
За ним повсюду Всадник Медный
С тяжелым топотом скакал.
Медный Всадник достигает своей цели: Евгений смиряется. Второй мятеж
побежден, как и первый. Как после буйства Невы "в порядок прежний все вошло".
Евгений снова стал ничтожнейшим из ничтожных, и весною его труп, как труп
бродяги, рыбаки похоронили на пустынном острову, "ради бога".
В первой юности Пушкин примыкал к либеральному политическому движению
своей эпохи. Он был в дружеских отношениях со многими декабристами.
"Возмутительные" (по тогдашней терминологии) стихи были одной из главных причин
его ссылки на юг. В сущности, политические идеалы Пушкина всегда были умеренны.
В самых смелых своих стихотворениях он повторял неизменно:
Владыки, вам венец и трон
Дает закон, а не природа!
В таких стихотворениях, как "Вольность", "Кинжал", "Андрей Шенье", Пушкин
раздает самые нелестные эпитеты "бесславным ударам", "преступной секире",
"исчадью мятежа" (Марат), "ареопагу остервенелому" (революционный трибунал 1794
г.). Но все-таки в ту эпоху, под влиянием общего брожения, он еще готов был
воспевать "последнего судию позора и обиды, карающий кинжал" и верить, что над
"площадью мятежной" может взойти
...день великий, неизбежный
Свободы яркий день...
Однако в середине 20-х годов, еще до события 14 декабря, в политических
воззрениях Пушкина совершился определенный переворот. Он разочаровался в своих
революционных идеалах. На вопрос о "свободе" он начал смотреть не столько с
политической, сколько с философской точки зрения. Он постепенно пришел к
убеждению, что "свобода" не может быть достигнута насильственным изменением
политического строя, но будет следствием духовного воспитания человечества.
/*Эволюция политических воззрений Пушкина, схематически намеченная нами, более
подробно прослежена в статье Александра Слонимского - "Пушкин и декабрьское
движение" (т. II, стр. 503). (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/ Эти взгляды и положены
в основу "Медного Всадника". Пушкин выбрал своим героем самого мощного из всех
самодержцев, какие когда-либо восставали на земле. Это - исполин-чудотворец,
полубог, повелевающий стихиями. Стихийная революция не страшит его, он ее
презирает. Но когда восстает на него свободный дух единичного человека,
"державец полумира" приходит в смятение. Он покидает свою "огражденную скалу" и
всю ночь преследует безумца, только бы своим тяжелым топотом заглушить в нем
мятеж души.
"Медный Всадник", действительно, ответ Пушкина на упреки Мицкевича в
измене "вольнолюбивым" идеалам юности. "Да, - как бы говорит Пушкин, - я не верю
больше в борьбу с деспотизмом силами стихийного мятежа; я вижу всю его
бесплодность. Но я не изменил высоким идеалам свободы. Я по-прежнему уверен, что
не вечен "кумир с медною главой", как ни ужасен он в окрестной мгле, как ни
вознесен он "в неколебимой вышине". Свобода возникнет в глубинах человеческого
духа, и "огражденная скала" должна будет опустеть".
II
ВОЗНИКНОВЕНИЕ И СОСТАВ ПОВЕСТИ
Анненков предполагает, что "Медный Всадник" составлял вторую половину
большой поэмы, задуманной Пушкиным ранее 1833 года и им не конченной. Отрывок из
первой половины этой поэмы Анненков видит в "Родословной моего героя". Однако у
нас нет оснований принять такое предположение.
Ни в бумагах Пушкина, ни в его письмах до 1833 года нет никаких указаний
на задуманную им большую поэму, в которую "Медный Всадник" входил бы как часть.
Достаточно веские доводы позволяют думать, что к работе над "Медным Всадником"
толкнули Пушкина сатиры Мицкевича, с которыми мог он познакомиться не раньше
конца 1832 года. /*См. предыдущую статью. (Примеч. В. Я. Брюсова). */ Если и
существовал у Пушкина раньше 1833 года замысел поэмы, имевшей что-то общее с
"Медным Всадником", то только в самых общих чертах. Так, в одном из набросков
"Вступления" Пушкин говорит, что мысль описать петербургское наводнение 1824
года явилась у него под впечатлением первых рассказов об нем. Пушкин даже
намекает, что видел в этом как бы свой долг, - долг поэта перед "печальными
сердцами" своих современников:
Была ужасная пора!
Об ней начну повествованье.
Давно, когда я в первый раз
Услышал грустное преданье,
Сердца печальные, для вас
Тогда же дал я обещанье
Стихам поверить свой рассказ.
Что касается "Родословной моего героя", то свидетельство рукописей не
оставляет сомнения в ее происхождении. Это - часть "Медного Всадника",
выделенная из его состава и обработанная как отдельное целое. В первоначальных
набросках "Родословная моего героя" была именно родословной позднейшего "бедного
Евгения", но Пушкин скоро убедился, что эти строфы нарушают стройность повести,
и исключил их. Позднее он сделал из них самостоятельное произведение, дающее
родословную некоторого героя, не героя той или иной повести, но "героя"
вообще. Кроме того, "Медный Всадник" - создание настолько законченное, его идея
настолько полно выражена, что никак нельзя считать "петербургскую повесть"
частью какого-то более обширного целого.
Написан "Медный Всадник" в Болдине, где Пушкин после поездки на Урал
провел около полутора месяца, с 1 октября 1833 года по середину ноября. Под
одним из первых набросков повести есть помета: "6 октября"; под первым списком
всей повести: "30 октября". Таким образом, все создание повести заняло меньше
месяца.
Можно, однако, не без вероятности допустить, что мысль написать "Медного
Всадника" возникла у Пушкина раньше его приезда в Болдино. Вероятно, и некоторые
наброски уже были сделаны в Петербурге, - например те, которые написаны не в
тетрадях, а на отдельных листах (таков отрывок "Над Петербургом омраченным...").
У нас есть свидетельство, что по пути на Урал Пушкин думал о наводнении 1824
года. По поводу сильного западного ветра, застигшего его в дороге, он писал жене
(21 августа) : "Что было с вами, петербургскими жителями? Не было ли у вас
нового наводнения? что, если и это я прогулял? досадно было бы".
Из Болдина Пушкин почти никому, кроме своей жены, не писал. С женой же о
своих стихах он говорил только как о доходной статье и притом непременно тоном
шутки. Поэтому из болдинских писем Пушкина мы ничего не узнаем о ходе его работы
над "петербургской повестью". II октября он сообщал: "Я пишу, я в хлопотах". 21
октября: "Я работаю лениво, через пень колоду валю. Начал многое, но ни к чему
нет охоты; бог знает, что со мной делается. Старам стала и умом плохам". 30
октября: "Недавно расписался и уже написал пропасть". 6 ноября: "Я привезу тебе
стишков много, но не разглашай этого, а то альманашники заедят меня". Самое
заглавие "Медного Всадника" здесь не названо, и общий тон шутки не позволяет
отнестись с доверием к признанию Пушкина, будто во время работы над повестью у
него "ни к чему не было охоты".
Обращаясь к рукописям, мы видим, что повесть стоила Пушкину громадного
труда. Каждый ее отрывок, каждый ее стих, прежде чем облечься в свою
окончательную форму, являлся в нескольких - иногда до десяти - видоизменениях.
Из первоначальных черновых набросков, где еще недостает многих связующих частей,
Пушкиным, в особой тетради, был сделан первый свод всей повести. Этот свод,
помеченный "30 октября", является второй редакцией повести, так как в нем многое
изменено, сравнительно с первыми набросками. Этот список покрыт новыми
поправками. дающими третью редакцию. Она дошла до нас также в собственноручном
пушкинском списке, сделанном для представления повести государю. Наконец, уже в
этом беловом списке (и притом после запрещения повести "высочайшей цензурой")
Пушкиным тоже сделан ряд изменений, целые отрывки выкинуты, многие выражения и
целые стихи заменены другими и т. д. Таким образом, ныне печатаемый текст надо
считать четвертой редакцией повести.
Чтобы дать понятие о работе, затраченной Пушкиным на "Медного Всадника",
достаточно сказать, что начало первой части известно нам в шести, вполне
обработанных, редакциях. Уже одна из первых кажется настолько законченным
созданием, что почти заставляет жалеть о строгости "взыскательного" художника,
опустившего из нее многие черты:
Над Петербургом омраченным
Осенний ветер тучи гнал.
Нева, в теченьи возмущенном,
Шумя, неслась. Угрюмый вал,
Как бы проситель беспокойный,
Плескал в гранит ограды стройной
Широких невских берегов.
Среди бегущих облаков
Луны совсем не видно было.
Огни светилися в домах,
На улице взвивался прах
И буйный вихорь выл уныло,
Клубя подол сирен ночных
И заглушая часовых.
Фабула "Медного Всадника" принадлежит Пушкину, но отдельные эпизоды и
картины повести созданы не без постороннего влияния.
Мысль первых стихов "Вступления" заимствована из статьи Батюшкова
"Прогулка в Академию художеств" (1814). "Воображение мое, - пишет Батюшков, -
представило мне Петра, который в первый раз обозревал берега дикой Невы, ныне
столь прекрасные... Великая мысль родилась в уме великого человека. Здесь будет
город, сказал он, чудо света. Сюда призову все художества, все искусства. Здесь
художества, искусства, гражданские установления и законы победят самую природу.
Сказал - и Петербург возник из дикого болота". Стихи "Вступления" повторяют
некоторые выражения этого места почти буквально.
Перед началом описания Петербурга Пушкин сам делает примечание: "См. стихи
кн. Вяземского к графине З - ой". В этом стихотворении кн. Вяземского ("Разговор
7 апреля 1832 года"), действительно, находим несколько строф, напоминающих
описание Пушкина:
Я Петербург люблю с его красою стройной,
С блестящим поясом роскошных островов,
С прозрачной ночью - дня соперницей беззнойной,
И с свежей зеленью младых его садов... и т. д.
Кроме того, на описании Пушкина сказалось влияние двух сатир Мицкевича:
"Przedmiescia stolicy" и "Petersburg". Проф. Третьяк/*См. предыдущую статью. Мы
и здесь пользуемся изложением г. С. Браиловского. (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/
доказал, что Пушкин почти шаг за шагом следует за картинами польского поэта,
отвечая на его укоры апологией северной столицы. Так, например, Мицкевич смеется
над тем. что петербургские дома стоят за железными решетками; Пушкин возражает:
(Люблю)
Твоих оград узор чугунный.
Мицкевич осуждает суровость климата Петербурга: Пушкин отвечает:
Люблю зимы твоей жестокой
Недвижный воздух и мороз.
Мицкевич презрительно отзывается о северных женщинах, белых, как снег,
румяных, как раки; Пушкин славит -
Девичьи липа ярче роз
и т. д.
Есть аналогия между изображением "кумира" в "Медном Всаднике" и описанием
той же статуи в сатире Мицкевича "Pomnik Piotra Wieikiego".
Образ оживленной статуи мог быть внушен Пушкину рассказом М. Ю.
Вьельгорского о некоем чудесном сне. В 1812 году государь, опасаясь
неприятельского нашествия, предполагал увезти из Петербурга памятник Петра, но
его остановил кн. А. И. Голицын, сообщив, что недавно один майор видел дивный
сон: будто Медный Всадник скачет по улицам Петербурга, подъезжает ко дворцу и
говорит государю: "Молодой человек! До чего ты довел мою Россию! Но покамест я
на месте, моему городу нечего опасаться". Впрочем, тот же образ мог быть
подсказан и эпизодом со статуей командора в "Дон Жуане".
Описание наводнения 1824 года составлено Пушкиным по показаниям очевидцев,
так как сам он его не видел. Он был тогда в ссылке, в Михайловском. /*Получив
первые известия о бедствии, Пушкин сначала отнесся к нему полушутливо и в письме
к брату допустил даже по поводу наводнения остроту довольно сомнительного
достоинства. Однако, узнав ближе обстоятельства дела, совершенно переменил
суждение и, в другом письме к брату, писал: "Этот потоп с ума мне нейдет: он
вовсе не так забавен, как с первого взгляда кажется. Если тебе вздумается помочь
какому-нибудь нещастному, помогай из онегинских денег, но прошу без всякого
шума". (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/ Белинский писал: "Картина наводнения
написана у Пушкина красками, которые ценою жизни готов бы был купить поэт
прошлого века, помешавшийся на мысли написать эпическую поэму Потоп... Тут не
знаешь, чему больше дивиться, громадной ли грандиозности описания или его почти
прозаической простоте, что вместе взятое доходит до величайшей поэзии". Однако
сам Пушкин заявил в предисловии, что "подробности наводнения заимствованы из
тогдашних журналов", и прибавил: "любопытные могут справиться с известием,
составленным В. Н. Берхом".
Справляясь с книгой Берха ("Подробное историческое известие о всех
наводнениях, бывших в С.-Петербурге"), приходится признать, что описание
Пушкина, при всей его яркости, действительно "заимствовано". Вот, например, что
рассказывает Берх: "Дождь и проницательный холодный ветер с самого утра
наполняли воздух сыростью... С рассветом... толпы любопытных устремились на
берега Невы, которая высоко воздымалась пенистыми волнами и с ужасным шумом и
брызгами разбивала их о гранитные берега... Необозримое пространство вод
казалось кипящею пучиною... Белая пена клубилась над водными громадами,
которые, беспрестанно увеличиваясь, наконец, яростно устремились на берег...
Люди спасались, как могли". И далее: "Нева, встретив препятствие в своем
течении, возросла в берегах своих, наполнила каналы и через подземные трубы
хлынула в виде фонтанов на улицы. В одно мгновение вода полилась через края
набережных".
Все основные черты этого описания повторены Пушкиным, частью в
окончательной редакции повести, частью в черновых набросках.
...дождь унылой
В окно стучал, и ветер выл.
По утру над ее брегами
Теснился толпами народ,
Любуясь брызгами, горами
И пеной разъяренных вод.
Нева бродила, свирепела,
Приподымалась и кипела,
Котлом клокоча и клубясь.
Нева всю ночь
Рвалася к морю, против бури
И спорить стало ей не в мочь!
И вот от их/*Не совсем понятно, к чему относится слово "их", как здесь,
так и в соответственном месте окончательной редакции:
...Рвалася к морю против бури,
Не одолев их мощной дури.
Вероятно, Пушкин имел в виду "море" и "бурю", или "ветры", о которых
сказано дальше: Но силой ветров от залива Перегражденная Нева...
Кстати, во всех изданиях до сих пор печаталось "ветра" вместо "ветров"
(как читается во всех рукописях). (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/ свирепой дури
Пошла клокоча и клубясь.
И вдруг, как тигр остервенясь,
Через железную ограду
Волнами хлынула по граду.
Перед нею
Все побежало, все вокруг
Вдруг опустело... Воды вдруг
Втекли в подземные под
...Поділитися у соцмережах
