Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...ирание их должно быть оправдано их необходимостью для построения какого-то
синтетического целого.
Но оставляя даже совершенно в стороне этот вопрос: не находится ли само
"пушкиноведение" в известном смысле в критическом состоянии, требующем некоего
раздумья и проверки? - и предоставляя ему свободу бесконечно пополняться и идти
вперед на избранном им пути, надо отчетливо осознать, что "пушкиноведение"
совсем не совпадает с познанием Пушкина, а есть лишь подсобная для последнего
область знания - примерно так же, как "природоведение" есть подсобный или
подготовительный путь к "естествознанию". В самом деле, в чем собственно
заключается то, что называется "пушкиноведением"? По меньшей мере на три
четверти оно состоит из исследований биографического, текстологического и
библиографического содержания. Уже гораздо меньшая доля приходится на
исследования историко-литературные. Критико-эстетические исследования поэзии
Пушкина (если оставить в стороне мало ценную популярную и учебную литературу в
этой области), можно сказать, уже почти тонут в океане остального пушкиноведения
и во всяком случае далеко отстали от других отраслей последнего. И, наконец,
исследование духовного содержания творчества и личности Пушкина и его значения,
как в перспективе общечеловеческой духовной жизни, так и в русском самосознании,
существует вообще лишь в первых, естественно еще несовершенных зачатках; можно
сказать, что оно только едва началось, и что к нему еще совсем не замечается
серьезного интереса в русской мысли.
В этом последнем факте надо отдать себе полный и ясный отчет и оценить все
его значение; несмотря на богатое развитие "пушкиноведения", несмотря на
всеобщее признание Пушкина величайшим, несравненным русским гением, в русском
сознании господствует доселе какое-то равнодушное, отчасти даже
пренебрежительное отношение к Пушкину. Настоящие ценители Пушкина, люди,
постоянно перечитывающие его творения, знающие его письма и дошедшие до нас
суждения - люди, для которых Пушкин есть - употребляя термин Мережковского"вечный
спутник", источник жизненной мудрости- суть в русском обществе доселе
лишь какие-то чудаки и одиночки. Высказанное без малого 40 лет тому назад
суждение Мережковского сохраняет свою силу и доселе: тень писаревского отношения
к Пушкину еще продолжает витать в русском общественном сознании. Все охотно
готовы нести дешевую, условную дань уважения гениальности Пушкина, как "чистого
поэта", и этим откупаются от необходимости познавать его и интересоваться им 1.
Отчасти в этом, конечно, сказывается роковая судьба всех гениев, получивших
всеобщее признание: они постепенно становятся "классиками" в дурном, школьном
смысле слова - творения их становятся предметом обязательного школьного
обучения, их бессознательно и безотчетно "зубрят" наизусть, ими, как однажды
выразился Блок, "мучают ни в чем неповинных ребят"; они легко набивают оскомину,
и именно поэтому в зрелом возрасте трудно восстановить непосредственное и
внимательное отношение к ним. Но отчасти это есть все же своеобразная судьба
именно одного Пушкина. Не касаясь здесь более глубоких духовных причин этого
невнимания к Пушкину, достаточно указать на одну его причину, лежащую в самом
характере поэтического и духовного творчества Пушкина. Дух и мысль Пушкина
находят в его поэзии и в его поэтических суждениях такую наивнонепосредственную,
простодушную, непритязательную форму, которая легко скользит
по нашему сознанию и лишь с трудом проникает вглубь. Это связано с глубоко
национальным характером пушкинского гения. Муза Пушкина - не только муза ег
о поэзии, но и "муза" его мысли и духовной жизни-есть настоящая русская муза: ее
истинная духовная глубина, ее великая и серьезная жизненная мудрость проникнута
той простотой, безыскусственностью, непосредственностью, которая образует
невыразимое своеобразие русского духа. Она очаровывает, обвораживает своей
эстетической прелестью, своей нравственной правдивостью, но именно поэтому мы
как-то не склонны брать ее всерьез. И особенно не склонен оценить по достоинству
эту простушку тот другой, весьма распространенный, тип русского духа, который,
переобремененный "проблемами миросозерцания", отличается, напротив, какой-то
угрюмой серьезностью, тяжеловесностью, духовной напряженностью и угловатостью.
Этот "семинарский" русский дух, столь типичный для русских нигилистов и
"принципиальных" людей второй половины 19-го века, образующий в известном смысле
самое существо русского "интеллигента", жив еще доселе среди нас - существенно
изменилось, быть может, его содержание, круг его идей, но самая духовная форма
осталась в общем прежней, и эта форма прямо противоположна той "благородной
простоте", которую Пушкин не только проповедовал, но и воплощал в своем
творчестве и в своей духовной личности.
Как бы то ни было, если мы не только на словах, но и на деле признаем
Пушкина величайшим русским гением, величайшим представителем русского духа, то
пора, наконец, приступить к серьезному и внимательному познанию духовного мира
этого гения. Это есть прежде всего просто задача русского национального
самосознания: ибо гений есть, конечно, наилучший, наиболее адекватный выразитель
самой субстанции национального духа. И, с другой стороны, так как ценность
национального начала в том и заключается, что оно есть прирожденная нам,
естественная и непосредственная для нас, своеобразная форма общечеловеческой
духовной жизни, общечеловеческих и вечных начал духовного бытия, - то познание
Пушкина, сверх его ценности для национального самопознания, нужно для познания
самой правды, для углубления и просветления основ нашей духовной жизни. Пушкин
есть, коротко говоря, наш ближайший и естественный учитель мудрости. Это
провозгласил впервые Достоевский в своей знаменитой пушкинской речи более
полвека тому назад, эту мысль настойчиво развивал Мережковский в своей статье
о Пушкине в "Вечных спутниках", которая есть, быть может, доселе самое
значительное из всего, что сказано о Пушкине, и этот же призыв повторил еще
сравнительно недавно Гершензон в статье "Мудрость Пушкина", которая, несмотря
на почти невыносимую искусственность и нарочитость положительной конструкции,
ценна своим любовно-внимательным отношением к духовной сокровищнице пушкинского
творчества. И это приходится повторять и теперь.
Общая задача познания Пушкина есть, таким образом, отличная от основных,
господствующих тем пушкиноведения, задача познания духовного мира Пушкина, во
всей широте, сложности и проблематике этого предмета. Предлагаемый этюд не
ставит своей задачей не только исчерпать, но и наметить основное содержание
этого духовного мира. Мы хотим лишь высказать некоторые общие соображения о
путях и задачах "познания Пушкина" в указанном смысле, представить
методологически вступительные указания, необходимые для дальнейших исследований
по существу.
I
Пушкин-не только величайший русский поэт, но и истинно великий мыслитель.
Отрицать этот факт (который был очевиден наиболее чутким современникам Пушкина)
теперь, когда наследие пушкинского творчества более или менее приведено в
известность, можно только при указанном выше пренебрежительном, невнимательном
отношении к его творчеству. Если бы до нас не дошло ни одно поэтическое
произведение Пушкина, и мы могли судить о Пушкине только по его письмам,
прозаическим работам и наброскам и по достоверно переданным нам устным
высказываниям, то этого материала, при внимательном отношении к нему, было бы
достаточно, чтобы признать Пушкина самым замечательным русским умом 19-го века и
подтвердить суждение Николая 1 о нем как об "умнейшем человеке России". В
центре его размышлений стоит, конечно, эстетика и поэтика, литературная критика
и история литературы, к которым примыкают идеи в области филологии и
лингвистики. Эта область его умственного творчества достаточно известна-хотя и
она отнюдь не достаточно изучена. Но Пушкин, не будучи ни в каком отношении
типом ученого "специалиста", не ограничивался и познанием области словесного
творчества. Пушкин был одновременно изумительным по силе и проницательности
историческим и политическим мыслителем, и даже "социологом". Достаточно
напомнить об его мыслях по русской и западной истории, об его совершенно
своеобразных и проницательных политических воззрениях, об его критике
историософской концепции Чаадаева, об его позиции в (предвосхищенном им) споре
между западниками и славянофилами, об его идеях в области общих закономерностей
общественно-политической жизни. Вряд ли кто решится утверждать, что эти
общественно-политические, исторические и историософские идеи Пушкина изучены
достаточно внимательно и основательно; доселе русские мыслители гораздо меньшего
масштаба привлекали к себе гораздо больше внимания исследователей русской
духовной культуры, чем Пушкин. Здесь испытываешь потребность сразу же высказать
оценочное суждение: история русских иллюзий и фа
нтазий, русских заблуждений, изучена гораздо более внимательно и основательно,
чем история русской здравой мысли, воплощенной прежде всего в Пушкине.
Но и этим не только не исчерпана, но даже не выражена сколько-нибудь
адекватно сфера умственного творчества Пушкина, не обрисована физиономия его как
мыслителя. Истинная сфера его мысли есть в общем смысле слова духовная жизнь
человека, а истинное существо его мысли ближайшим образом выражается в том, что
он - не мыслитель, как мастер отвлеченного познания, а мыслитель-мудрец.
Основное свойство его мысли заключается в ее жизненной проницательности. Его
исторические, политические и историософские мысли и обобщения укладываются
непосредственно в общие рамки его жизненной мудрости, примыкают к его
наблюдениям над человеком и его судьбой вообще. Его замечания на основные,
вечные темы человеческой жизни - мысли о женщинах, о любви, браке и семье, о
дружбе, об уединении и общении, его этические размышления, его глубоко
своеобразные и прочувствованные религиозные идеи образуют почти неисчерпаемую
сокровищницу исключительно ценных, гениально умных идей. И притом эти мысли,
выраженные всегда лаконически кратко, часто лишь бегло намеченные, всегда
изумительно просты, живы, конкретны и трезвы. Этот ум - по основной своей
природе, конечно, чистый поэт, который в качестве поэта дерзал утверждать, что
"тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман", - в своих "прозаических"
суждениях о действительности чужд и следа обычной беспомощности или наивности
поэта и мечтателя. Напротив, его мысль всегда остра, проницательна и трезва,
полна истинно русского здравого смысла, в простом, "прозаическом" смысле
правдива и метка, обладает всеми качествами добросовестно-строгого, никакими
предрасположениями незамутненного эмпирического познания. "Мой милый, - пишет он
однажды (1825) Бестужеву в споре с ним о положении писателей в России - ты поэт,
и я поэт, но я сужу прозаически, и чуть ли не от этого более прав".
Именно в силу этой трезвости и жизненной мудрости своей мысли, Пушкин ни в
малейшей мере не есть "систематический мыслитель", "теоретик". Всякое
"философствование", всякое оторванное от конкретности "умозрение" ему чуждо и
ненавистно. О нем можно было бы сказать то же, что Гете сказал о самом себе,
именно, что он был лишен особого органа для "философии" - и притом на том же
основании: на основании прирожденного, инстинктивного сознания, что всякая
теория "сера" по сравнению с "златым древом жизни". "Видит Бог, как я ненавижу и
презираю немецкую метафизику", пишет он Дельвигу из Москвы в ответ на упрек, что
он сблизился с московскими "любомудрами"; и Погодин отмечает в то же время в
своем дневнике, что "Пушкин декламировал против философии". С тонкой и
убийственной иронией над рационализмом философского склада ума он делает запись:
"Все, что превышает геометрию, превышает нас", сказал Паскаль -и вследствие того
написал свои философские мысли" 2.
Идеи Пушкина - всегда простые фиксации интуиций, жизненных узрений, как бы
отдельные молнии мысли, внезапно озаряющие отдельные области, стороны
реальности. При характеристике мысли Пушкина невольно навязывается и здесь один
термин Гете: термин "предметного мышления". Под ним, как известно,
подразумевается мышление, которое никогда не удаляется от конкретной полноты
реальности, никогда не поддается искушению подменить ее отвлеченными,
упрощающими схемами и систематически-логическими связями.
Вследствие этой простоты, жизненности и непритязательности своих мыслей,
Пушкин имеет возможность включить их в свою поэзию, без всякого ущерба для ее
чистой художественности, без опасения - обременить ее тяжеловесным легкомыслием.
Странная вещь! Казалось бы, содержание поэзии Пушкина достаточно хорошо всем нам
известно, и здесь нет ни надобности, ни возможности открывать новые "Америки". А
между тем, если высказываешь утверждение, что поэзия Пушкина насквозь насыщена
мыслями, что она для нас - не только источник художественного наслаждения, но и
истинная сокровищница жизненной мудрости, то это утверждение (уже настойчиво и
убедительно неоднократно высказанное - и Тургеневым, и Достоевским, и
Мережковским, и Гершензоном) и поныне звучит парадоксом и встречает недоверие.
Пушкину слишком на слово поверили в его утверждение, что "поэзия, прости
Господи, должна быть глуповатой". В этом суждении выражено, однако, лишь
эстетическое отрицание тяжеловесного дидактизма в поэзии, переобремененности
поэзии педантическими рассуждениями. "Рассуждений" и "теорий" в поэзии Пушкина
действительно не найти; но размышлений, интуитивных мыслей - во всех
психологических оттенках, начиная от отдельных блесток остроумия и кончая
глубоким и тихим раздумьем, нравственным и религиозным, - в поэзии Пушкина
бесконечно много. В ней, конечно, нет ни тяжеловесно-угрюмой философской
рефлексии Боратынского, ни напряженной страстности метафизических умозрений
Тютчева. Пушкин мыслит на свой лад - так просто, трезво и непритязательно,
настолько жизненно-имманентно, как бы из нутра самой жизни, и потому и настолько
поэтично, что глубина и ценность его мысли легко ускользают от внимания.
Нетрудно показать на основании собственных признаний Пушкина, что поэзия и
мысль для него составляли неразрывное единство.
Он не любит "Дум" Рылеева за их непоэтический дидактизм, за то, что они
"целят, да все невпопад", и иронически производил слово "думы" от немецкого
слова dumm. Но он исключительно высоко-может быть, даже чрезмерно высоко! -
ценил стихи Боратынского, и именно потому, что Боратынский "всегда мыслит". Он
не может понять "премудрого немца Клопштока", ненавидит всех, "которые на свете
писали слишком мудрено, то есть и хладно и темно, что очень стыдно и грешно", но
он восхищается Шекспиром и почитает Гете и с презрением говорит о "стихе без
мысли в песне модной". В юношеском послании к Жуковскому он говорит о
"сладострастье высоких мыслей и стихов". О своем поэтическом вдохновении он
говорит: "и сладостно мне было жарких дум уединенное волненье". В другом,
более подробном описании поэтического вдохновения ("Осень") говорится, что
"лирическое волнение" творческой души, ищущей, "как во сне", "излиться наконец
свободным проявленьем", разрешается встречей между мыслями и рифмами: "мысли в
голове волнуются в отваге, и рифмы легкие навстречу им бегут". Его завет поэту
- дорогою свободною идти, куда влечет его свободный ум, "совершенствуя плоды
свободных дум", и смысл его собственной жизни среди печали, труда и горя-"жить,
чтоб мыслить и страдать". И точно так же поэт заставляет Онегина в его
"альбоме" сетовать на то, что в русской поэзии нельзя найти "познаний" и
"мыслей", и ставить риторический вопрос: "дорожит одними ль звуками пиит?"
С этими поэтическими признаниями о связи поэзии и мысли согласуется
известное рассуждение о "вдохновении", которое, в отличие от "восторга",
сближается с умственным творчеством: "Вдохновение есть расположение души к
живейшему принятию впечатлений и соображению понятий, следственно и
объяснению оных. Вдохновение нужно в геометрии, как и в поэзии... Восторг не
предполагает силы ума, располагающего частями в отношении целого". Если Пушкин
сам определяет поэму "Евгений Онегин" как плод "ума холодных наблюдений и сердца
горестных замет", то это определение применимо вообще к преобладающему
большинству его поэтических произведений. Можно смело сказать, что для Пушкина
поэзия не только согласима с мыслью и даже требует мысли, но и органически
связана с мыслью и образует с ней неразрывное первичное единство.
Отсюда возникает одна из основных задач изучения и познания Пушкина,
доселе систематически и основательно еще не осуществленная: на основании "ума
холодных наблюдений и сердца горестных замет", с безмерным богатством рассеянных
как в прозаических произведениях Пушкина, в его письмах, дневниках, заметках и
устных высказываниях, так и в его поэзии - адекватно и беспристрастно обрисовать
то, что можно назвать жизненной мудростью или жизнепониманием Пушкина. Оставляя
пока в стороне сложный философски-эстетический вопрос об отношении между
"формой" и "содержанием" поэтического произведения и относительного значения
обоих этих моментов для определения его истинного "смысла" (к обсуждению этого
вопроса мы перейдем тотчас же ниже), - мы не боимся высказать здесь с полной
определенностью наше старомодное с точки зрения господствующего эстетизма
убеждение: выраженные в поэтическом творчестве мысли образуют, правда, не
единственное и не исчерпывающее, но все же весьма существенное содержание этого
творчества. И эти мысли, правда, умаленные в своей значительности и
полновесности, сохраняют все же свое значение и в отвлечении от своей
поэтической формы. Было бы, конечно, варварством пренебрегать поэтической формой
как чем-то "внешним" и "несущественным", и интересоваться только сухим,
отвлеченным осадком мыслей как содержанием поэзии - уже глубина и интимность
связи между мыслью и словом убеждает в неадекватности такого примитивного
отношения. Но да позволено будет утверждать, что не меньшее варварство лежит в
эстетизирующем пренебрежении к умственному содержанию поэзии, в формалистическом
отношении к содержанию, как тоже лишь чисто формальному элементу поэзии.
Но здесь мы наталкиваемся на проблему, недавно поставленную и с большой
страстностью обсуждавшуюся в "пушкиноведении"- на проблему так наз.
"автобиографизма" поэзии Пушкина. Для нас здесь вопрос идет о том, в какой мере
можно и должно "брать всерьез" настроения, мысли и признания Пушкина, выраженные
в его поэзии, видеть в них свидетельства его подлинных убеждений, его реального
жизненного опыта и миросозерцания. В известной мере вопрос этот сводится к
общему вопросу об отношении поэтического творчества к подлинной личной жизни
творца. Обычный средний читатель склонен здесь впадать в одну из двух
крайностей: либо грубо, по-сыщицки, искать в мотивах поэтического творения
признаний об обстоятельствах интимно-личной жизни поэта, либо, напротив, видеть
в поэтическом творении лишь красивый вымысел, фантазии, не имеющие никакого
отношения к подлинной, серьезной духовной жизни поэта. Сам Пушкин пророчествовал
против этих двух отношений (с особенной горечью - против последнего). Если в
"Онегине" на подозрение, что он изображает в герое поэмы самого себя, он
отвечает: "как будто нам уж невозможно писать поэмы о другом, как только о себе
самом", то в "Ответе анониму" он жалуется напротив:
Холодная толпа взирает на поэта,
Как на заезжего фигляра: если он
Глубоко выразит сердечный тяжкий стон,
И выстраданный стих, пронзительно-унылый,
Ударит по сердцам с неведомою силой, -
Она в ладони бьет и хвалит иль порой
Неблагосклонною кивает головой.
Но замечательно, что это последнее, заранее недоверчивое отношение
читателя к правдивости и жизненной серьезности мотивов поэтического творчества
играет особенную роль в господствующем взгляде на творчество именно Пушкина.
Средний русский читатель не сомневается в правдивости трагических признаний
Лермонтова, Блока или Есенина, но склонен видеть одно лишь т. наз. "чистое
искусство", т. е. искусство без правдивого жизненного содержания, в лирике
Пушкина. Это объясняется, по крайней мере до известной степени, действием на нас
художественного совершенства творений Пушкина. Магическая сила художественного
преображения являет нам его творения, как прекрасные, пластические создания, как
бы обладающие собственным бытием и значимостью, вне связи с горячей кровью их
творца, отрешенные от личной духовной глубины, из которой они возникли. Но
теперь, 100 лет после смерти Пушкина, при накоплении достаточного
биографического и историко-литературного материала о нем, пора, казалось бы,
более глубоко и вдумчиво уяснить себе это соотношение и более внимательно
отнестись к духовной жизни и личности Пушкина.
Высказанные недавно в литературе о Пушкине два крайних взгляда на тему об
"автобиографизме" его поэзии - более или менее соответствующие указанным выше
двум обывательским мнениям об автобиографическом значении вообще поэтических
произведений - кажутся нам оба несостоятельными. В то же время как, напр.,
Ходасевич считает возможным по фабуле "Русалки" воссоздавать историю
деревенского романа Пушкина и даже от судьбы "мельника" умозаключать к судьбе
отца соблазненной Пушкиным крестьянской девушки, или в то время, как Гершензон
доводит свое признание автобиографизма поэзии Пушкина до того, что по фразе
посвященного Гнедичу стихотворения "и светел ты сошел с таинственных высот"
склоняется к предположению, что Гнедич жил в верхнем этаже Публичной Библиотеки,
- Валерий Брюсов считает самые, казалось бы, глубоко-интимные темы пушкинской
лирики безразличными мотивами для упражнения поэтического мастерства, а
заслуженный автор книги "Пушкин в жизни", В. Вересаев - прямо-таки вопреки им же
собранному биографическому материалу! - отказывается видеть серьезные и
искренние признания даже в самых глубоких и прочувствованных стихах Пушкина на
моральные и религиозные темы.
Оба мнения, повторяю, представляются явно несостоятельными; однако, первое
из них, при всех его очевидных преувеличениях и крайностях, все же несомненно
ближе к истине, чем последнее, - ближе к целостному восприятию духовной личности
Пушкина.
Надо условиться, что надлежит разуметь под "автобиографизмом" поэзии
вообще. Поэту нет, по общему правилу, никакой надобности воспроизводить в своем
творчестве внешние подробности своей эмпирической личной жизни, и дар
поэтического воображения прямо предполагает, что поэт обладает способностью
"выдумки", т. е. - смотря на дело глубже - способен духовно-эстетически
переживать и воплощать мотивы, которых он конкретно не переживал в своей
эмпирической судьбе. Никто не будет предполагать, что Шекспир должен был сам
быть преступным честолюбцем по образцу Макбета, сам пережить любовь Ромео к
Джульете, пострадать от неблагодарных дочерей, как король Лир, или совершить
злодейства Ричарда III. Однако, в более глубоком смысле всякая истинная поэзия
остается все же тем, что Гете называл "Gelegenheitsdicheichtung" *. При всем
различии между эмпирической жизнью поэта и его поэтическим творчеством,
духовная личность его остается все же единой, и его творения так же рождаются
из глубины этой личности, как и его личная жизнь и его воззрения, как человека.
В основе художественного творчества лежит, правда, не личный эмпирический опыт
творца, но все же всегда его духовный опыт.
В этом более глубоком и широком смысле автобиографизм, в частности,
поэзии Пушкина не подлежит ни малейшему сомнению. Можно смело утверждать, что
все основные мотивы его лирики выражают то, что было "всерьез", глубоко и
жизненно прочувствовано и продумано для себя самого Пушкиным, и что большинство
мотивов и идей его поэм, драм и повестей стоит в непосредственной связи с личным
духовным миром поэта. В более глубоком смысле слова Гершензон безусловно прав,
утверждая правдивость Пушкина-поэта. "Выдумывать" мысли и чувства, которых он
сам не пережил, которые были чужды его духовному опыту, он просто не мог - это
есть дело мастеров стихотворного искусства, а не великого истинно гениального
поэта, который, по убеждению Пушкина, всегда "простодушен".
По образцу "поэтического хозяйства" Пушкина, недавно так интересно
прослеженного Ходасевичем, можно и должно поэтому -это есть одна из основных,
доселе не осуществленных задач познания Пушкина- исследовать то, что можно было
бы назвать его "духовным хозяйством". В творчестве Пушкина мы находим ряд
основных, излюбленных духовных тем и идей, которые проходят через всю его поэзию
и одновременно находят себе подтверждение в биографических и автобиографических
материалах и в его прозаических размышлениях и суждениях. Укажем только для
примера немногие, наудачу выбранные из множества таких типично пушкинских идей,
каждую из которых можно подтвердить целым рядом их выражений как в поэзии
Пушкина, так и в прозаических работах, автобиографических признаниях и
биографических материалах (нижеприводимые сопоставления отнюдь не имеют
исчерпывающего характера).
Идея равнодушия природы к человеческой судьбе и ее трагизму: "равнодушная
природа", сияющая своей "вечной красой" "у гробового входа" (Стансы); "брось
одного меня в бесчувственной природе" (Элегия, 1816); "Блажен, кто понял голос
строгий необходимости земной" (Вариант из Евгения Онегина); "от судеб спасенья
нет" (Цыганы); "...иль вся наша жизнь ничто, как сон пустой, насмешка Рока над
землей" (Медный всадник). После наводнения "утра луч... не нашел уже следов беды
вчерашней; багряницей уже прикрыто было зло", и с этим бесчувствием природы
сближается "бесчувствие холодное" народа, в силу которого все быстро вошло "в
порядок прежний" (там же). Из писем: "Судьба не перестает с тобою проказить. Не
сердись на нее - не ведает бо, ч
...Поділитися у соцмережах
