Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...азывает обедню "за упокой раба Божия боярина Георгия", т. е. Байрона, и
вынутую просвиру пересылает своему брату Льву Сергеевичу,- поступок столь же
религиозный, сколь и жизненно-символический. В 1827 году он записывает о Байроне
формулы безошибочной меткости, духовного и художественного преодоления. А еще
через несколько лет он пригвождает мимоходом и энциклопедистов, и Вольтера, -
прозорливым и точным словом:
...Циник поседелый,
Умов и моды вождь пронырливый и смелый...
("К Вельможе", 1829)
Впоследствии близкие друзья его, Плетнев и князь Вяземский, отмечали его
высокорелигиозное настроение: "В последние годы жизни своей, - пишет Вяземский,
- он имел сильное религиозное чувство: читал и любил читать Евангелие, был
проникнут красотою многих молитв, знал их наизусть и часто твердил их..."
В то время Европа переживала великое потрясение французской революции,
заразившей души других народов, но не изжившейся у них в кровавых бурях.
Русская интеллигенция вослед за Западом бредила свободой, равенством и
революцией. За убиением французского короля последовало цареубийство в России.
Восстание казалось чем-то спасительным и доблестным.
Пушкин приобщается к этому недугу, чтобы одолеть его. Достаточно вспомнить
его ранние создания "Вольность" (1819), "В. Л. Давыдову" (1821), "Кинжал" (1821)
и другие. Но и тогда уже он постиг своим благородным сердцем и выговорил, что
цареубийство есть дело "вероломное", "преступное" и "бесславное"; что рабство
должно пасть именно "по манию царя" ("Деревня", 1819); что верный исход не в
беззаконии, а в том, чтобы "свободною душой закон боготворить" (там же). Прошло
шесть лет и в судьбе Андрэ Шенье Пушкин силою своего ясновидящего воображенья
постиг природу революции, ее отвратительное лицо и ее закономерный ход, и
выговорил все это с суровой ясностью, как вечный приговор ("Андрей Шенье",
1825). И когда с 1825 года началось его сближение с императором Николаем
Павловичем, оценившим и его гениальный поэтический дар, и его изумительный ум, и
его благородную, храбрую прямоту,-когда две рыцарственные натуры узнали друг
друга и поверили друг другу, - то это было со стороны Пушкина не "изменой"
прошлому, а вдохновенным шагом зрелого и мудрого мыслителя. В эти часы их
первого свидания в Николаевском дворце Московского Кремля - был символически
заложен первый камень великих реформ императора Александра Второго... И каким
безошибочным предвидением звучат эти пушкинские слова, начертанные поэтом после
изучения истории Пугачевского бунта: "Не приведи Бог видеть русский бунт,
бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты,
или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим и своя
шейка копейка, а чужая головушка полушка..."
4
Так совершал Пушкин свой духовно-жизненный путь: от разочарованного
безверия - к вере и молитве; от революционного бунтарства- к свободной
лояльности и мудрой государственности; от мечтательного поклонения свободе - к
органическому консерватизму; от юношеского многолюбия - к культу семейного очага
2. История его личного развития раскрывается перед нами, как постановка и
разрешение основных проблем всероссийского духовного бытия и русской судьбы.
Пушкин всю жизнь неутомимо искал и учился. Именно поэтому он призван был учить и
вести. И то, что он находил, он находил не отвлеченным только размышлением, а
своим собственным бытием. Он сам был и становился тем, чем он "учил" быть. Он
учил, не уча и не желая учить, а становясь и воплощая.
То, что его вело, была любовь к России, страстное и радостное углубление
в русскую стихию, в русское прошлое, в русскую душу, в русскую простонародную
жизнь. Созерцая Россию, он ничего не идеализировал и не преувеличивал. От
сентиментальной фальши позднейших народников он был совершенно свободен. Ведь
это он в своем раннем стихотворении "Деревня":
Везде невежества губительный позор...
Здесь барство дикое, без чувства, без закона...
Здесь рабство тощее влачится по браздам...
Это он поставил эпиграфом ко второй главе "Евгения Онегина" горациевский
вздох "О, rus!", - т. е . "О, деревня!", и перевел по-русски "О, Русь!", - т.
е. приравнял Россию к великой деревне. Это он в минуту гнева или протеста против
своего изгнания восклицал: "Святая Русь мне становится невтерпеж" (1824); "я,
конечно, презираю отечество мое с головы до ног" (1826); "черт догадал меня
родиться в России с душою и талантом" (1836). Это он написал (1823):
Паситесь, мирные народы!
Вас не пробудит чести клич!
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.
Словом, Пушкин не идеализировал русский строй и русский быт. Но, имея
русскую душу, он из самой глубины ее начал вслушиваться в душу русского народа и
узнавать ее глубину в себе, а свою глубину в ней. Для этого он имел две
возможности: непосредственное общение с народом и изучение русской истории.
Пушкин черпал силу и мудрость, припадая к своей земле, приникая ко всем
проявлениям русского простонародного духа и проникая через них к самой
субстанции его. Сказки, которые он слушал у няни Арины Родионовны, имели для
него тот же смысл, как и пение стихов о Лазаре вместе с монастырскими нищими. Он
здоровался за руку с крепостными и вступал с ними в долгие беседы. Он шел в
хоровод, слушал песни, записывал их и сам плясал вместе с девушками и парнями.
Он никогда не пропускал Пасхальной Заутрени и всегда звал друзей "услышать голос
русского народа" (в ответ на христосование священника). Он едет в Нижний,
Казань, Оренбург, по казачьим станицам, и в личных беседах собирает воспоминания
старожилов о Пугачеве. Всегда и всюду он впитывает в себя живую Россию и
напитывается ее живою субстанцией. Мало того: он входит в быт русских народов,
которых он воспринимает не как инородцев в России, а как русские народы. Он
перенимает их обычаи, вслушивается в их говор. Он художественно облекается в них
и, со всей своей непосредственностью, переодевается в их одежды. Современники
видели его во всевозможных костюмах, и притом не в маскарадах, а нередко на
улицах, на больших дорогах, дома и в гостях: в русском крестьянском, нищенскомстранническом,
в турецком, греческом, цыганском, еврейском, сербском,
молдаванском, бухарском, черкесском и даже в самоедском "ергаке". Братски,
любовно принял он в себя русскую многонациональную стихию во всем ее
разнообразии, и знал это сам, и выговорил это, как бы в форме "эпитафии":
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой
И назовет меня всяк сущий в ней язык:
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикий
Тунгуз, и друг степей калмык...
А второй путь его был - изучение русской истории. Он принял ее всю,
насколько она была тогда доступна и известна, и всегда стремился к ее
первоисточникам. Его суждения о "Слове о полку Игореве" были не только
самостоятельны, расходясь с суждениями тогдашней профессуры (Каченовский), но
оказались прозорливыми и верными по существу. Зрелость и самобытность его
воззрений на русскую историю изумляла его друзей и современников. Историю Петра
Великого и пугачевского бунта он первый изучал по архивным первоисточникам. Он
питал творческие замыслы, как историк, и хотел писать исследование за
исследованием.
Что же он видел в России и ее прошлом?.. Вот его подлинные записи:
"Великий духовный и политический переворот нашей планеты есть
христианство. В этой священной стихии исчез и обновился мир 3.
Греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный
национальный характер. В России влияние Духовенства столь же было благотворно,
сколько пагубно в землях римско-католических 4.
Мы обязаны монахам нашей историей, следственно и просвещением 5.
Долго Россия была совершенно отделена от судеб Европы. Ее широкие равнины
поглотили бесчисленные толпы Монголов и остановили их разрушительное нашествие.
Варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились в
степи своего Востока. Христианское просвещение было спасено истерзанной и
издыхающей Россией, а не Польшей, как еще недавно утверждали европейские
журналы; но Европа, в отношении России, всегда была столь же невежественна, как
и неблагодарна 6.
Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою...; история ее
требует другой мысли, другой формулы..." 7
У нас не было ни "великой эпохи Возрождения", ни "рыцарства", ни
"крестовых походов". "Нашествие Татар не было, подобно наводнению Мавров,
плодотворным: татары не принесли нам ни алгебры, ни поэзии 8.
Россия вошла в Европу, как спущенный корабль, при стуке топора и при громе
пушек. Предпринятые Петром войны были благодетельны и плодотворны как для
России, так и для человечества" 9.
Петр Великий. "Он слишком огромен для нас близоруких, и мы стоим к нему
еще близко,- надо отодвинуться на два века, - но постигаю его чувством; чем
более его изучаю, тем более изумление и подобострастие лишают меня средств
мыслить и судить свободно 10".
Полноправие русских Государей "спасло нас от чудовищного феодализма, и
существование народа не отделилось вечною чертою от существования дворян. Если
бы гордые замыслы Долгоруких и проч. совершились, то владельцы душ, сильные
своими правами, всеми силами затруднили бы или даже вовсе уничтожили способы
освобождения людей крепостного состояния, ограничили б число дворян и заградили
б для прочих сословий путь к достижению должностей и почестей государственных
11".
"Напрасно почитают русских суеверными 12".
Напрасно почитают их и рабами: "Взгляните на русского крестьянина: есть ли
и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлености
говорить нечего. Переимчивость его известна; проворство и ловкость
удивительны... Никогда не заметите в нем ни грубого удивления, ни
невежественного презрения к чужому... Наш крестьянин опрятен по привычке и по
правилу 13".
"Нынче же политическая наша свобода неразлучна с освобождением крестьян
14".
"Твердое, мирное единодушие может скоро поставить нас наряду с
просвещенными народами Европы 15".
"Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать
оной есть постыдное малодушие 16."
"Россия слишком мало известна русским 17".
"Как материял словесности язык славяно-русский имеет неоспоримое
превосходство перед всеми Европейскими: судьба его была чрезвычайно счастлива
18".
"Клянусь вам моею честью, что я ни за что не согласился бы - ни переменить
родину, ни иметь другую историю, чем история наших предков, какую нам послал Бог
19".
Вот основы национально-исторического созерцания Пушкина. Вот его
завещание. Вот его приятие и исповедание России. Оно взращено любовью к русскому
народу, верою в его духовные силы, в благородство его натуры, в его самобытность
и своеобразие, в его религиозную искренность, в сокровенную сталь его
характера.
Но в искушеньях долгой кары
Перетерпев судеб удары,
Окрепла Русь. Так тяжкий млат,
Дробя стекло, кует булат.
И еще:
Сильна ли Русь? Война, и мор,
И бунт, и внешних бурь напор
Ее, беснуясь, потрясали -
Смотрите ж: все стоит она!
Пушкин, как никто до него, видел Россию до глубины. Он видел ее по-русски.
А видеть по-русски - значит видеть сердцем. И он сам знал это; потому и
написал: "Нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви" 20. Но
именно силою любви он и мог разрешить свое великое задание.
Это задание состояло в том, чтобы духовно наполнить и оформить русскую
душевную свободу, - и тем оправдать ее религиозно и исторически, и тем указать
ей ее пути, и тем заложить основу ее воспитания, и тем пророчески указать
русскому народу его жизненную цель.
Вот она, эта цель: жить в глубочайшей цельности и искренности -
божественными содержаниями - в совершенной форме...
Кто, кроме Пушкина, мог поднять такое задание? И чем, если не
боговдохновенным вдохновением, возможно разрешить его? А Пушкин принял его,
разрешил и совершил.
Свобода - вот воздух России, которым она дышит и о котором русский
человек всюду тоскует, если он лишен его. Я разумею не тягу к анархии, не
соблазн саморазнуздания, и не политическую свободу. Нет, это есть та свобода,
которая уже присуща русскому человеку, изначально данная ему Богом, природою,
славянством и верою,-свобода, которую надо не завоевывать, а достойно и
творчески нести, духовно наполнять, осуществлять, освящать, оформлять... Я
разумею свободу как способ быть и действовать; как уклад души и инстинкта; как
живой стиль чувства и его проявления, - естественного, непосредственного,
откровенного в личном и искреннего в великом. Я разумею свободу как ритм
дыхания, речи, песни и походки, как размах души и полет духа; как живой способ
подходить ко всему и вступать со всеми вещами и людьми - в отношение и общение.
Русский человек чует ее в себе и в другом; а в ком он ее не чует, тем он
тяготится. А западные народы доселе не постигают ее в нас; и доселе, когда
замечают ее, дают ей неподходящие или даже пренебрежительные названия; и
осуждают ее и нас за нее, - пока не побывают у нас в здоровой России 21; а
побывав, вкусив ее, насладившись ею, часто полюбляют на всю жизнь эту русскую
свободу, - и нас за нее...
Пушкин сам дышал этой свободой, упоенно наслаждался ею и постепенно нашел
пути к ее верному употреблению, к верному, идеальному, классически-совершенному
наполнению ее и пользованию ею. И потому он стал русским национальным учителем
и пророком.
Эта внутренняя, жизненно-душевная свобода выражается в чертах,
свойственных русскому характеру и русскому общественному укладу. Таковы эти
черты: душевного простора, созерцательности, творческой легкости, страстной
силы, склонности к дерзновению, опьянения мечтою, щедрости и расточительности,
и, наконец, это искусство прожигать быт смехом и побеждать страдание юмором.
Эти национально-русские черты таят в себе великие возможности и немалые
опасности. В них расцвел талант и гений Пушкина. И, расцветши в них, - он ими
овладел, их наполнил, оформил и освятил. И именно поэтому он стал русским
национальным воспитателем и предвозвестителем.
И вот, эта русская душевная свобода выражается, прежде всего, в особом
просторе души, в ее объемности и всеоткрытости. Это есть способность вместить в
себя все пространства земли и неба, все диапазоны звуков, все горизонты
предметов, все проблемы духа - объять мир от края и до края.
Опасность этой душевной открытости в том, что душа останется пустою,
незаселенною, беспредметною, или же начнет заселяться всем без разбора и без
качественного предпочтения. Начнется провал в дурную бездну пустыни, в ложную и
праздную проблематичность, или же в хаос всесмешения. Для того, чтобы этого не
случилось, нужна способность неутомимо "брать", воспринимать, трудиться, учиться
- способность духовно голодать и, духовно напитываясь, никогда не насыщаться. И
еще - способность отличать главное от неглавного, предпочитать во всем главное,
предметное, Божественное, и Им заселять себя и свои просторы.
Вся душа Пушкина была как бы отверстым алканием. Он жил из своего
глубокого, абсолютно отзывчивого чувствилища, - всему открытый, подобно самой
русской земле, на все отзываясь, подобно воспетому им "эхо". Вся жизнь его
проходила в восприятии все новых миров и новых планов бытия, в вечном,
непроизвольно-творческом чтении Божиих иероглифов. В юности все, что ему
посылала жизнь, затопляло его наводнением, засыпало его лавиною, не встречая
властного, качественного отбора. Душа его захлебывалась, содрогалась, металась,
- великое мешалось с пустяком, священное с шалостью, гениальное с беспутным. И
друзьям его казалось подчас, что он "весь исшалился", 22 что им не удастся
"образумить" эту "беспутную голову 23".
Но гений мужал и вдохновение поборало. Опыт жизни дарил ему обиды и муки;
разочарования и испытания рано несли ему мудрую горечь и науку качественного
выбора. Радостно следить, как Пушкин год за годом все более преодолевает свою и
общерусскую опасность всесмешения в свободе; как "духовная жажда" побеждает все;
как вдохновенно он заселяет свои духовные просторы, - и наши. Гений наполнял
и обуздывал игру таланта. В ребенке зрел пророк.
Эта всеоткрытость души делает ее восприимчивою и созерцательною, в
высшей степени склонною к тому, что Аристотель называл "удивлением", т. е.
познавательным дивованием на чудеса Божьего мира. Русская душа от природы
созерцательна и во внешнем опыте, и во внутреннем, и глазом души, и оком духа.
Отсюда ее склонность к странничеству, паломничеству и бродяжеству, к живописному
и духовному "взиранию".
Опасность этой созерцательной свободы состоит в пассивности, в бесплодном
наблюдении, в сонливой лени. Чтобы эта опасность не одолела, созерцательность
должна быть творческою, а лень - собиранием сил или преддверием вдохновения...
Пушкин всю жизнь предавался внешнему и внутреннему созерцанию, и воспевал
"лень"; но чувствовал, что он имел право на эту "лень", ибо вдохновение
приходило к нему именно тогда, когда он позволял себе свободно и непринужденно
пастись в полях и лугах своего созерцания. И, Боже мой, что это была за "лень"!
Чем заполнялась эта "пассивная", "праздная" созерцательность! Какие плоды она
давала!
Вот чему он предавался всю жизнь, вот куда его влекла его "кочующая лень",
его всежизненное, всероссийское бродяжество:
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновень
Безмолвно утопать в восторгах умиленья -
Вот счастье! вот права!..
Прав был Аристотель, отстаивая право на досуг для тех, в ком живет
свободный дух! Прав был Пушкин, воспевая свободное созерцание и творческое
безделие! Он завещал каждому из нас - заслужить себе это право, осмыслить
национально-русскую созерцательность творчеством и вдохновением.
Далее, эта русская душевная свобода выражается в творческой легкости,
подвижности, гибкости, легкой приспособляемости. Это есть некая эмоциональная
текучесть и певучесть, склонность к игре и ко всякого рода импровизации. Это -
основная черта русскости, русской души. Опасность ее - в пренебрежении к труду и
упражнению, к духовной "науке" - в беспочвенной самонадеянности, в чрезмерной
надежде на "авось" и "как-нибудь"...
Пушкин был весь - игра, весь - творческая легкость, весь - огонь
импровизации. Не за это ли друзья его,-Жуковский, Вяземский, Дельвиг, - прозвали
его "Сверчком"? И вот, на протяжении всей своей жизни он учится духовной
концентрации, предметному вниманию, сосредоточенному медитированию. Вот что
означают его признания:
"Учусь удерживать вниманье долгих дум 24".
"Иль думы долгие в душе моей питаю 25".
"И ваши творческие думы
В душевной зреют глубине 26".
И на протяжении всей своей жизни он требует от своего импровизаторского
дара - совершенной формы. Строгость его требований к себе была неумолимой. Он
всегда чувствовал, что он "должен" сказать, и чего он "не властен" и "не смеет"
сказать 27. За несколько лет до смерти он пишет о себе: "Прозой пишу я гораздо
неправильнее (чем стихами), а говорю еще хуже... 28"
Итак, вот его завещание русскому народу: гори, играй, импровизируй, но
всегда учись сосредоточенному труду и требуй от себя совершенной формы.
Эта русская душевная свобода есть, далее, некая внутренняя сила, сила
страсти, сила жизненного заряда, темперамента,-для которой русский народный
эпос имеет два описания: "а сила-то по жилочкам так живчиком и переливается...",
и еще: "от земли стоял столб бы до небушки, ко столбу было б золото кольцо, за
кольцо бы взял - Святорусску поворотил..."
Опасность этой страсти- в ее бездуховности и противоразумности, в ее
личном своекорыстии, в ее духовной беспредметности, в ее чисто-азиатском
безудерже... Кто не знает этой русской страстности, грозящего ей разлива, ее
гона, ее скачки, ее неистовства, ее гомона,- "Пугачевского",- сказал Пушкин,
"Карамазовского", -сказал Достоевский, "Дядю Ерошку" назвал Лев Толстой, - тот,
по истине, не знает Россию. Но и обратно скажу: кто не знает духовного,
религиозного, разумного и государственного преображения этой русской
страстности, -прежде всего наших православных Святых, и далее, Мономаха,
Невского, Скопина-Шуйского, Гермогена, Петра Великого, Ломоносова, Достоевского
и других, вплоть до наших черных дней, - тот тоже не знает Россию...
В ряду этих русских великанов страсти и духа - Пушкину принадлежит свое
особое место. Один из его современников, поэт Ф. Н. Глинка, пишет о нем: "Пушкин
был живой волкан, внутренняя жизнь била из него огненным столбом 29". И этому
через край уходящему кипению души, этому страстному извержению соответствовали -
пронизывающая сила острого ума, неошибающийся эстетический вкус, качественное
благородство души и способность трепетом и умилением отвечать на все
Божественное.
И вот, здесь мы касаемся одной из великих тайн Пушкина и его пророческого
духа. Именно: страсть, озаренная до глубины разумом, есть новая страсть- сила
духовной очевидности. Разум, насыщенный страстью из глубины, есть новый разум
- буря глубокомыслия. Страсть, облеченная в художественный вкус, есть сила
поэтического вдохновения. Страсть, изливающаяся в совестное благородство, есть
сразу: совесть, ответственная свобода духа и беззаветное мужество души.
Страсть, сочетающаяся с религиозной чуткостью, есть дар прозрения и
пророчества. В орлем парении страсти родится новый человек. В страстном
насыщении духа новый человек возносится к Богу. Молния пробуждает вулкан и
вулкан извергает "сокровенная и тайная"...
Так возникает перед нами сияющий облик Пушкина - поэта и пророка. Отсюда
рождались его вдохновеннейшие создания: "Пророк", "Поэт", "Вакхическая Песнь",
"Чернь", "Поэту", "Монастырь на Казбеке" и другие, неисчислимые.
И голос этого пророческого зова, обращенного к России, не забудется, пока
русский народ будет существовать на земле: - Страсть есть сила, Богом даруемая;
не в ней грех, а в злоупотреблении ею. Ищи ее одухотворения, русский человек, и
ты создашь великое. И на твой безудерж есть совершенная мера благородства,
вкуса, разума и веры...
Вот почему эта свобода является свободой дерзновения. Пушкин, как
настоящий русский человек, жил в формах отваги и мужества: не только
политического, но и общественного; не только общественного, но и личного, не
только бытовою храбростью, но и духовным дерзанием.
Остро и чутко испытывая вопросы личной чести, он был готов в любой момент
поставить свое мужество на публичное испытание. В этом смысл его дуэлей. Идти к
барьеру, вызвать на дуэль, послать противнику картель -не затрудняло его. И под
пулею противника он стоял с тем же потрясающим спокойствием, с каким он мчался
на Кавказе в атаку против горцев.
С тем же рыцарственным мужеством он заявил Императору Николаю Павловичу,
при первом же свидании, что он по-прежнему любит и уважает декабристов и что
только случай спас его от участия в демонстрации на площади.
С такою же легкою и отважною беспечностью он совершал по всей России свои
бесчисленные шалости, которые потом передавались из уст в уста, волнуя сердца
обывателей 30.
А когда это дерзновение творчески осмысливалось и духовно углублялось -
тогда оно приводило его в искусстве к граням жизни и смерти, к пределам
мистического опыта и запредельного мира. Смерть не страшила его, а звала его,
говоря его сердцу "о тайнах вечности и гроба". Вот откуда родился этот гимн,
звучащий исповедью:
Есть упоение в бою
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении чумы!
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья -
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волнень
Их обретать и ведать мог...
Пушкин жил в некой изумительной уверенности, что грань смерти не страшна и
удобопереступаема; что телесная жизнь и телесная мука не существенны; что земная
жизнь не есть конец личного бытия и что общение с умершими возможно в силу
таинственных, от Бога установленных законов мироздания. Вот откуда возникли
такие дерзающие и ужасные творения его, как "Заклинание", "Для берегов отчизны
дальной", "Люблю ваш сумрак неизвестный", "Герой", "Строфы к Родригу",
"Утопленник", "Каменный Гость", "Пиковая Дама", "Пир во время чумы", "Русалка",
"Медный всадник".
С тою же величавою простотою и скромным мужеством он ушел и сам из жизни,
повергнув в трепет своих друзей и в умиление - своего духовного отца. Он жил
и ушел из жизни, как человек дивного мужества, как поэт дерзающего вдохновения,
как рыцарь и прозорливец. Он жил и умер, как человек всегда пребывавший одною и
притом существеннейшею частью своего существа в потустороннем мире. И, уходя, он
завещал русскому народу: свободен тот, кто не дорожит земною жизнью, кто
властно дерзает перед земною смертью, не полагая ее своим концом. Свободен тот,
кто, творя по совестному вдохновению волю Божию 31, помышляет не о судьбе своей
земной личности, а лишь о духовной верности своих свершений. Таков Арион, сей
"таинственный певец", полный "беспечной веры" и верный своим "гимнам". Он - в
руке Божией, ибо
Наперснику богов не страшны бури злые:
Над ним их промысел высокий и святой... 32
Именно из этого метафизического самочувствия возникло и окрепло у Пушкина
великое доверие к своему художественному воображению. Свобода мечты, - столь
характерная для русской души, была присуща ему в высшей степени.
Опасность этой свободы, отмеченная Пушкиным в Онегине, Гоголем - в образе
Манилова, Гончаровым - в образе Обломова, Достоевским и Чеховым во множестве
образов, - состоит в духовной беспредметности и жизненной беспочвенности
мечтания, в его сердечном холоде, в безответственной пассивности, в личной
пустоте и пошлой незначительности. Мечтательность есть великий
...Поділитися у соцмережах
