Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...аполлинизма. В чем тайна этого преодолевшего хаос аполлинизма,
каково его отношение к дионисическому хаосу и к проблеме самодовлеющего
мастерства ("искусство для искусства") и искусства служебного
("тенденциозного")? И что дает нам для решения этой в высшей степени важной
проблемы урок Пушкина, в известном смысле центрального явления русской культуры?
Миф о Галатее и Пигмалионе говорит нам о том, что произведение искусства
для того, чтобы ожить после смерти, должно стать мертвым мрамором. Здесь
оправдывается символ "мертвой и живой воды": умерший Дионис воскресает в красоте
Аполлона. Но тем, кто этого боится, так называемым "людям жизни", тем приходится
проделывать обратный путь: быть живым в Дионисе и мертвым в Аполлоне. Впрочем,
выигрыш у "людей жизни" и "обывателей" получается небольшой: насытивши "без
Аполлона" свои так наз. страсти, обывательский "Дионис" (к которому, "пока не
требует поэта к священной жертве Аполлон", по слабости примыкает почти всякий
артист, примыкал и Пушкин) бесславно умирает от скуки. Автор "Евгения Онегина"
выразил эту скуку "благополучного Диониса" в словах своего "Мефистофеля":
Ты думал: Агнец мой послушный,
Как жадно я тебя желал!
Как хитро в деве простодушной
Я грезы сердца возмущал!
Любви невольной, бескорыстной
Невинно предалась она...
Что ж грудь моя теперь полна
Тоской и скукой ненавистной.
На жертву прихоти моей
Гляжу, упившись наслажденьем,
С неодолимым отвращеньем:
Так безрассчетный дуралей,
Вотще решась на злое дело,
Зарезав нищего в лесу,
Бранит ободранное тело;
Так на продажную красу,
Насытясь ею торопливо,
Разврат косится боязливо...
Потом из этого всего
Одно ты вывел заключенье.
Таков плод непреображенного Диониса, - такова месть Аполлона. Вся сцена из
"Фауста", - великолепное "доказательство от противного" злых, вполне сатанинских
последствий пренебрежения творческой жертвой. Этими последствиями являются
мучения адской, безысходной скукой. Остается выход в трагедию. Но артист,
умерщвляющий Диониса, ради его аполлинистического инобытия вовлекается в
совершенно мучительный круг. Пушкин дал нам гениальные образчики символов этой
трагедии артиста - и, наконец, сам стал уже на деле трагическим героем.
Вчитываясь внимательно в два важнейших и по размерам и по совершенству
произведения Пушкина - в "Евгения Онегина" и в "Русалку", мы замечаем
поразительную аналогию не только внутреннего плана, но даже важнейших образов и
символов. И в Евгении Онегине и в Князе прочно гнездится скучающий эпикуреец
Дон-Жуан. Тот и другой являются предметом любви чистых девушек, которыми они
пренебрегают, насытившись - один в смысле мужского честолюбия, другой -
обесчестив. Можно сказать, что обе девушки - совершеннейшие образцы женственной
красоты в русской поэзии - вампирически высосаны и погублены. Впереди у них (их
рок) -ледяное ложе: - у Татьяны "брак по послушанию", у дочери мельника -
днепровское дно. Но далее с ними совершается величавое символическое
преображение. Таня превращается в законодательницу высшего света:
У, как окружена
Крещенским холодом она.
Дочь мельника, бросившись "без памяти" в воду
Отчаянной и презренной девчонкой
И в глубине Днепра-реки очнулась
Русалкою холодной и могучей.
С этого момента и начинается для Евгения Онегина и для Князя "страшная
месть". В них с новой силой вспыхивает любовь, с которой они в свое время
артистически легко разделались. Конечно, ни Онегин, ни Князь не поэты и не
художники, но поведение их по отношению к любящим их девушкам можно назвать
вполне "артистическим": это не какие-нибудь Вертеры, жалкие любители в "науке
страсти нежной", но ее художники-виртуозы и специалисты. Обе девушки -"объекты"
их страшного искусства. Отныне силой их таинственного рока роли меняются:
Онегин, помните ль тот час,
Когда в саду, в аллее нас
Судьба свела и так смиренно
Урок ваш выслушала я.
Сегодня очередь моя.
Евгений Онегин не обесчестил, не убил до конца полюбившую его девушку - и
суд над ним не так строг. Таня еще жива, она признается в любви к смирившемуся и
покаявшемуся артисту "науки страсти нежной", который на этот раз забыл все свои
приемы и знания в этой области. Князь обесчестил и довел полюбившую его девушку
до самоубийства, а ее отца до сумасшествия - и уже имеет дело со страшным
потусторонним двойником возлюбленной, которому дана ужасная задача: погубить
губителя, совершить над ним праведный суд, "страшную месть":
Я каждый день о мщеньи помышляю,
И ныне, кажется, мой час настал.
В князе мученья вновь вспыхнувшей любви - только прелюдия того
невыразимого и страшного, чему должно свершиться по ту сторону... Преступника
тянет на место преступления и в нем начинаются муки бесплодного раскаяния:
Невольно к этим грустным берегам
Меня влечет неведомая сила.
Все здесь напоминает мне былое,
И вольной, красной юности моей
Любимую, хоть горестную повесть.
Здесь некогда меня встречала
Свободного свободная любовь.
Я счастлив был. Безумец... И я мог
Так ветренно от счастья отказаться.
Печальные, печальные мечты
Вчерашняя мне встреча оживила.
Отец несчастный. Как ужасен он.
Авось опять его сегодня встречу
И согласится он оставить лес
И к нам переселиться...
(Русалочка выходит на берег)
Что я вижу!
Откуда ты, прелестное дитя?
Вряд ли в искусстве когда-либо "неоконченное" будто бы произведение было
более законченно.
Нам делается страшно, когда мы вспоминаем о том, что продолжение и
окончание "Русалки" воспоследовало в подлинной биографии Пушкина. Он нашел свою
"Русалку", свою холодную как лед жену, которая невольно оказалась орудием
высшего суда и в то же время высшей милости к поэту. Живые люди, живые
человеческие души не могут быть только объектами искусства, хотя бы самого
гениального. "Малый крест" артиста, преобразующего страсти своих дионисических
бурь и объекты этих страстей в аполлинические образы художественного
совершенства, влекут за собой большой Голгофский Крест, которым покарано и
искуплено "жестокое искусство".
В русской литературе мы знаем гораздо более тяжкий случай "страшной
мести", совершившейся над жестокостью артиста и человека - это творческие
мытарства гениального Фета, покаранного загробной тенью его "объекта"- Елены
Лазич. Но это уже другая тема. Серьезность и трагизм творческой биографии
Пушкина состоят в том, что он в самом творчестве свершил суд над своим жестоким
Аполлоном и тем самым перерос себя как артиста, показав, что он не только
великий художник, но и великий человек.
(1) Гений извлекает свое добро отовсюду, где его находит (фр.).
П. СТРУВЕ
ДУХ И СЛОВО ПУШКИНА
Посвящается памяти внука великого поэта, Сергея Александровича (Сережи)
Пушкина, которому, как ученику III класса Третьей СПБ гимназии, я, в роли
репетитора, "вдалбливал" латинскую, греческую и русскую грамматику
I. Дух и душа Пушкина
Дух не есть Душа. Не только в новейшем, столь модном в современной
Германии, смысле Людвига Клагеса, который создал хитроумное учение о духе как
коварном антагонисте души 2, но и в том более простом и более правдивом смысле,
который был заложен греческой философией пифагорейцев и философией СократаПлатона
и окончательно утвержден христианской философией апостола Павла и его
истолкователей. Первоначально душа и дух (дыхание) наивно-материалистически
(космологически) отождествляются. Так, в знаменитом афоризме Анаксимена душа
(psych й ) отождествляется с воздухом (aer), а дух (pneuma) характеризуется
как дыхание мира 3. Дальше философская мысль все яснее и яснее отличает и
отмежевывает дух от души, и это различение их, как двух сил, или, вернее, двух
слов, или пластов, человеческого бытия, окончательно торжествует в философии
апостола Павла. Вы помните: "Сеется тело душевное, восстает тело духовное" ( I
Коринф., XV, 44), ибо "тленному ... надлежит облечься в нетление, и смертное...
облечется в бессмертие". Эти слова великого первоучителя христианства
вдохновляли величайшего его церковного витию Иоанна Златоуста, и через него
каждый год в Светлую ночь укрепляют и утешают православных христиан. То,
воистину, - не только вещие, но и священные слова, и из всех великих творцов
Слова, они всего полнее оправдываются на величайшем гении русского Слова и Духа,
когда мы любовно изучаем Слово и из Слова постигаем Дух Пушкина. Именно Дух.
Не мятущуюся душу, преданную страстям, не душу, всецело не только подвластную
"душевному" или "животному" телу, но и составляющую с ним нечто единое, а дух
ясный, простой и тихий, смиренно склоняющийся перед неизъяснимым и неизреченным.
Слово у нашего Пушкина таинственно-неразрывно связано с Духом. Неслучайно
и недаром, ведь, этот несравненный художник русского Слова, самый могучий его
творец и служитель, называл себя "таинственным певцом" ("Арион"). Чрез тайну
Слова Пушкин обрел Дух, и этот Дух он воплотил в Слово.
Поэтому, говоря о Духе Пушкина, нет надобности распространяться об его
жизни, с ее страстями и ошибками, с ее грехами и падениями. Эту жизнь нужно
узнать, чтобы познать Дух Пушкина. Этой жизнью, конечно, жила, в ней и ею
наслаждалась и страдала, упивалась и изнывала его душа. Но эту жизнь преодолевал
его Дух. Преодоление себя, своей Души в Слове и обретение через Слово своего
Духа есть самое таинственное и самое могущественное, самое волшебное и чарующее,
самое ясное и непререкаемое в явлении: Пушкин.
Это не есть громкая фраза, не есть безответственное провозглашение общих
мест. Когда я ощутил эту тайну, эту таинственную связь Слова и Духа в личности и
творчестве Пушкина, я дал обет довести для себя и для других эту связь до полной
ясности, до непререкаемой отчетливости, до себя самое объясняющей простоты.
Обретши эту тайну непосредственным видением, я решил оправдать свое видение
кропотливым изучением, выводы и утверждения которого могли бы быть схвачены и
проверены всяким.
Ключ к Духу Пушкина в его Слове. Конечно, и душа Пушкина отразилась в его
словах и стихах. Душа человека, о котором директор Царскосельского Лицея сказал,
когда Пушкину не было еще двадцати лет: "Если бы бездельник этот захотел
учиться, он был бы человеком, выдающимся в нашей литературе"; о котором его
товарищ и друг, декабрист Пущин, обмолвился меткой характеристикой: "странное
смешение в этом великолепном создании".
Но, ведь, самым странным смешением в этом создании было именно
сожительство души, которая "жадно, бешено предавалась наслаждениям" (Лев
Пушкин), "неистовым пирам" и "безумству гибельной свободы", тому, что честный и
мудрый Александр Тургенев метко, с ласковой, почти отеческой, тревогой за
"Сверчка" в 1817 г. назвал "площадным волокитством" и также "площадным
вольнодумством", сожительство этой души с совершенно другой стихией. С Духом,
подымавшимся на такую высь, на которой этому Духу было доступно подлинное
ясновидение и Боговидение, и он в ясной тишине и тихой ясности, художественно
преображая этот мир, касался миров иных и приближался к Божеству.
В свете этой мысли о сожительстве в Пушкине неистово-страстной и жаднобезумной
души с ясным и трезвым, мерным и простым Духом становятся совершенно
понятными и приобретают огромный не только психологический, но и подлинно
религиозный смысл такие произведения, как "Поэт" ("Пока не требует поэта..."),
как "В часы забав иль праздной скуки...", как "Воспоминание" 4.
Дух Пушкина подымался на высоту и погружался в глубину 5. Но душа его
мучительно тосковала и подлинно трепетала в этих таинственных восхождениях и
нисхождениях, пока, наконец, сливаясь с Духом, она не обретала мерности в
"восторге пламенном и ясном", не смирялась перед Богом в "ясной тишине".
Это давалось нашему великому поэту в каком-то отношении, как человеку
страстному, нелегко. Он сам, как человек, был всю жизнь раздираем тем, что он
назвал чудесно-метким, им вычеканенным, словом: "противочувствия". Но была и в
его страстной и подчас неистовой душе струна, которая была органически созвучна
ясности и тишине духа. То была его человеческая доброта. Пушкин мог быть и
злым и даже, как сказал однажды кн. П. А. Вяземский, злопамятным. Но злоба и
злопамятность в нем как бы взрывалась и такими взрывами истощалась в его душе. А
в этой душе в то же время был неиссякаемый источник доброты и простоты. Эта
душевная доброта Пушкина была созвучна его духовной ясности, и она в его
поэтическом творчестве водворяла ту гармонию противоположностей, о которой
говорили некогда пифагорейцы и Николай Кузанский.
О доброте Пушкина мы имеем много свидетельств. Но все они получают то
значение, о котором я говорю, лишь в сопоставлении с драгоценными воспоминаниями
о Пушкине умного и честного П. А. Плетнева: "Любимый со мною разговор его, за
несколько недель до его смерти, все обращен был на слова: "Слава в вышних Богу,
и на земле мир, и в человецех благоволение". По его мнению, "я много хранил в
душе моей благоволения к людям" 6, и далее: "Написать записки о моей жизни мне
завещал Пушкин у Обухова моста во время прогулки за несколько дней до своей
смерти. У него тогда было какое-то высоко-религиозное настроение. Он говорил со
мною о судьбах Промысла, выше всего ставил в человеке качество благоволения ко
всем, видел это качество во мне, завидовал моей жизни" 7.
II. Слово и слова Пушкина
Художник и мастер слова говорит словами. Какие же слова, полные не
условного, а существенного, душевного и духовного, смысла, всего чаще
встречаются в творениях Пушкина; особливо в чисто художественных?
Когда я непосредственным видением, интуицией уловил и познал дух Пушкина,
присущую ему чудесную гармонию пламенного восторга и ясной тишины, я эту
гармонию-употребляя пушкинское выражение-"поверил", правда не "алгеброй", а
простым счислением, довольно точным счетом. И что же получилось?
Самыми любимыми словами, т. е. обозначениями вещей, событий и людей, у
Пушкина оказались прилагательные: ясный и тихий и все производные от этих
или им родственные слова.
Еще раньше я в специальном этюде установил значение для Духа, т. е. для
мысли и чувства Пушкина, другого понятия: неизъяснимый. Понятие это полярно
понятию ясный, как его отрицание. Ясный дух Пушкина смиренно склонялся перед
Неизъяснимым в мире, т. е. перед Богом, и в этом смирении ясного человеческого
духа перед Неизъяснимым Божественным Бытием и Мировым Смыслом и состоит
своеобразная религиозность великого "таинственного певца" Земли Русской.
Но, установив это, естественно было и надлежало пойти дальше. На всем
пространстве Пушкинского творчества с его юношеских и до самых зрелых
произведений слова: ясный и неизъяснимый, тихий и тишина сопровождают его
мысль и чувство.
Как мыслили и чувствовали предшественники Пушкина? Вот что обнаружилось
при историческом исследовании пушкинского слова. Исторически оно восходит по
своему основному смыслу и стилю к В. К. Тредьяковскому и к М. В. Ломоносову.
Эпитеты "ясный" и "тихий" и производные от этих прилагательных слова встречаются
особенно часто у Ломоносова. И у него же мы встречаем сочетание существительных
"ясность" и "тихость" (хотя чаще у Ломоносова существительное "тишина";
"тихость" у Пушкина совсем не встречается). У него же впервые - " Ясная тишина".
Принимая во внимание, что Пушкин превосходно знал русских поэтов XVIII века, в
частности и в особенности Ломоносова, и не только его стихотворные произведения,
но и его "Реторику", мы здесь - в отношении пушкинского словоупотребления -
должны усматривать, конечно, не заимствования, а просто естественную
преемственность словесной традиции. И это не могло быть иначе! Пушкин, как один
из творцов русского слова, стоит всецело на плечах XVIII века, продолжая две его
традиции или два его подвига, одинаково важные: усвоение книжному русскому языку
элементов языка церковно-славянского и впитывание элементов и богатств народного
языка в язык книжный. Первое есть дело больше всего словесного мастерства
Ломоносова. Второе - дело Державина и, в особенности, издателей народных или
ставших народными песен, больше всего - Новикова и Чулкова.
Пушкин продолжал оба эти дела, и он оба названных элемента русского
литературного языка окончательно спаял в некое органическое единство.
Это есть величайший подвиг в истории русского языка, подвиг, в котором
Пушкин проявил и весь свой гений художника слова, и всю силу своего проникнутого
мудрым историзмом духа. В этом подвиге Пушкина у него было два ближайших
предшественника: Державин и Жуковский, которые в этом духовном смысле еще
ближе, еще родственнее Пушкину, чем Ломоносов.
III. Судьба и рост Пушкина как культурного явления
Пушкин - величайшее явление русской культуры, значение которого в истории
не умаляется, а непрерывно возростает в России и для России.
Еще при жизни Пушкин был любимейшим, самым понятным и самым дорогим для
русского сердца из всех писателей. Он при жизни стал народным, хотя рядом с ним
жили и действовали писатели, язык, мысли, слова, речения которых не меньше, а
больше пушкинских вошли в народный обиход: назову Крылова и Грибоедова. Затем
наступила смерть Пушкина, с ее всем доступным и всех до глубины души
взволновавшим трагизмом. "Погиб поэт, невольник чести..."
А потом настала эпоха какого-то, быть может, лишь видимого и даже мнимого
потускнения лучезарного образа Пушкина в русских умах: 60-е и 70-е годы. Но это
потускнение было мнимым, и когда в 1880 году был открыт на редкость удачный,
благородный в своей простоте памятник Пушкина в Москве, Россия гениальным и
пророческим взором вновь открыла Пушкина, и он раскрылся перед нею. Это открытие
и раскрытие Пушкина через вещее слово Достоевского есть для меня, который был в
это время ребенком, первое сильное, чисто духовное, чисто культурное
переживание, потрясение и откровение.
Затем 1887 год - истекает срок авторского права на сочинения Пушкина, и в
миллионах экземпляров его творения растекаются по необъятной русской земле. Если
смерть Пушкина была первым раскрытием его величавого образа, а чествование его
памяти в связи с освящением памятника было таким вторым раскрытием, то 1887 год
знаменует целую эпоху в том процессе, которым Пушкин становился подлинно
народным.
Откуда и в чем это величие Пушкина как культурного явления?
Как все великие явления такого рода, как все гении, Пушкин органически
вырос. Он больше своих предшественников, он намного выше своих современников, но
он неразрывно с ними связан. Есть какое-то неизъяснимое наслаждение - я
нарочно употребляю это чисто пушкинское слово, заимствованное им у Державина и
Карамзина - следить за тем, как Пушкин подготовляется, т. е. органически
вырастает из всего предшествующего развития, как к нему ведет и духовная (точнее
духовно-языковая) сокровищница Церкви и богослужения, ведет творчество
Ломоносова, и Фонвизина, и Озерова, и Державина, и Карамзина, и Хемницера, и
Крылова, и Жуковского, и Батюшкова, и, наконец, та широкая волна подлинной
народной поэзии, которая, вместе с знаменитыми сборниками народных песен Чулкова
и Новикова, проникает в русскую образованность и органически в ней претворяется.
В лице Пушкина - быть может, даже не вполне заметно и ощутимо для него
самого - история подвела итог огромной культурно-национальной работе,
произведенной в великое пятидесятилетие, гранями которого являются 1765 год,
один из первых годов славного Екатерининского царствования, и 1814 год, год
рождения Пушкина, не как физического лица, а как великого русского поэта.
IV. Величие Пушкина
Итак, Пушкин - гений, пожавший историческую жатву и в то же время
непрерывно выраставший при жизни и после смерти.
В чем же величие Пушкина, в чем разгадка неуклонного роста его значения
для России и русской культуры?
Пушкин - самый объемлющий и в то же время самый гармонический дух,
который выдвинут был русской культурой. Не в том только дело, что Пушкин не
элементарен, а многосоставен и в лучшем смысле многолик. Пушкин - самый ясный
русский дух.
Пушкин ясен во всем многообразном смысле этого прекрасного русского слова.
Он- ясный день и он- ясный сокол. Он- живой образ творческой гармонии, онкрасота
и мера. Есть что-то для русской культуры пророчески -ободряющее, что
именно Пушкин, этот спокойный великан, стоит в начале русской подлинно
национальной самобытной литературы. Вспомним его собственные гениальные слова:
В мерный круг
Твой бег направлю
Укороченной уздой...
Пушкин в этой мерности художнически переживал и духовно утверждал - ясную
тишину, как некое вполне доступное человеку, ему естественное религиозное
начало.
Вот чем - в том его окончательном и окончательно зрелом образе, который он
завещал России и русскому народу - дорог нам Пушкин, вот чем он учителен и
водителен для нашего времени.
Пушкин не отрицался национальной силы и государственной мощи. Он ее,
наоборот, любил и воспевал. Недаром он был певцом Петра Великого.
И в то же время Пушкин, этот ясный и трезвый ум, этот выразитель и
ценитель земной силы и человеческой мощи, за доступной и естественной человеку
ясной тишиной духовно прозревал неизъяснимую тайну Божию, превышающую все земное
и человеческое, и перед этой тайной Божьей смиренно и почтительно склонялся. Да,
его припадание к Тайне Божией было действием, можно сказать, стыдливым.
Религиозности Пушкина было чуждо все показное и крикливое, все назойливое и
чрезмерное. Пушкин знал, что всякая земная сила, всякая человеческая мощь сильна
мерой и в меру собственного самоограничения и самообуздания. Ему чужда была
нездоровая, расслабленная чувствительность, ему претила пьяная чрезмерность, тот
прославленный в настоящее время "максимализм", который родится в угаре и
иссякает в похмелье.
Пушкин почитал предание и любил "генеалогию". Глядя "вперед без боязни",
прозирая в будущее, он спокойно и любовно озирал прошлое и в него погружался.
И в то же время он ощущал и переживал - Тайну. Вот почему Пушкин первый и
главный учитель для нашего времени, того времени, в котором одни сами еще больны
угаром и чрезмерностью, а другие являются жертвами и попутчиками чужого пьянства
и похмелья.
Эпоха русского Возрождения, духовного, социального и государственного,
должна начаться под знаком Силы и Ясности, Меры и Мерности, под знаком Петра
Великого, просветленного художническим гением величайшего певца России и Петра,
гением трезвости и ясной тишины, за которой высится и чуется таинственная Правда
Божья.
V. Ясная тишина
Итак, основной тон Пушкинского духа, ту душевно-космическую стихию, к
которой он тянулся, как творец-художник и как духовная личность, можно выразить
словосочетанием: "ясная тишина". У самого Пушкина это словосочетание не
встречается, но по смысловой сути принадлежит ему, есть его духовное достояние.
Исторически, как я сказал, оно явственно восходит к Ломоносову, который в одном
письме говорит об "ясности и тишине", а в одной надписи и прямо употребляет
словосочетание "ясная тишина". Еще явственнее духовный смысл сочетания ясности
и тишины у Державина и Жуковского, которые в этом отношении родные старшие
братья Пушкина. Жуковский, по-видимому, независимо от Ломоносова, вновь пустил в
ход самое словосочетание, которое у него, оценивая и обсуждая Пушкина,
заимствовал кн. П. А. Вяземский.
Прилагательные "тихий" и "ясный", как все отвлеченные понятия, имеющие
длинную и подлинную историю, представляют сочетание двух видений: видения Плоти
и видения Духа, т. е . в этих словах выражаются восприятия плотские, телесные,
вещественные, и душевные, духовные, сверхчувственные. И в то же время, как
всегда, тут, в этом противоборстве телесного и душевного, плотского и духовного,
чувственного и умопостигаемого (интеллигибельного) есть и ощущается неизъяснимая
прелесть какого-то непостижимого, сверхопытного родства и единства идей и слов,
при осязательном и даже дразнящем их противоборстве. Это противоборство может
быть преодолено и преодолевается только таинственным религиозным единством, и
начало душевное есть объективно и субъективно связующее звено между началами
плотским и духовным.
Соответственно двойному и двойственному смыслу и цвету этих слов: "тихий"
и "ясный", их поэтическое употребление, конечно, многообразно и являет множество
оттенков. С объективной двойственностью материального (вещественного и
телесного) и психического (душевного и духовного) смысла сочетается, в отношении
понятия "тихости" или "тишины", другая двойственность, субъективная или
оценочная: утверждения или отрицания, приятия или отвержения.
У Достоевского и Лескова эпитет "тихий" встречается с нарочитой душевнодуховной
религиозной окраской. У обоих этих писателей не только явственно
проступает ломоносовско-державинско-жуковско-пушкинская смысловая традиция, но
осязателен и прямой возврат к религиозному смыслу нашего эпитета в Священном
Писании и церковном богослужении, возврат, у Достоевского осложненный мотивами и
тяжелой народной мистики, и его собственного, совсем непушкинского,
мистицизма. Тут перед нами развертывается и раскрывается многозначительный и
знаменательный ход или процесс жизни и развития- в национальном словесном, не
только литературном, творчестве - идей и слов.
Двойственное оценочное отношение к ясности непосредственно чуждо,
конечно, эпохе Державина, Жуковского, Пушкина. Но в прилагательном
"неизъяснимый", которое, впрочем, именно у Пушкина имеет всеобъемлющее смысловое
значение, уже заключается некоторый намек на что-то высокое и высочайшее,
лежащее за пределами ясности, ее превышающее. Отсюда - возможность
отрицательной оценки некоторых видов ясности. Но этого шага еще не делает ясный
и трезвый дух Пушкина. Это ясно выраженное оценочное неприятие ясности с разными
окрасками мы находим лишь у Достоевского и у Ницше. Поэтому у Пушкина и его
предшественников мы иногда находим "тихий" и "тишину" с отрицательным
(пейоративным) смысловым значением, но никогда не встречаем "ясный" и
...Поділитися у соцмережах
