Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...имой мысли (Новикова, Радищева, Княжнина), о
гонении духовенства и монашества, которому Россия обязана "нашей историей,
следовательно и просвещением". "Лицемерный Наказ" Екатерины вызывает "праведное
негодование", и Пушкин отказывается понимать "подлость русских писателей", его
прославлявших. Созыв депутатов есть для него "непристойно разыгранная фарса".
Сношения с философами Запада были "отвратительным фиглярством"; "голос
обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России".
"Развратная Государыня развратила и свое государство". Наконец, о царствовании
Павла коротко говорится: оно "доказывает одно: что и в просвещенные времена
могут родиться Калигулы". "Замечания" кончают
ся указанием на "славную шутку г-жи де Сталь": "En Russe le gouvernement est un
despotisme mitig й par la strangulation" **, которую "русские защитники
самовластья... принимают... за основание нашей конституции".
Положительные политические идеалы Пушкина и в эту эпоху не идут далее
требования конституционной монархии, обеспечивающей свободу, правовой порядок и
просвещение. Но умонастроение его, как оно выражено в "Исторических замечаниях",
проникнуто моральным негодованием против власти и в этом смысле носит отпечаток
политического радикализма. В одном письме того времени к Вяземскому (2 января
1822, 1, 37), рекомендуя ему своего нового приятеля Липранди, который "не любим
нашим правительством и в свою очередь не любит его", Пушкин прибавляет: "верная
порука за честь и ум".
"Исторические Замечания" 1822 г. интересны еще в одном отношении: в них
намечена одна мысль, которая прямо противоположна позднейшему и окончательному
политическому миросозерцанию Пушкина, именно идея антилиберального
"народнического" демократизма. При всем своем отрицании самодержавия, Пушкин
выражает удовлетворение, что аристократические попытки его ограничения в XVIII
веке не удались, и что "хитрость государей торжествовала над честолюбием
вельмож"-что "спасло нас от чудовищного феодализма". Благодаря этому все классы
общества теперь объединены "против общего зла". Мы увидим ниже, что
государственное миросозерцание зрелого Пушкина определяется политической идеей,
прямо противоположной этой мысли.
Этот "кишиневский" политический радикализм сменяется, однако, очень скоро
умонастроением иного рода. Пушкин переживает, примерно со времени переселения
в Одессу (1823), не только психологическое охлаждение своих политических чувств
и отрезвление, но и существенное изменение своих воззрений: еще в Кишиневе и
потом в Одессе он переживает, на основании личных встреч с участниками
греческого восстания, глубокое разочарование в последнем. Он увидал в "новых
Леонидах" сброд трусливых, невежественных, бесчестных людей. До Петербурга дошли
слухи, что Пушкин изменил освященному именем Байрона делу греческого
освобождения. Поэт оправдывается в письме к А. Н. Раевскому (июнь 1824, Одесса):
"Что бы там ни говорили, ты не должен верить, чтобы когда-нибудь сердце мое
недоброжелательствовало благородным усилиям возрождающегося народа". "Я не
варвар и не апостол Корана, дело Греции меня живо интересует, но именно поэтому
меня возмущает вид подлецов (ces misйrables), облеченных священным званием
защитников свободы". От самозащиты Пушкин переходит тотчас же к нападению.
Упреки петербургских либералов дают ему повод выразить общую мысль о ценности
ходячих общественных суждений: "Люди по большей части самолюбивы, беспонятны,
легкомысленны, невежественны, упрямы; старая истина, которую все-таки не худо
повторить. - Они редко терпят противоречие, никогда не прощают неуважения, они
легко увлекаются пышными словами, охотно повторяют всякую новость; и, к ней
привыкнув, уже не могут с ней расстаться.-Когда что-нибудь является общим
мнением, то глупость общая вредит ему столь же, сколько общее единодушие ее
поддерживает". Мы имеем в этих словах первое нападение поэта на ходячий тип
русского либерального общественного мнения- в известном смысле пророческий в
отношении позднейшей формации русской радикальной интеллигенции.
Есть и другие признаки изменения политического настроения Пушкина в
одесскую эпоху. Правда, при известии о падении реакционного министра народного
просвещения Голицына и замене его Шишковым, у Пушкина вырываются горькие слова:
"я и рад и нет. Давно девиз всякого русского есть чем хуже, тем лучше". Но не
надо упускать из виду, что здесь дело идет о свободе печати, к которой Пушкин и
в позднейшие годы, при всей умеренности и консерватизме своих воззрений, был
особенно чувствителен. Для общего политического настроения Пушкина существенны
другие признаки. Прежде всего - разочарование в возможности успешной пропаганды
свободы, как оно выразилось в известном стихотворении: "Свободы сеятель
пустынный" (1823). В письме к А. И. Тургеневу от 1 декабря этого года, посылая
ему оду на смерть Наполеона, Пушкин пишет по поводу последних его стихов ("...и
миру вечную свободу из мрака ссылки завещал"): "Эта строфа ныне не имеет смысла,
но она написана в начале 1821 года, - впрочем, это мой последний либеральный
бред, я закаялся и написал на днях подражание басни умеренного демократа И. X.
("изыде сеятель сеяти семена свои")" (дальше приводятся стихи "Свободы сеятель
пустынный") (1, 91). Интересно еще одно указание, свидетельствующее об изменении
по существу политических идей Пушкина. В Одессе он встретился с известным
консервативно-религиозным писателем Стурдзою, которого он в 1819 году высмеял в
эпиграмме, как "библического и монархического". Теперь он пишет Вяземскому (23
октября 1823, 1, 78): "Здесь Стурдза монархический; я с ним не только приятель,
но кой о чем и мыслим одинаково, не лукавя друг перед другом". Этому изменению
воззрений Пушкина в сторону консерватизма лишь кажущимся образом противоречит
известное письмо об атеизме, вызвавшее удаление Пушкина со службы и ссылку в
Михайловское. Не только он вскоре позднее называет это письмо "легкомысленным",
не только речь идет здесь о чисто религиозной проблеме, но в самом письме
слышны-обыкновенно незамечаемые-ноты умонастроения, идущие в разрез с
ходячим мировоззрением "просветительного" либерализма, влияние которого Пушкин
испытал в ранней молодости. Своего наставника в атеизме "англичанина, глухого
философа" он называет "единственным умным афеем, которого я еще встретил", а о
самом мировоззрении он отзывается: "Система не столь утешительная, как
обыкновенно думают, но, к несчастию, более всего правдоподобная" (1, 103).
Сердце Пушкина влеклось, очевидно, уже в то время к совсем иному мировоззрению
3. Осенью 1824 года, уже из Михайловского, он пишет приятелю молодости Н. И.
Кривцову: "Правда ли, что ты стал аристократом?-Это дело. Но не забывай
демократических друзей 1818 года... Все мы переменились" (1, 135).
Эпоха уединения в Михайловском (1824 - 1826) может считаться эпохой
решающего духовного созревания поэта; в связи с последним стоит и созревание
политическое. Правда, внешние условия жизни Пушкина были мало для этого
благоприятны. Именно в эти годы, раздраженный надзором полиции и, в особенности,
столкновениями с ограниченным отцом, который взял на себя наблюдение за его
поведением и просмотр его писем, и томясь, как узник, в вынужденном заключении,
Пушкин переживает припадки настоящего бешенства и отчаяния и потому и в
политическом настроении обуреваем чувствами раздражения и озлобления. После
одного столкновения с отцом, он пишет горькое письмо псковскому губернатору,
прося через него царя, как о "последней милости", о заключении его в крепость
(1, 141). Жуковского он в то же время просит: "Спаси меня хоть крепостью, хоть
Соловецким монастырем... Я hors de loi (1, 142). Не удивительно, что он
выражает недоумение, как мог Вяземский "на Руси сохранить свою веселость" (1,
153), что он считает Стеньку Разина "единственным поэтическим лицом русской
истории", что по поводу предполагаемой покупки "Собрания русских стихов" за 75
рублей он говорит: "я за всю Русь столько не даю". Он ставит грустный вопрос:
"что мне в России делать?" (1, 314), мечтает бежать за границу и даже строит с
этой целью сложный конспиративный план. Письма его полны выражений тоски,
отчаяния и шутливо-серьезной мольбы о спасении ("батюшки, помогите!"). Не
удивительно, что горечью проникнуто и его политическое умонастроение. Когда
Вяземский, по случаю смерти Карамзина, называет оппозиционно-настроенных
противников историка "сорванцами и подлецами", то Пушкин отвечает:
"Ах, милый..., слышишь обвинение и не слышишь оправдания и решаешь: это
Шемякин суд. Если уж Вяземский etc., так что же прочие? Грустно, брат, так
грустно, что хоть сейчас в петлю" (1, 358). Резко отрицательное отношение к
Александру 1 не оставляет Пушкина и после смерти царя. По поводу известия о
стихах Жуковского на смерть царя, он пишет иронически Жуковскому: "Предмет
богатый. Но в течении 10 лет его царствования, лира твоя молчала. Это лучший
упрек ему... Следственно, я не совсем был виноват, подсвистывая ему до самого
гроба" (1, 319).
Если, однако, оставить в стороне и личную горечь поэта, и обусловленное ею
настроение общей оппозиционности, и убежденно отрицательное отношение к личности
Александра 1 (следы которого мы находим и гораздо позднее, в течение всей жизни
поэта; только в "Медном Всаднике" 1834 и в стихотворении "19 октября 1836" это
чувство вытесняется воспоминанием о славе его царствования), - то не трудно
подметить в более глубоком слое духовной жизни поэта серьезное созревание его
политического мировоззрения - и при том в сторону консерватизма. Главным
памятником его является драма "Борис Годунов"; Пушкин сам пишет, что она
написана "в хорошем духе", хотя он и "не мог упрятать всех моих ушей под колпак
юродивого: торчат!" (1, 301). Изучение истории Смуты приводит его к одному
убеждению, которое является позднее основополагающим для его политического
мировоззрения - к убеждению, что монархия есть в народном сознании фундамент
русской политической жизни. Любопытна в этом отношении характеристика Пимена: "В
нем собрал я черты, пленившие меня в наших старых летописях, простодушие,
умилительная кротость, нечто младенческое и вместе мудрое, усердие, набожность к
власти Царя, данной от Бога... Мне казалось, что сей характер, все вместе, нов и
знаком-для русского сердца" (II, 19). И хотя Пушкин, как поэт, протестует против
ограниченности читателей, приписывающих драматургу политические мнения его
героев, однако не подлежит сомнению, что погружение в русскую политическую
историю XVI-XVII века углубило и собственное политическое мировоззрение Пушкина.
Итог его развития сказывается в суждениях Пушкина о декабрьском восстании и его
подавлении, и в связи с этим - о революции вообще. Хотя он волнуется и страдает
за участь своих друзей, он все же далек от солидаризации с их политическими
страстями. Если учесть безграничное мужество и правдивость Пушкина, если
вспомнить, что Николаю 1, при первом свидании с ним, от которого зависела вся
судьба поэта, он открыто сказал, что, если бы был в Петербурге, он не мог бы
отречься от своих друзей и
принял бы участие в восстании - что даже в официальном, предназначенном для
царя, письме к Жуковскому в январе 1826 г., прося его исходатайствовать у
нового царя амнистию, он откровенно перечисляет свои "вины"- дружбу с
"неблагонадежными" лицами, участие в кишиневской ложе, связь "с большей частью
нынешних заговорщиков", но вместе с тем подчеркивает, что Александр 1, сослав
его, "мог упрекнуть" его "только в безверии" (1, 318), важны признания поэта,
которым, повторяем, можно вполне верить. Он "никогда не проповедывал ни
возмущений, ни революции - напротив" и "желал бы вполне и искренно
помириться с правительством" (Дельвигу, февраль 1826, 1, 326). В совершенно
интимном письме к Вяземскому та же мысль выражена еще острее: "Бунт и революция
мне никогда не нравились" (июнь 1826, 1, 358). Отношение Пушкина к декабристам
и декабристскому движению было вообще сложным. В ранней молодости он огорчался и
оскорблялся, что его друзья и школьные товарищи не хотели включить его в состав
заговорщиков (ср. Воспоминания Пущина). Уже этот факт - непосвящения Пушкина в
заговор - необъясним одной ссылкой на недоверие к Пушкину за его легкомыслие:
мало ли легкомысленных и даже прямо морально недостойных людей было в составе
заговорщиков! Он свидетельствует, что друзья Пушкина с чуткостью, за которую им
должна быть благодарна Россия, улавливали уже тогда, что по существу своего духа
он не мог быть заговорщиком. Позднее, в отрывках 10-й главы Онегина, Пушкин дал
уничижающую характеристику декабристов: "...Все это были разговоры, и не входила
глубоко в сердца мятежные наука. Все это было только скука, безделье молодых
умов, забавы взрослых шалунов". Но и уже тотчас же после крушения восстания
Пушкин пишет Дельвигу замечательные слова, выражающие истинное существо его
духа, органически неспособного к партийному фанатизму. Сожалея об участи друзей,
надеясь на великодушие царя к участникам преодоленного восстания, он прибавляет:
"Не будем ни суеверны, ни односторонни, как французские трагики; но
взглянем на трагедию взглядом Шекспира" (февраль 1826, 1, 326). Уже тогда в
Пушкине, очевидно, выработалась какая-то совершенно исключительная нравственная
и государственная зрелость, беспартийно-человеческий, исторический,
"шекспировский" взгляд на политическую бурю декабря 1825 г.
С воцарением Николая I меняется, как известно, общественное положение
Пушкина; и его отношение к личности нового царя было с самого начала и до конца
жизни поэта, несмотря на множество разочарований, обид и раздражений, совершенно
иным, чем к личности Александра. Царь, как известно, сначала обласкал его,
даровал ему свободу, обещал избавить от мелочных придирок цензуры, взяв на себя
самого роль его "единственного цензора"; фактически он его отдал под внешне
вежливую, но унизительную и придирчиво-враждебную опеку Бенкендорфа, в силу
которой не только литературная деятельность, но и личная жизнь поэта оставалась
до самой его смерти под полицейским надзором. За умеренную записку "О народном
образовании", представленную Пушкиным по поручению царя- записку, в которой
консервативные идеи сочетались с указанием ценности объективного научного
образования русских юношей за границей, - он получил через Бенкендорфа
пренебрежительную похвалу царя, но и строжайшую нотацию о вредности увлечения
"безнравственным и беспокойным" просвещением. Дважды во второй половине 20-х
годов "снова собирались тучи" "над главой" поэта: когда некоторые стихи поэмы
"Андрэ Шенье", написанной до декабрьского восстания, были приняты за
"возмутительную" критику подавления мятежа, и когда правительство напало на
след юношеской кощунственной шуточной поэмы "Гавриилиада", - в обоих случаях
Пушкину грозила большая опасность, и он меланохолически ставил вопрос, найдет ли
он снова "непреклонность и терпение гордой юности моей". И уже в последние годы
жизни попытка уйти в отставку, скинуть тяготивший его придворный мундир и
осуществить заветную мечту о творческом уединении в деревне вызвала такое
негодование царя, что Пушкин должен был просить прощения. Пушкин, искренно
чаявший, что несмотря на смуту и казни начала царствования, в лице Николая
Россия обретет достойного преемника Петра, к концу жизни пришел к убеждению, что
в Николае есть " beaucoup du Praporchique et un peu du Pierre le Grand *** "
(дневник 21
мая 1834). Часто Пушкин и в последние годы жизни приходит в отчаяние от русской
политической обстановки. "Черт догадал меня родиться в России с душой и
талантом! Весело, нечего сказать!" - пишет он жене в мае 1836, оценивая свое
положение журналиста (III, 316). И все же Пушкин сохранял искреннее доброе
чувство к царю. "Побранившись" с царем (из-за прошения об отставке), он не
только "трухнул", но ему "и грустно стало"; "долго на него сердиться не умею,
хоть и он не прав" (III, 152). Он не хочет, чтобы его могли упрекнуть в
неблагодарности; "это хуже либерализма" (III, 154). Взбешенный тем, что полиция
вскрывала его письма к жене и доносила их содержание царю, возмущаясь "глубокой
безнравственностью в привычках нашего правительства", он более всего удивляется,
что царь, "человек благовоспитанный и честный", участвует в этой интриге
(Дневник, 10 мая 1834); а жене он пишет по этому же случаю: "на того (царя) я
перестал сердиться, потому что, toute rйflexion faite, не он виноват в
свинстве, его окружающем. А живя в н..., по воле привыкнешь к г..., и вонь его
тебе не будет противна, даром что gentleman" (III, 128). Выражения
трогательной преданности царю на смертном одре безусловно должны быть признаны
достоверными, несмотря на попытку Щеголева ("Дуэль и смерть Пушкина") опорочить
их источник.
Отчасти в связи с переменой общественного положения Пушкина с начала
нового царствования и с отношением к личности Николая, но по существу и
независимо от этих случайных условий, просто в силу наступления окончательной
духовной - и тем самым и политической - зрелости поэта, политическое
миросозерцание Пушкина, начиная с 1826 года, окончательно освобождается и от
юношеского бунтарства, и от романтически-либеральной мечтательности и является
как глубоко государственное, изумительно мудрое и трезвое сознание, сочетающее
принципиальный консерватизм с принципами уважения к свободе личности и к
культурному совершенствованию. Сам Пушкин вспоминает о существенном переломе
своих идей в 1826 году (в письме к Осиповой 26 дек. 1835, говоря о десятилетии
декабрьского восстания, III, 260). Мицкевич, встречавшийся, как известно, с
Пушкиным в Москве (с конца 1826 по 1829 г.), в некрологе о Пушкине в газете "Le
Globe" 1837, вспоминая о своем впечатлении от тогдашнего Пушкина, говорит:
"Когда он говорил о вопросах иностранной и отечественной политики, можно было
подумать, что слышите заматерелого в государственных делах человека, ежедневно
читающего отчет о парламентских прениях". Известные нам теперь данные (в
особенности драгоценны в этом отношении вновь найденные письма Пушкина к Елизе
Хитрово) вполне подтверждают это суждение Мицкевича. Начиная примерно с 1827
года, у Пушкина есть сложившееся оригинальное политическое миросозерцание,
основанное как на основательном историческом знании (Пушкин был, как известно,
прирожденным историком, хотя ему и не удалось осуществить в трудах, достойных
его дарования, это призвание; в его библиотеке, описанной Модзалевским, труды по
истории занимают одно из первых мест и по числу томов превосходят даже отдел
иностранной литературы), так и на напряженно-страстном внимании к текущим
событиям европейской и русской политики. С 1826 - 1827 гг. политическое
мировоззрение Пушкина существенно уже не изменялось; в этом кратком очерке нет
надобности особо прослеживать некоторо
е усиление консервативной тенденции после 1831 г. - в эпоху семейной жизни и
относительного упрочнения общественного положения поэта, - ибо оно ничего не
изменило по существу в политических идеях поэта. Мы можем поэтому перейти теперь
к сжатому систематическому обзору основных догматов политической веры поэта.
II
Общим фундаментом политического мировоззрения Пушкина было национальнопатриотическое
умонастроение, оформленное как государственное сознание. Этим
был обусловлен прежде всего его страстный постоянный интерес к внешнеполитической
судьбе России. В этом отношении Пушкин представляет в истории
русской политической мысли совершенный уникум среди независимых и оппозиционно
настроенных русских писателей XIX века. Пушкин был одним из немногих людей,
который остался в этом смысле верен идеалам своей первой юности - идеалам
поколения, в начале жизни пережившего патриотическое возбуждение 1812 - 1815
годов. Большинство сверстников Пушкина к концу 20-х и в 30-х годах утратило это
государственно-патриотическое сознание - отчасти в силу властвовавшего над
русскими умами в течение всего XIX века инстинктивного ощущения непоколебимой
государственной прочности России, отчасти по свойственному уже тогда русской
интеллигенции сентиментальному космополитизму и государственному безмыслию. Уже
в 1832 году Пушкин выразился в отношении своего отнюдь не радикального друга
Вяземского, что он принадлежит к "озлобленным людям, не любящим России", и
отметил больное место русского либерализма, упомянув о людях, "стоящих в
оппозиции не к правительству, а к России" (запись дневника Муханова; грозное
подтверждение этого мнения дает случай высокоодаренного и благородного Печерина,
эмигрировавшего в 1835 году и проповедывавшего беспощадную ненависть к России).
Из этой позиции Пушкина объясняется его известное отношение к польскому
восстанию 1831 года и к попытке европейского вмешательства в русско-польские
дела - отношение, вызвавшее суровую критику таких друзей Пушкина, как
Вяземский и А. Тургенев, и получившее одобрение лишь Чаадаева и некоторых
декабристов. Как бы ни судить по существу о позиции Пушкина в этом вопросе,
очевидно, что оно определялось у него сурово-трезвым пониманием государственных
интересов России, одержавшим в нем верх над ясным ощущением поэтическиромантической
и трагич
еской стороны польского восстания (ср. его письма к Хитрово и письма к другим
лицам 1831 года). Один из современников, граф Комаровский, передает, что Пушкин
имел в то время озабоченный, угнетенный вид и на вопрос о причинах такого
настроения отвечал: "Разве вы не понимаете, что теперь время чуть ли не столь же
грозное, как в 1812 году?" (Рус. Арх. 1879. 1. С. 385). В набросках к статье о
Радищеве (1833) Пушкин писал: "Ныне нет в Москве мнения народного; ныне бедствия
или слава отечества не отзываются в этом сердце России. Грустно было слышать
толки московского общества во время последнего польского восстания; гадко было
видеть бездушных читателей французских газет, улыбавшихся при вести о наших
неудачах". (Рус. старина. 1884. Декабрь. С. 516; ср. умную и основательную
статью Б. М. Беляева об отношении Пушкина к польскому восстанию в приложении к
"Письмам Пушкина к Хитрово") 4. В сущности, то же чувство высказал Пушкин уже в
1826 г. в известных словах: "Мы в сношениях с иностранцами не имеем ни гордости,
ни стыда... Я конечно презираю отечество мое с головы до ног, - но мне
досадно, если иностранец разделяет это чувство" (Письмо к Вяземскому 27 мая
1826, 1, 351 - 352). А под конец жизни, в своем изумительном по
исторической и духовной мудрости письме к Чаадаеву в октябре 1836 г., содержащем
гениальную критику сурового приговора Чаадаева над русской историей и культурой
в его "философическом письме", Пушкин пишет: "Я далек от восхищения всем, что я
вижу вокруг себя; как писатель, я огорчен, как человек с предрассудками, я
оскорблен; но клянусь вам честью, что ни за что на свете я не хотел бы
переменить отечество, ни иметь другой истории, чем история наших предков, как ее
послал нам Бог" (III, 388).
Художественным памятником этого государственно-патриотического сознания
Пушкина - если оставить здесь в стороне поэмы и стихи, посвященные частью
русской истории, частью откликам на современные поэту внешнеполитические события
- является замечательный прозаический "Отрывок из неизданных записок дамы. 1811
год" (1831), обыкновенно перепечатываемый теперь под заглавием "Рославлев", -
Пушкин задумал дать критику слабого, казенно-патриотического романа Загоскина из
эпохи 1812 г. "Рославлев" - в форме фиктивных записок "дамы", мнимой
свидетельницы событий, изображенных Загоскиным. В этом отрывке - на фоне
беспощадной критики легкомыслия и государственной безответственности светских
кругов России в 1812 году, в противовес фальшиво идеализирующему изложению
Загоскина - обрисовывается со свойственной Пушкину гениальной художественной
четкостью и правдивостью образ одинокой героической девушки - Полины. Этот образ
- как, впрочем, и образ Татьяны Лариной - есть прототип будущих героинь
тургеневских романов, русских девушек, которые нравственной правдивостью,
героизмом, жертвенностью превосходят окружающих их тонко образованных, но
слабовольных, эгоистических и духовно надломленных мужчин. Но характерно, чтоионалистом, а-хотя с существенными оговорками, о которых ниже-был в общем скорее
сторонником самодержавной монархии. В политическом мировоззрении Пушкина можно
наметить лишь немногие общие принципы - в высшей степени оригинальные, не
укладывающиеся в программу какой-либо партии XIX века. Мы отметим сначала
вкратце эти общие принципы, чтобы затем проследить их приложение к проблемам
русской политики.
По общему своему характеру, политическое мировоззрение Пушкина есть
консерватизм, сочетающийся однако с напряженным требованием свободного
культурного развития, обеспеченного правопорядка и независимости личности, - т.
е. в этом смысле проникнутый либеральными началами.
Консерватизм Пушкина слагается из трех основных моментов: из убеждения,
что историю творят - и потому государством должны править - не "все", не средние
люди или масса, а избранные, вожди, великие люди, из тонкого чувства
исторической традиции, как основы политической жизни, и наконец из забот о
мирной непрерывности политического развития и из отвращения к насильственным
переворотам. Как Пушкин в своей поэзии всегда прославляет гения и презирает
"чернь", толпу, господствующее общее обывательское мнение, так он проповедует
эту же веру в своих политических размышлениях. В стихотворении "Полководец"
(1835) он заключает свое размышление над трагической судьбой непонятого и
отвергнутого общественным мнением военного гения Барклай де Толли общей мыслью:
О люди! Жалкий род, достойный слез и смеха!
Жрецы минутного, поклонники успеха!
Как часто мимо вас проходит человек,
Над кем ругается слепой и буйный век,
Но чей высокий лик в грядущем поколеньи
Поэта приведет в восторг
...Поділитися у соцмережах
