Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
... определенного догматического содержания - в особенности же в отношении
Пушкина, который всегда и во всем многосторонен. Всякая попытка приписать
Пушкину-поэту однозначно определенное религиозное или философское миросозерцание
заранее обречена на неудачу, будучи по существу неадекватной своему предмету.
Если Константин Леонтьев не без основания упрекал Достоевского в том, что он в
своей известной речи превратил "чувственного, языческого, героического" Пушкина
в смиренного христианина, то не нужно забывать, что и обратная характеристика
Леонтьева, по меньшей мере, так же одностороння (образцом невыносимой
искусственности является попытка Гершензона конструировать систему религиознофилософского
миросозерцания Пушкина в статье "Мудрость Пушкина"). Но из этого
отнюдь не следует, что о религиозности поэзии Пушкина вообще нельзя сказать
ничего определенного. Напротив, ее можно довольно точно зафиксировать - но не
иначе, как в ряде отдельных, проницающих ее мотивов, которые в своей -несводимой
к логическому единству - совокупности дают нам представление о религиозном
"миросозерцании" Пушкина.
О первом и основном мотиве этой религиозности поэта уже было сказано выше:
это есть религиозное восприятие самой поэзии и сущности поэтического
вдохновения. Нет надобности здесь снова об этом распространяться: это бросается
в глаза само собой. Для Пушкина поэтическое вдохновение было, как уже указано,
подлинным религиозным откровением: вдохновение определено тем, что "божественный
глагол" касается "слуха чуткого" поэта. Именно поэтому "служенье муз не терпит
суеты: прекрасное должно быть величаво". Только из этого сознания абсолютного
религиозного смысла поэзии (поэта как "служителя алтаря") может быть
удовлетворительно понят и объяснен общеизвестный страстный и постоянный протест
Пушкина против тенденции утилитарно-морального использования поэзии.
Если поэзия сама уже есть "молитва" ("мы рождены... для звуков сладких и
молитв"), то ее самодовлеющее верховное, неприкосновенное ни для каких земных
нужд значение понятно само собой! Поэт, подобно пророку, знает лишь одну цель:
исполнившись волей Божией, "глаголом жечь сердца людей".
С религиозным восприятием поэзии связано религиозное восприятие красоты
вообще - ближайшим образом, красоты природы. Религиозно ощущается Пушкиным
"светил небесных дивный хор" и "шум морской" -"немолчный шепот Нереид, глубокий,
вечный хор валов, хвалебный гимн отцу миров". Но и разрушительная стихия
наводнения есть для него "божия стихия", так же, как мистическое, "неизъяснимое"
наслаждение -"бессмертья, может быть, залог" - внушает ему все страшное в
природе, "все, что гибелью грозит" - и бездна мрачная, и разъяренный океан, и
аравийский ураган, и чума. Но уже из этого ясно, что ощущение божественности
природы не есть для Пушкина пантеизм. Напротив, не раз подчеркивает он, что
красота природы "равнодушна", "бесчувственна" к тоске человеческого сердца; в
"Медном Всаднике" это равнодушие природы, которое багряницей утренней зари уже
прикрывает вчерашнее зло наводнения, сознательно связывается с "бесчувствием
холодным" человеческой толпы. Красота и величие природы есть след и выражение
божественного начала, но сердце человека ею не может удовлетвориться - оно
стремится к иной, высшей, более человечной красоте; и потому, хотя "прекрасно
море в бурной мгле и небо в блесках без лазури", но "дева на скале прекрасней
волн, небес и бури".
Этим уже указан второй эстетический источник религиозного жизнеощущения -
эротизм, чувство божественности любви и женской красоты. И здесь надо повторить:
раз навсегда надо научиться не принимать слова Пушкина за условно-банальный
стиль эротической лирики, который он сам высмеивал, - а брать их всерьез; когда
Пушкин говорит о Божестве и божественном, это всегда имеет у него глубокий,
продуманный и прочувствованный смысл. Так надо воспринимать, напр., известное
признание к Керн. Когда он воспринимает женщину как "гения чистой красоты", то
вместе с "вдохновением, жизнью, слезами и любовью" для его "упоенного" сердца
просыпается и "Божество". Очевидно, глубокий религиозный смысл содержится в
гимне совершенной женской красоте: "Все в ней гармония, все диво, все выше мира
и страстей". Чистота этого религиозно-эстетического чувства совершенно
сознательно подчеркивается поэтом: "куда бы ты не поспешал, хоть на любовное
свиданье..., но, встретясь с ней, смущенный, ты вдруг остановишься невольно,
благоговея богомольно перед святыней красоты".
Но особенно интересно, что и в области эротической эстетики Пушкин не
остается замкнутым в пределах земной действительности, а, напротив, именно на
этом пути, говоря словами Достоевского, "соприкасается мирам иным". У него
есть целый ряд стихотворений, в которых мысль о любимой женщине связывается с
мыслью о загробной жизни. Таково "заклинание" к "возлюбленной тени" явиться
вновь, чтобы снова выслушать признание в любви. И когда бессонной ночью
воспоминание развивает перед ним свой "длинный свиток", и в нем горят "змеи
сердечной угрызенья", две тени любимых женщин являются перед ним, как два ангела
"с пламенным мечом", "и оба говорят мне мертвым языком о тайнах вечности и
гроба". Свое завершение эта эротическая религиозность находит в известной песне
о "бедном рыцаре", посвятившем свое сердце пресвятой Деве- песне, как известно,
вдохновлявшей Достоевского и духовно родственной основной религиозной интуиции
Софии у Вл. Соловьева.
Однако, областью эротической и эстетической в широком смысле религиозности
отнюдь не исчерпывается самобытная религиозная интуиция Пушкина-поэта. Наряду с
ней, у Пушкина есть еще иной источник спонтанного и совершенно оригинального
религиозного восприятия. Этот мотив, доселе, насколько мне известно, никем не
отмеченный (как и многое другое в духовном мире Пушкина), состоит в религиозном
восприятии духовной сосредоточенности и уединения; оно связано с культом
"домашнего очага" и поэтому символизируется Пушкиным в античном понятии
"пенатов". Всем известно стихотворение "Миг вожделенный настал", в котором поэт
выражает свою "непонятную грусть" при окончании многолетнего труда, "друга
пенатов святых". Упоминание пенатов здесь не случайно: как почти всегда у
Пушкина, это есть обнаружение общего мотива, проходящего через все его
творчество. Впервые поминаются "пенаты", как хранители "сени уединения",
незримые слушатели стихов поэта, в стихотворении "Разлука" (Кюхельбекеру, 1817);
отчетливо этот мотив выражен в юношеском стихотворении "Домовому" (1819):
"Поместья мирного незримый покровитель, тебя молю, мой добрый домовой, храни
селенье, лес и дикий садик мой и скромную семьи моей обитель!" Он молит домового
любить "зеленый скат холмов", луга, "прохладу лип и кленов шумный кров",
мотивируя это общим указанием: "они знакомы вдохновенью". В альбом Оленину он
пишет: "вхожу в него прямым поэтом, как в дружеский, приятный дом, почтив
хозяина приветом и лар - молитвенным стихом". Этот мотив в своем глубочайшем
религиозном напряжении сполна раскрывается в стихотворении: "Еще одной высокой
важной песни", которое сам Пушкин называет "гимном пенатам", "таинственным
силам"; в долгом изгнании, удаленный "от ваших жертв и тихих возлияний", поэт не
переставал любить пенатов.
Так, я любил вас долго! Вас зову
В свидетели, с каким святым волненьем
Оставил я ... людское племя,
Дабы стеречь ваш огнь уединенный,
Беседуя с самим собою. Да,
Часы неизъяснимых наслаждений!
Они дают нам знать сердечну глубь,
Они меня любить, лелеять учат
Несмертные, таинственные чувства.
И нас они науке первой учат
Чтить самого себя. О нет, вовек
Не преставал молить благоговейно
Вас, божества домашние...
Лелеяние "несмертных, таинственных чувств" связано у поэта, таким образом,
с внутренней сосредоточенностью, с самоуважением; оно требует отрешенности от
"людского племени", возможной лишь в мирном уединении домашнего очага. Весь этот
духовный комплекс сливается в культ символических "домашних божеств". В личной
жизни Пушкина воплощением "алтаря пенатов" были два места - Михайловское и
Царское Село. (Ср. "Вновь я посетил..." и "Воспоминания в Царском Селе"). В
последнем стихотворении античный мотив пенатов обогащается евангельским мотивом
"блудного сына": поэт, возвратившись после скитаний - внешних и внутренних-к
родному месту, в котором впервые зародилась его духовная жизнь, ощущает себя
блудным сыном, возвращающимся в отчий дом: "Так отрок Библии, безумный
расточитель, до капли истощив раскаянья фиал, увидев, наконец, родимую обитель,
главой поник и зарыдал". "Родная обитель" иногда воспринимается прямо, как
"родина", "отечество": "нам целый мир - пустыня, отечество нам - Царское Село".
Эта внутренняя связь между "родной обителью" и "родиной" - основанная на едином
чувстве укорененности личной духовной жизни в почве, из которой она произросла,
ее связь с ближайшей родственной средой, которой она питается, - выражена у
Пушкина в отрывке "Два чувства" в целой религиозной философии:
Два чувства дивно близки нам -
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
На них основано от века
По воле Бога самого
Самостоянье человека,
Залог величия его...
Животворящая святыня!
Земля была без них мертва,
Без них наш тесный мир - пустыня,
Душа - алтарь без божества.
Замечательна та философская точность и строгость, с которой здесь
изображена связь духовного индивидуализма с духовной соборностью: "любовь к
родному пепелищу" органически связана с любовью к родному прошлому, к "отеческим
гробам", и их единство есть фундамент и живой источник питания для личной
независимости человека, для его "самостояния", как единственного "залога его
величия" (здесь предвосхищен мотив Н. Федорова!). Единство этого индивидуальнособорного
существа духовной жизни пронизано религиозным началом: связь соборного
начала с индивидуальной, личной духовной жизнью основана "по воле Бога самого" и
есть для души "животворящая святыня". Само постижение и восприятие этой связи
определено религиозным сознанием, тем, что Достоевский называл "касанием мирам
иным", и что сам Пушкин обозначает (ср. предыдущее стихотворение), как
"несмертные, таинственные чувства" - чувством, что наша душа должна быть
"алтарем божества". В этом многогранном и все же цельном религиозном сознании
выражается своеобразный религиозный гуманизм Пушкина. И не случайно одна из
последних личных мыслей Пушкина была мысль о перенесении "пенатов" в деревню, в
связи с мечтой о последнем уединении, религии и смерти (ср. приведенную выше
запись).
Размеры статьи не позволяют нам подробнее проследить еще один мотив
самобытной религиозности Пушкина - именно связь нравственного сознания и
нравственного очищения души (чрезвычайно богатой темы пушкинского творчества) с
сознанием религиозным. Это есть мотив, связанный с одним из центральных мотивов
духовной жизни Пушкина вообще - с мотивом духовного преображения личности.
Укажем лишь, что Пушкин на основании внутреннего опыта приходит прежде всего к
своеобразному аскетизму: он хочет "жить, чтоб мыслить и страдать", он
требует от себя, чтобы его душа была "чиста, печальна и покойна". Но этот
аскетизм, по крайней мере на высшей своей ступени (у Пушкина можно проследить
целый ряд его ступеней и форм), не содержит в себе ничего мрачного и
ожесточенного: он означает, напротив, просветление души, победу над мятежными
страстями высших духовных сил благоговения, любви и благоговения к людям и миру.
Таково, напр., описанное в ряде стихотворений просветление и умиротворение
эротической любви, ее преображение в чистое умиление и бескорыстную любовь.
Таково развитие нравственного сознания в узком смысле слова от тяжких, как бы
безысходных угрызений совести к тихой сокрушенности и светлой печали (ср. напр.,
"тяжкие думы", "в уме, подавленном тоской" со "сладкой тоской" тихого покаяния
в "Воспоминаниях в Царском Селе"). Религиозный характер этого мотива духовной
жизни очевиден и там, где он не выражен отчетливо словами. Прослеживая точнее
этот духовный путь поэта, можно было бы усмотреть, как Пушкин, исходя из
изложенных отправных пунктов своей самобытной религиозности, достигает основных
мотивов христианской веры - смирения и любви. Языческий, мятежный,
чувственный и героический Пушкин (как его определяет К. Леонтьев) вместе с тем
обнаруживается нам как один из глубочайших гениев русского христианског
о духа.
[ПРИМЕЧАНИЯ С. ФРАНКА]
(1) В огромной литературе "пушкиноведения" сколько-нибудь серьезных
специальных произведений по этому вопросу, насколько мне известно, не
существует. В "Пушкинском сборнике памяти Венгерова" (М., 1922) есть статья Е.
Кислицыной: "К вопросу об отношении Пушкина к религии" - ученическая,
добросовестная, но весьма поверхностная работа. Автор приходит к выводу об
отсутствии у Пушкина серьезных религиозных убеждений. К тому же выводу, на
основании очень спорных соображений, склоняется В. Вересаев в статье
"Автобиографичность Пушкина" (Печать и революция. 1925. Кн. 5- 6). Валерий
Брюсов, который вообще смотрит на Пушкина (по своему собственному подобию) как
на чистого "мастера" искусства стихотворства, естественно приходит к заключению,
что по христиански-религиозным стихам Пушкина так же мало можно судить об его
личном миросозерцании, как по его обработкам античных мотивов (Пушкин. Сб. II
Пушкинской Комиссии. М., 1925).
(2) Ср. его слова в письме к Бестужеву (1825): "Мой милый, ты - поэт, и я
- поэт, но я сужу более прозаически и чуть ли от этого не прав".
(3) Ср. упомянутую выше статью Вересаева, направленную против Гершензона и
Ходасевича.
(4) Цит.: Б. Модзалевский. Письма Пушкина. Т. 1. 1926. Прим. стр. 314.
* Общее место (фр.)
** Сердцем я материалист, но мой разум этому противится (фр. — Ред.).
*** что не может быть существа разумного, Творца и правителя (фр. -
Ред.).
С. ФРАНК
ПУШКИН КАК ПОЛИТИЧЕСКИЙ МЫСЛИТЕЛЬ
Пушкин, как всякий истинный гений, живет в веках. Он не умирает, а,
напротив, не только вообще продолжает жить в национальной памяти, но именно в
смены эпох воскресает к новой жизни. Каждая эпоха видит и ценит в нем то, что ей
доступно и нужно, и потому новая эпоха может открыть в его духовном образе то,
что оставалось недоступным прежним.
Это положение, имеющее силу в отношении гениев вообще, в особой мере
приложимо к Пушкину. Нет ни малейшего сомнения, что Пушкин, не только как поэт,
но и как духовная личность, далеко опередил русское национальное сознание. По
меткому выражению Гоголя, он явил в себе духовный тип русского человека, каким
последний осуществится, может быть, через 200 лет. Теперь нам совершенно
очевидно, что Пушкин, с первых же шагов своего творчества приобретший славу
первого, несравненного, величайшего русского поэта (приговор Жуковского,
предоставившего ему в 1824 году "первое место на русском Парнасе" 1, никем не
был оспорен и остается в силе до появления нового Пушкина), оставался в течение
всего XIX века недооцененным в русском общественном сознании. Он оказал, правда,
огромное влияние на русскую литературу, но не оказал почти никакого влияния на
историю русской мысли, русской духовной культуры. В XIX веке и, в общем, до
наших дней русская мысль, русская духовная культура шли по иным, непушкинским
путям. Писаревское отрицание Пушкина -не как поэта, а вместе со всякой
истинной поэзией, следовательно, отрицание пушкинского духовного типа -было лишь
самым ярким, непосредственно бросавшимся в глаза, эпизодом гораздо более
распространенного, типичного для всего русского умонастроения второй половины
XIX века отрицательного, пренебрежительного или равнодушного отношения к
духовному облику Пушкинского гения. В других наших работах о Пушкине, нам
приходилось уже настойчиво возобновлять призывы Мережковского ("Вечные
спутники", 1897) и Гершензона ("Мудрость Пушкина", 1919)- вникнуть в доселе
непонятное и недооцененное духовное содержание пушкинского творчества. Задача
заключается в том, чтобы перестать, наконец, смотреть на Пушкина как на
"чистого" поэта в банальном смысле этого слова, т. е. как на поэта, чарующего
нас "сладкими звуками" и прекрасными образами, но не говорящего нам ничего
духовно особенно значительного и ценного, и научиться усматривать и в самой
поэзии Пушкина, и за ее пр
еделами (в прозаических работах и набросках Пушкина, в его письмах и достоверно
дошедших до нас устных высказываниях) таящееся в них огромное, оригинальное и
неоцененное духовное содержание.
В предлагаемом кратком этюде мы хотели бы обратить внимание читателя на
политическое мировоззрение Пушкина, на его значение как политического
мыслителя. Эта тема - по крайней мере в синтетической форме -кажется, почти еще
не ставилась в литературе о Пушкине 2. Тщетно также стали бы мы искать главы о
Пушкине в многочисленных "историях русской мысли", которые, как известно, в
значительной мере были историями русских политических идей. История русской
мысли, с интересом и вниманием исследовавшая и самые узкие и грубые, и самые
фантастические общественно-этические построения русских умов, молча проходила
мимо Пушкина. Кроме упомянутого выше общего пренебрежения к духовному содержанию
пушкинского творчества, этому содействовало, конечно, и то, что вплоть до
революции 1917 года русская политическая мысль шла путями совершенно иными, чем
политическая мысль Пушкина. Когда же приходилось поневоле вспоминать о Пушкине -
пишущему эти строки памятна из дней его юности юбилейная литература 1899 года -
то, из нежелания честно сознаться в этом расхождении и иметь против себя
авторитет великого национального поэта, оставалось лишь либо тенденциозно
искажать общественное мировоззрение Пушкина, либо же ограничиться общими
ссылками на "вольнолюбие" поэта и политические преследования, которым он
подвергался, а также на "гуманный дух" его поэзии, на "чувства добрые", которые
он, по собственному признанию, "пробуждал" своей "лирой".
Можно надеяться, что та огромная, неисчислимая в своих последствиях,
встряска, которую русское независимое общественное сознание испытало в
катастрофе, тянущейся с 1917 года до наших дней, будет благотворна и для
пересмотра обычного отношения к политическому мировоззрению Пушкина. Дело идет,
конечно, не о том, чтобы на новый лад искать в авторитете Пушкина санкции для
новых, возникших после 1917 года, русских политических исканий и стремлений.
Хотя Пушкин в некоторых основных духовных своих мотивах и в этой области может и
должен быть и теперь нашим учителем, но, само собою разумеется, что даже
величайший и самый прозорливый гений не может быть руководителем в конкретных
политических вопросах для эпохи, отдаленной от его смерти целым столетием-и
каким столетием! Дело идет лишь о том, чтобы научиться наконец добросовестно и
духовно свободно понимать и оценивать политическое мировоззрение Пушкина, вникая
в него sine ira et studio * как в изумительное историческое явление русской
мысли. Каково бы ни было политическое мировоззрение каждого из нас, пиэтет к
Пушкину во всяком случае требует от нас беспристрастного внимания и к его
политическим идеям, хотя бы в порядке частного исторического познания. И для
всякого, кто в таком умонастроении приступит к изучению политических идей
Пушкина, станет бесспорным то, что для остальных может показаться нелепым
парадоксом: величайший русский поэт был также совершенно оригинальным и, можно
смело сказать, величайшим русским политическим мыслителем XIX века.
Нижеследующие строки имеют своей задачей, хотя бы отчасти и лишь в самых
общих чертах, содействовать укреплению в читателе этого сознания.
I
Политическое развитие Пушкина можно в общих чертах определить довольно
точно. Этапы его примерно совпадают с основными этапами жизни поэта (так же, как
этапы его общего, поэтического и духовного развития). Эпоха юношеская, лицейскопетербургская
до высылки из Петербурга в мае 1820 г.,- эпоха кишиневская (18201823),
- эпоха одесская (1823 - 1824), - эпоха уединения в Михайловском (осень
1824 по осень 1826 г.) - и наконец, эпоха последней зрелости, в которой год
женитьбы и начала оседлой жизни в Петербурге (1831) образует также еще некоторую
грань, - таковы разделы внешней жизни поэта, в которые без натяжки укладываются
и основные этапы его духовного-и вместе с ним политического-развития. Мы
проследим вкратце это последнее, чтобы затем перейти к систематическому
изложению окрепшего в нем политического мировоззрения последнего 10-летия его
жизни.
Известно, что Пушкин созрел умственно необычайно рано. А. Смирнова
приводит чрезвычайно проницательные слова Жуковского: "Когда Пушкину было 18
лет, он думал, как 30-летний человек; ум его созрел гораздо раньше, чем
характер". Уже 13-летним мальчиком Пушкин пережил сознательно патриотическое
возбуждение 1812 года, и, конечно, еще более сознательно- победоносное
возвращение Александра 1 и русской армии в 1815 году. В наступившем после этого
политическом брожении и либеральном возбуждении юноша Пушкин участвовал,
несомненно, с большей умственной - если не духовной - зрелостью, чем большинство
его старших современников. Счастливая судьба свела его в 1816 г. в доме
Карамзина с Чаадаевым, который конечно и тогда уже стоял неизмеримо выше
среднего уровня гвардейской офицерской молодежи. Чаадаев сразу же становится,
как известно, моральным и политическим наставником юного Пушкина. Этим
определяется первое политическое умонастроение Пушкина, которое, как у всего
тогдашнего поколения молодежи, основано на сочетании патриотического подъема с
довольно неопределенными "вольнолюбивыми мечтами". Позднее в одной неоконченной
повести Пушкин с легкой иронией вспоминал, что "в 18-м году были в моде
строгость нравов и политическая экономия" (под "политической экономией" надо
разуметь, очевидно, либеральную систему Адама Смита, которую изучал и Евгений
Онегин и, вероятно, проблему освобождения крестьян, поднятую в известной записке
Николая Тургенева). Для этой эпохи - как и для позднейших годов пушкинской
юности - надо, впрочем, различать между серьезными мыслями, которые в связи с
влиянием Чаадаева зрели в душевной глубине юного Пушкина, и внешними бурными
проявлениями радикализма в мальчишески-озорных выходках и "возмутительных"
стихотворениях. "Строгость нравов" при темпераменте Пушкина, конечно, не имела
особого влияния на его тогдашнюю жизнь. "Вольнолюбивые мечты", напротив,
соединялись в ту пору у Пушкина, как известно, с буйным молодым весельем и в
этом слое душевной жизни явно не имели серьезного значения. Наряду с эт
им внешним "вольнодумством" в порядке молодого озорства (за что он и был выслан
из Петербурга), мы имеем основание признать у Пушкина и серьезные "вольнолюбивые
мечты", как они поэтически выражены в трогательном раздумье о положении крестьян
и мечте об их освобождении ("Деревня", 1819) и в грезе о "заре пленительного
счастья", именно о крушении "самовластья" (первое послание Чаадаеву 1818).
Политические идеалы Пушкина были, в сущности, и тогда довольно умеренными: они
сводились, помимо освобождения крестьян, к идее конституционной монархии, к
господству над царями "вечного закона" ("Вольность", 1819).
Первые годы высылки, именно кишиневская эпоха, есть, может быть,
единственный период жизни Пушкина, когда он склонялся к политическому
радикализму. Правда, ближайшим образом высылка приводит к некоторому
меланхолическому охлаждению политических мечтаний, о котором свидетельствует
второе послание к Чаадаеву из Крыма, 1820, где говорится о "сердце, бурями
смиренном". Политические интересы, однако, вскоре снова страстно заговорили в
душе Пушкина. В декабре 1820 года он пишет из Каменки Гнедичу, что его время
протекает "между аристократическими обедами и демагогическими спорами" в
обществе людей, которых он называет "умами оригинальными", людьми, "известными в
нашей России". То были, очевидно, кроме членов семьи Раевских и Давыдовых,
будущие члены "южного общества". В марте 1821 г., в письме из Кишинева к А. Н.
Раевскому, он с увлечением говорит о греческом восстании. Замечательно
свидетельство одной записи кишиневского дневника того же года об увлечении
Пушкина Пестелем, которого он называет "умным человеком во всем смысле слова",
"одним из самых оригинальных умов, которых он знает". Известно также, - со слов
самого Пушкина (Переписка, 1, 318) - что Пушкин "был масон, член кишиневской
ложи, т. е. той, за которую уничтожены в России все ложи".
Политическое миросозерцание Пушкина той эпохи изложено им в необычайно
интересных "Исторических замечаниях" 1822 г. Эти "замечания" суть размышления о
политической судьбе России после Петра Великого. Впервые в творчестве Пушкина
здесь раздается нота восхищения Петром, пока еще, однако, довольно сдержанного.
Пушкин резко противопоставляет "северного исполина" его "ничтожным наследникам".
Вызванное им к жизни огромное движение государственно-культурного обновления
продолжалось как бы по сильной инерции при его преемниках, "между тем как
азиатское невежество обитало при дворе". Славному царствованию Петра, этого
"самовластного Государя" с "необыкновенной душой", противопоставляются
царствования "безграмотной Екатерины 1, кровавого злодея Бирона и сладострастной
Елизаветы". Но особенно резко суждение Пушкина о царствовании Екатерины II.
Сочувствуя (с очень интересными оговорками, на которых мы не можем здесь
останавливаться) ее внешней политике и иронически указывая, что она "заслуживает
удивления потомства", "если царствовать значит знать слабость души человеческой
и ею пользоваться", Пушкин с величайшим негодованием говорит о порочности
Екатерины, о жестокости "ее деспотизма под личиной кротости и терпимости", о
ничтожности и ошибках ее законодательства, о расхищении казны, закрепощении
Малороссии, о преследовании независ
...Поділитися у соцмережах
