Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...то творит. Представь себе ее огромной обезьяной,
которой дана полная воля. Кто посадит ее на цепь? Ни ты, ни я, никто. Делать
нечего, так и говорить нечего" (Вяземскому, 1826). - "Перенеси мужественно
перемену судьбы твоей, то есть, по одежке тяни ножки, все перемелется, будет
мука" (Соболевскому, 1828). - К этому мотиву близко пушкинское убеждение в
невозможности счастья (ёje suis athйе du bon-heur je e'en crois pas" - письмо
к Осиповой, 1830), - мысль, которую можно проследить через все его поэтическое
творчество ("на свете счастья нет" - одно из последних стихотворений 1836, как и
в лицейских стихотворениях - "страдать есть смертного удел", "дышать уныньем -
мой удел") и через все автобиографические данные.
Мысль о привлекательности, заманчивости опасности, риска жизнью: "упоение
в бою и бездны мрачной на краю" ("Пир во время чумы"). "Перед собой кто смерти
не видал, тот полного веселья не вкушал и милых жен лобзаний не достоин" ("Мне
бой знаком..." 1820). "Пушкин всегда восхищался подвигом, в котором жизнь
ставилась, как он выражался, на карту. Он с особенным вниманием слушал
рассказы о военных эпизодах; лицо его краснело и изображало радость узнать
какой-либо особенный случай самоотвержения; глаза его блистали, и вдруг часто он
задумывался" (Восп. Липранди. Вересаев. Пушкин в жизни. 1, 110). "Готов был
радоваться чуме" - письмо к невесте 1830. То же в "Заметках о холере"
(сравнение ее с поединком). "Пушкин говорил Нащокину, что ему хотелось написать
стихотворение или поэму, где выразить это непонятное желание человека, когда он
стоит на высоте, броситься вниз. Это его занимало" (Рассказы о Пушкине, зап.
Бартеневым, М., 1925. С. 44). Ср. эпизод в "Выстреле" - беспечная еда черешен
под пистолетом противника, - имеющий, как известно, автобиографическое значение,
и историю множества дуэлей Пушкина и вообще его безумной храбрости. По
свидетельству Булгакова, Пушкин "всю жизнь искал смерти".
Идея "пенатов", культа домашнего очага, семьи, домашнего уединения, как
основ духовной жизни: "Домовому" (1819); "Поместья мирного незримый покровитель"
и т. д. "Гимн пенатам" (1829). Труд - друг "пенатов святых" ("Миг вожделенный
настал"), "Любовь к родному пепелищу..." ("Два чувства равно близки нам").
"Вновь я посетил" (1835). "Пора, мой друг, пора..." (1836). Ср.
автобиографическую запись: "Скоро ли перенесу свои пенаты в деревню и т. д."
(1836). "Без семейственной неприкосновенности (жить) невозможно. Каторга не в
пример лучше" (письмо к жене 1834) и мн. др.
Скептическое отношение к духовной жизни женщины: отрывок "Женщины" из
"Евгения Онегина" ("...как будто требовать возможно от мотыльков иль от лилей и
чувств глубоких, и страстей"). "Легкая, ветреная душа" женщин; "нечисто в них
воображенье, не понимает нас оно, и, признак Бога, вдохновенье, для них и чуждо
и смешно..." (Разговор книгопродавца с поэтом). Ср. "Соловей и роза". "Их
(читательниц) нет и не будет на русской земле, да и жалеть нечего" (письмо
Бестужеву 1823). Отрывок из писем, мыслей и замечаний: "Женщины везде те же.
Природа, одарив их тонким умом и чувствительностью самой раздражительной, едва
ли не отказала им в чувстве изящного..." А. П. Керн в своих воспоминаниях (Л.
Майков. Пушкин) говорит, что Пушкин был "невысокого мнения о женщинах".
К таким, проходящим через все творчество и всю жизнь Пушкина идеям
относятся, напр.: идея просветления через страдания, тихой радости на дне
скорби,- воспоминания детства, как основа жизни и отсюда неколебимая верность
месту, где протекало детство, друзьям детства и отрочества - связь эротической
любви с религиозным сознанием - особая значительность осени, как космического
состояния, близкого трагизму человеческой жизни -указанная уже выше связь
поэтического творчества с мыслью, познанием, чтением мудрецов - бесплодие
прошлых наслаждений и нарастание в течение жизни печали - ничтожество славы и
религиозное призвание поэта - мотив покаяния и нравственного очищения - мотив
"благоволения" к людям - и многое другое. (В этом примерном перечне мы
сознательно не упоминаем более общеизвестных мотивов, как идея самоценности
поэзии, презрение к толпе, любовь к простоте сельского быта, культ героев и
творцов и т. п.).
Подводя итоги, можно сказать: тема "Пушкин - мыслитель и мудрец", - иначе
говоря, тема "жизненная мудрость Пушкина", как она выражена в его размышлениях о
закономерностях в личной духовной жизни человека - может и должна быть
разработана, прежде всего, в отвлечении от поэтической формы его творчества.
Из совокупности литературных произведений Пушкина, его писем и биографических
материалов о нем может и должен быть извлечен чисто "прозаический" осадок его
мыслей; "умственное хозяйство" Пушкина должно быть, наконец, инвентаризовано и
систематизировано. В существующей критической литературе о Пушкине можно,
конечно, найти иногда очень ценный подготовительный материал для этой задачи
(напоминаем снова здесь о классической статье Мережковского). Но все доселе
сделанное носит, во-первых, характер первых дилетантских, не методических, не
претендующих на полноту набросков и aperзus **, к тому же обычно соединяющих
указанную нами задачу с совершенно иной задачей эстетической критики, и, вовторых,
все же безмерно мало по сравнению с полнотой содержания пушкинской
мудрости (к другому методологическому дефекту большинства этих попыток мы еще
вернемся). Несмотря на почти необозримое обилие литературы "пушкиноведения", не
сделаны даже необходимые подготовительные работы; не существует полного собрания
устных высказываний Пушкина (по образцу, напр., "Gesprдсhe mit Goethe"
Biedermann'a ***) 3 ; не существует даже собрания "афоризмов" Пушкина.
II
Но, конечно, мы далеки от мысли, что таким осадком отвлеченно выраженных
мыслей Пушкина исчерпывается его духовный мир. Если бы это было так, Пушкин не
был бы поэтом. Поэтому наряду с указанной выше задачей сохраняет свое значение
и задача исследования целостного духа поэта Пушкина. Познание этого целостного
духа одно лишь в состоянии дать нам адекватное представление о духовном мире
Пушкина, о конкретной полноте и "стиле" его "мудрости". Эта задача собственно и
есть задача до конца осознавшей свое назначение эстетической критики. С первого
взгляда могло бы показаться, что в этом отношении в русской критической
литературе о Пушкине сделано уже - если не достаточно, то во всяком случае
много. Недаром же литературная критика в течение всего 19-го века и отчасти до
нашего времени была излюбленной и господствующей формой русской мысли вообще. Мы
отнюдь не склонны огулом отвергать эту литературу и относиться к ней с
пренебрежением. У Киреевского, Белинского, Аполлона Григорьева, Страхова, Вл.
Соловьева, Мережковского есть много ценных мыслей о поэзии Пушкина. Мы не можем,
однако, теперь с другой стороны не признать, что русская литературная критика,
на низкий уровень которой в свое время так горько жаловался сам Пушкин, даже у
лучших своих представителей всегда была в том или другом направлении
тенденциозна, страдала предвзятостью в своих методических предпосылках, в
понимании своего назначения. Преобладающее направление искало, вопреки ясному
указанию самого Пушкина, в его поэзии "тенденцию", "нравоучение", игнорируя
поэтическую форму и, тем самым, подлинный поэтический смысл его творений (даже
критика Вл. Соловьева, напр., на наш нынешний вкус страдает явным рационализмом
и утилитаризмом). Противоположное направление восхищалось Пушкиным, как "чистым
поэтом", т. е. ограничивалось эстетической в узком смысле оценкой формы его
поэзии в ее отвлечении от содержания и от целостного духовного мира ее творца, к
тому же
часто исчерпывалось чисто дилетантским изъяснением своего преклонения перед
совершенством формы. В последнее время оно сменилось серьезным
"формалистическим" направлением, давшим уже ценные итоги тонкого и солидного
изучения формы поэзии Пушкина. Но это формалистическое направление разделяет с
прежним дилетантским эстетизмом убеждение в несущественности "содержания" поэзии
вообще и пушкинской поэзии в частности и потому совсем не занимается изучением
формы поэзии Пушкина в ее значении для познания его духовного мира. Один из
самых заслуженных представителей этого формалистического направления не так
давно высказал утверждение, которое мы не можем назвать иначе, как чудовищным,
что со стороны содержания, отвлеченного от формы, поэзия Пушкина вообще не может
быть познана и не отличается от поэзии Надсона. Его собственная попытка
определить своеобразие духовного мира Пушкина через анализ поэтической формы
свелась к, может быть, верному, но явно ничтожному результату: к открытию
"динамизма" образов Пушкина 4.
Ясно, что в литературной критике о Пушкине что-то основное доселе не в
порядке. Это основное есть понимание подлинного отношения между "формой" и
"содержанием" поэзии, на котором одном лишь может быть основано раскрытие
целостного духовного мира поэта. Мы должны поэтому здесь вкратце остановиться на
общем вопросе 5.
Обычно представляют себе дело так, что поэтическое произведение имеет
"содержание" - мысли, тему, сюжеты, в нем выражаемые-и "форму", в которой этоучиях - само принадлежит к смыслу творения, к тому, что оно хочет сказать. Но,
с другой стороны, "что" поэтического творения, то, что в узком смысле
противопоставляется его форме, как "содержание" - его тема, мысли, восприятия
реальности - должно быть так подобрано и соединено, чтобы давать впечатление
некого "как" - чтобы иметь стиль или, точнее, чтобы самому быть стилем.
Другими словами: само различение между "содержанием" и "формой", в
сущности, неадекватно существу художественного произведения. Это различение
может иметь отчетливый смысл только в отношении прозаического сознания. В
научном произведении, напр., можно осмысленно и отчетливо различать между егоо вместе - и потому как бы мгновенное откровение глубочайшей религиозной основы
мирового и человеческого бытия. Истинная поэзия - а, стало быть, поэзия Пушкина
- всегда символична. Чтобы быть символичной, поэзии нет никакой надобности в
мудреном, замысловатом, нарочитом "символизме". Напротив, чем она проще и менее
притязательна, чем более наивно она описывает самое простое, эмпирическую
действительность мира или личный душевный опыт поэта-тем более эффективна
невыразимая магия искусства, превращающая простые, общеизвестные явления в
символы глубочайших новых откровений, и тем полнее и убедительнее символический
смысл поэтического творения. Такого рода неумышленный, гениально-наивный
символизм присущ поэзии Пушкина, - и, может быть, не было на свете поэта,
который в этом отношении превосходил бы Пушкина или равнялся ему. Как ему нет
надобности "искать вдохновения" ("искать вдохновения всегда казалось мне смешной
и нелепой причудой" -говорил он), так ему нет надобности самому задумываться над
"смыслом" своего творения ("вот на! Цель поэзии - поэзия"). Он не ищет и не дает
"миросозерцания"; он занят в поэзии простым миронаблюдением или простой
исповедью своей духовной жизни; он есть чистое "эхо" мирового бытия, внешнего и
внутреннего. Но так как это есть отклик поэтический, то простое описание и
простое признание становится мудрым откровением.
Отсюда ясно, что приведенные выше общие соображения об отношении между
"формой" и "содержанием" и о "смысле", который можно и нужно искать в поэзии,
имеют особо существенное значение именно в отношении поэзии Пушкина. В отношении
поэтов меньшей силы и полноты намеченная выше проблематика соотношения между
формой и содержанием практически не столь существенна. Поэты, так сказать,
односторонние имеют свою тему, которую - при всех оговорках о неразрывности и
взаимопронизанности формы и содержания - не трудно все же непосредственно
уловить. Не распространяясь здесь об индивидуальной тематике отдельных поэтов,
укажем лишь на два общих типа поэтов субъективных и объективных: у первых (в
русской литературе, напр., у Лермонтова, Блока и Есенина) поэзия есть
преимущественно исповедание личных душевных переживаний поэта, у последних
(напр., Боратынского и Тютчева) - раскрытие объективных тайн бытия (то и другое,
конечно, имеет силу лишь cum grano salis ****, именно с оговоркой
"преимущественно", так как в основе всякой поэзии всегда есть единство
переживания и ведения, единство субъективного и объективного). Лермонтов, напр.,
обладая могучим даром поэтического слова, умеет выразить свою тоску, свой
трагизм, и заразить ими читателя - но настолько субъективен, что в сущности не
в силах поведать нам (и самому себе), чем особенно и от чего он страдает. Блок
пытается это сделать в мудреных замысловатых идеях, но тоже остается
беспомощным. Тем легче читателю и эстетическому критику уловить "содержание" их
поэзии, которое есть чистое "настроение". Еще легче это сделать в отношении
другого типа поэтов - поэтов "объективных". Боратынский и Тютчев суть поэтыфилософы,
каждый на свой лад, и не трудно воспроизвести их "миросозерцание", их
"философскую систему" -пессимистическую философию бессмыслия жизни и
обреченности человеческого духа у Боратынского, и дуалистически-пантеистическую
натурфилософию борьбы между хаосом и светом, страстя
ми и Христом у Тютчева. Уже несколько более проблематичной была бы
характеристика в этом отношении Фета: лирика его, по существу прежде всего чисто
субъективная, вместе с тем "философична", сосредоточивалась на том неизъяснимом,
первичном слое переживаний, который находится как бы на пороге между
субъективным настроением и объективным восприятием, в таинственной первобытной
сфере, предшествующей этой дифференциации.
Совсем иное дело - Пушкин. Будучи чистым поэтом, абсолютным образцом
поэтической натуры (по верному, но обычно ложно понимаемому определению, которое
впервые дал Гоголь), он не "философ" и не поэт своих "настроений". Он всегда и
во всем - наивный мудрец - ведатель жизни. Его познание объективного бытия
никогда не стремится открыть основу реальности, "вещь в себе" позади явлений;
оно всегда имманентно явлениям жизни, просто их воспроизводит, но именно
поэтому, рисуя полновесным словом картину жизни, пронизывает ее соками духовной
жизни и открывает конкретное существо явлений полнее и глубже всякого философа.
И его исповедание личной жизни и судьбы никогда не есть простое субъективное
признание, как бы просто словесный вздох или возглас, а всегда преображено
мудростью, слито с познанием объективной закономерности жизни, выступает как
пластичный образ некого отрезка или некой стороны общечеловеческого духовного
бытия (отсюда - тот, уже отмеченный выше факт, что глубокий трагизм и
пессимизм Пушкинского жизнечувствия, пронизывающий всю его поэзию, не заражает
среднего читателя так непосредственно, как признания субъективных поэтов, и
часто совсем не замечается).
Сказанным уясняется особая трудность - но и особая важность - познания
"мудрости Пушкина" в ее адекватном и полном, именно поэтическом существе. Она,
как указано, никогда не есть ни только субъективное настроение, ни только
объективная теория бытия. Она, в качестве истинной, совершенной поэзии, есть
откровение бытия - сама реальность, обретшая голос и повествующая о самой
себе. Она есть то последнее живое знание или знание-жизнь, в котором не
субъективное сознание данной личности что-нибудь знает и сообщает нам о жизни, а
сама жизнь в стихии слова сознает себя и являет нам себя осознанной и
опознанной. Это живое ведение или, вернее, эта самопознавшая себя жизнь не
исчерпывается никакими "мыслями" или "идеями". Ее идеальное содержание выразимо
лишь в комплексе противоборствующих и взаимно уравновешивающих друг друга идей
- есть "соединение противоборствующего и гармония разнородного", как определял
самое жизнь древний Гераклит. Но, будучи реальностью, она не исчерпывается ли
этой полнотой своею в идеально-реальном, мыслительно-жизненном существе? Повторя
— полная "система" 6. Будучи реальностью, она вообще не есть идея или комплекс
идей, а есть конкретность жизни; она живет, питаясь стихией слова, этого
откровения духовной жизни.
Осмыслена ли, постигнута ли поэзия Пушкина в этом своем идеально реальном,
мыслительно-жизненном существе? Повторяем: не будет пренебрежением к заслугам
многих почтенных критиков и истолкователей признание, что в этом отношении мы
имеем лишь первые, несовершенные попытки. Исследователи идейного содержания,
мыслей поэзии Пушкина должны понять, что здесь дело идет о чем-то большем, чем
мысли и идеи, что даже самая богатая система идей есть-так же, как в отношении
религии- лишь схематическая, упрощающая и как бы замораживающая, сковывающая
жизнь транскрипция живого духа этой поэзии. И исследователи формы, слов и звуков
поэзии Пушкина должны понять, что, по собственному признанию поэта, он дорожит
не "одними звуками", что тщательное, утонченное изучение формы есть постижение
полновесной тайны слова, как откровения духовной жизни, как раскрытия, в глубине
духа, самой реальной жизни. Своеобразие и прелесть поэтического языка Пушкина
есть своеобразие и прелесть его духовного мира (Достаточно вспомнить хотя бы о
великом показательном значении простоты его речи!)
Один пример вместо возможного их бесчисленного множества! В одном
стихотворном отрывке Пушкин выражает требование, чтобы его душа всегда была
"чиста, печальна и покойна". Какая магия мысли и жизни заключена в этих трех
простых, легко произносимых словах, связанных между собою каким-то
успокоительно-медлительным ритмом! Со стороны идейного содержания это есть
идеальный образец глубочайшей, просто и адекватно выраженной мудрости, стоющей
многих томов философских трактатов по этике. В поэзии Пушкина сюда примыкает и
"светлая печаль" любящей и горящей души в элегии "На холмах Грузии", и ласковое
утешение "не печалься, не сердись... все мгновенно, все пройдет, - что пройдет,
то будет мило", и вера в тихое наслаждение среди жизни, подверженной "труду и
горю" и посвященной мысли и страданию (элегия "Безумных лет..."), и мудрый,
чистый, непритязательный, русско-христианский аскетизм разбитого сердца Тани
(заключительная сцена Онегина), и преображение мятежной любви в умиленную
бескорыстную нежность ("Я вас любил" и "Каков я прежде был..."), и
умиротворяющая ласка ветерка после промчавшейся бури ("Туча", "Аквилон") - и
многое другое. В прозе и автобиографических свидетельствах Пушкина сюда же
относятся, напр., мысли о евангелии и о христианском идеале в рецензии на книгу
Сильвио Пеллико, и афоризм "нет истины, где нет любви" (А. Радищев), и тихая
мудрость известного письма к Плетневу ("вздор, душа моя; не хандри...- были бы
живы, когда-нибудь будем и веселы") и т. п. Но это есть не только этическая
мысль и не только исповедь о настроении. Будучи тем и другим сразу, оформленные
ритмом и гармонией звуков, эти три слова суть сама живая реальность,
самообнаружение некой глубочайшей первоосновы духа, откровение общечеловеческой
духовной реальности, в которой, как в зерне, заключена и вся трагическая судьба,
и вся творчески очищающая сила человеческого духа.
Этого одного примера, быть может, достаточно, чтобы дать почувствовать
читателю, как много живой мудрости и мудрой жизни заключено в поэзии
Пушкина, и как относительно мало еще сделано в ее познании.
III
С развитым выше тесно связана еще одна сторона поэтического духовного
мира Пушкина, уяснение которой методологически чрезвычайно существенно для
всякого опыта познания его живой мудрости. Мы имеем в виду общеизвестный
универсализм пушкинского духа и его поэзии. Под универсализмом мы понимаем не
только и не столько формально-художественный универсализм, о котором говорил
Достоевский - способность перевоплощения, сочувственного восприятия чужих и
прошедших культур. Универсализм этого рода, конечно, тоже присущ поэзии Пушкина,
однако, думается, совсем не так характерен для нее, как это пытался доказать
Достоевский. А главное: утверждение универсализма в этом смысле либо опять
возвращает нас к ложному представлению о "чистом" поэте, лишенном собственного
оформленного содержания и именно потому способном "перевоплощаться" во всякие
формы, либо же само предполагает признание внутреннего, существенного
универсализма духовного мира самого Пушкина. Лишь универсализм в этом последнем
смысле мы имеем здесь в виду, - почти безграничную широту его духа. Кому
недостаточно в этом отношении свидетельства поэзии Пушкина, имеет свидетельства
биографические: "Пушкин ... выше всего ставил в человеке качество благоволения
ко всем" (Плетнев); "натура Пушкина была более открыта к сочувствиям, нежели к
отвращениям; в нем было более любви, нежели негодования" (Вяземский). "Пушкин
мне говорил: "у всякого есть ум, мне не скучно ни с кем, начиная от будочника и
до Царя" (А. Смирнова по записи Я. Полонского). Это качество благоволения и
сочувствия вытекает из широты его духа, из факта, что его дух действительно (а
не только формально-художественно) охватывает всю неизмеримую сферу человеческой
духовности, что ему поистине не чуждо ничто человеческое. Поэтому он по своему
существу в глубочайшем смысле слова сверхпартиен: он не замыкается ни в каком
"миросозерцании", ни в каком духовном направлении, ни в какой односторонней
теории. Он мог
бы повторить слова Гете, что реальность укладывается в любую теорию лишь на тот
лад, на какой живое тело подходит ко всякому кресту, на котором оно распинается.
"Мысль отдельно никогда ничего нового не представляет; мысли же могут быть
разнообразны до бесконечности" (рецензия на книгу Сильвио Пеллико). При чтении
Пушкина мы имеем всегда впечатление какой-то бесконечной широты духовного
горизонта. Душа его раскрыта для всего-для радостей жизни и для мрачного уныния
и тоски, для гармонии и для дисгармонии в жизни, для диких, безумных страстей и
мудрого стоического спокойствия, для одиночества и для общения, для
аристократической утонченности и для простоты народной жизни, эпикуреизма и
жертвенного героизма, для квиэтизма и для творческой энергии, для гордости и для
смирения, для непреклонного отстаивания свободы и для мудрого понимания смысла
власти и подчинения. После декабрьского восстания, он шлет привет всем своим
друзьям- и тем, кто проводит жизнь "на службе царской", в "пирах разгульной
дружбы" и в "сладких таинствах любви", и тем, чья жизнь проходит "в бурях и в
житейском горе", и кто толпится "в мрачных пропастях земли". По поводу того же
события он пишет Дельвигу: "Не будем ни суеверны, ни односторонни, как
французские трагики; но взглянем на трагедию взглядом Шекспира".
Так как мысль Пушкина всегда предметна, направлена на всю полноту и
целостность бытия и жизни - более того, есть, как указано, как бы
самооткровение самой конкретной жизни, то его жизненная мудрость построена на
принципе совпадения противоположностей (coincidentia oppositorum), единства
разнородных и противоборствующих потенций бытия. Поэтому все попытки приписать
Пушкину какое-либо однозначное, отвлеченно-определенное отношение к проблемам
жизни, отыскать у него "миросозерцание", основанное на каком-либо одном
принципе, заранее безнадежны и методологически превратны. Эти попытки постоянно
повторяются в литературе о Пушкине: даже такой человек, как Достоевский, не
удержался от соблазна - как ядовито замечает Конст. Леонтьев - "превратить
героического, чувственного, языческого Пушкина в смиренного христианина" (причем
не нужно забывать, что эта противоположная характеристика Леонтьева так же
одностороння).
В этом заключается одна из основных методологических трудностей в
истолковании - и даже в простом восприятии-духовного мира Пушкина. Средний
русский читатель-не говоря уже об иностранцах, для которых не только
Достоевский, но и Максим Горький "интереснее" Пушкина - склонен прилагать к
Пушкину французскую поговорку: qui trop embrasse malй treint *****. Кто дает
все, тот, как будто, не дает ничего определенного. Его духовный мир становится
расплывчатым и неопределенным; он кажется безличным, как эхо, которому сам
Пушкин уподобляет поэта, как безразличный, индивидуально не оформленный
сочувственный отклик на все существующее.
В действительности, однако, духовный мир Пушкина, несмотря на его
изумительную широту и универсализм, все же есть вполне определенная, строго
оформленная реальность; своеобразный "дух Пушкина" незримо, но ощутительно веет
во всех его творениях и мыслях, как и в его языке. Достаточно ощутить
невыразимое своеобразие русской стихии, разлитой в его поэзии, достаточно
почувствовать, с другой стороны, явное отличие этого духа от духа Гоголя,
Лермонтова, Достоевского и Толстого, чтобы иметь хотя и неопределенное, но ясное
сознание строго оформленного, индивидуального своеобразия духовного мира
Пушкина. Бесконечно сложная и богатая гармония этого мира составлена все же из
определенного сочетания в ней определенных господствующих мотивов. Этот дух есть
огромный лабиринт, в котором легко заплутаться, и который кажется необъятным и
неупорядоченным - так много в нем комнат и переходов, - но который все же
построен по определенному стройному плану.
Духовный мир Пушкина многослоен; он слагается из целого ряда отдельных
слоев духовности, которые располагаются в порядке их относительной глубины - от
поверхности духовной жизни вглубь. Каждый из этих слоев сам по себе уже,
конечно, содержит многообразие различных моментов. Из качественного состава
отдельных слоев и их расположения по вертикальному измерению вглубь и, тем
самым, из их иерархического строя слагается качественная общая определенность
этого бесконечно богатого духовного мира. Познание его должно поэтому вестись в
порядке фиксирования и определения отдельных его слоев и затем состоять в
усмотрении единства и общей структуры целого. Наметив з
...Поділитися у соцмережах
