Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...десь вкратце - опять-таки
в виде программатически-примерной схемы, без притязания на полноту и совершенную
точность, лишь для предварительной ориентировки - эти отдельные слои и
соотношения между ними, попытаемся дать как бы некий краткий реестр духовного
хозяйства Пушкина или набросок "феноменологии" пушкинского духа.
На поверхности, почти совпадая с сферой физиологически определенной
душевности (темперамента), стоит духовный слой, который можно обозначить общим
именем жизнерадостности. Одним из символов этого духовного слоя является у
Пушкина вино (особенно "шипучее" - шампанское). Этот слой находит свое выражение
в упоении вином, восторгами чувственной любви, музыкой (все три начала Лютерова
- "Wein, Weib und Gesang" - прямо отождествляются в описании музыки Россини в
"Путешествии Онегина"). Сюда же относится веселость Пушкина, его шутливость и
его (по свидетельству Хомякова) "чарующий" смех; сюда относится, с другой
стороны, его любезность к людям, простодушие, ребячливость и детская
привязанность. Это есть "вечно детское" в духе Пушкина. Этот слой сам слагается
из двух противоборствующих начал: душевной гармоничности и бунтарства. С одной
стороны-ласковое любовное приятие всего, готовность любовно идти всем навстречу,
всем интересоваться и наслаждаться - и, с другой стороны, потребность излить
избыток жизненных сил в буйстве, в постоянном восстании против всего стесняющего
жизнь, - анархическое умонастроение.
Но непосредственно под этим слоем лежит другой, прямо ему противоположный,
психологически выражающийся в настроениях тоски, хандры (Пушкин сам называет
себя "хандрливым"), уныния и скуки. В силе и глубине этого духовного состояния
Пушкин (что часто упускается из виду) не уступает самым ярким представителям
тоски и уныния в русской литературе и сам сознает себя именно в этой своей черте
глубоко национальным ("от ямщика до первого поэта - все мы поем уныло"). Как и
все остальное в его духовном мире, это не остается у него чисто субъективным
настроением; в силу его дара мысли, оно является основой для целой
пессимистической философии жизни, которую нетрудно извлечь из Пушкина (не
исчерпав этим, однако, его духовного мира). В этом пессимизме раскрывается
вечная трагическая противоположность между духом и "равнодушной природой"
(причем к природе относится и бесчувственная толпа, и общий уклад социальной
жизни). Отсюда культ гордого одиночества, бегство из города в деревню, и общее
состояние разрыва и противоборства между духовной жизнью и эмпирической
реальностью. В этом слое пессимизма чисто эмпирическое буйство темперамента,
анархизм от избытка жизненных сил, превращается в демонизм, в культ
анархического начала в бытии ("ветру и орлу и сердцу девы нет закона; гордись,
таков и ты, поэт - и для тебя закона нет!" - мотив, отмеченный Мережковским и
Гершензоном). Отсюда - глубокое ведение мрачных демонических страстей, в котором
Пушкин не уступает Достоевскому (Мазепа, Герман в "Пиковой Даме", "Скупой
рыцарь", "Пир во время чумы", "Египетские ночи" и пр.).
В этом слое открывается впервые - в порядке того, что Гегель называет
"несчастным" и "разорванным сознанием" - сфера чистого духа в его отличии от
эмпирии жизни. Полный богатого духовного содержания переход ведет отсюда в
третий слой примиряющей, по существу уже религиозной духовности. Прежде всего в
состав пессимизма входит и трагедия нравственного сознания - муки совести, в
которой открывается нравственное, очищающее сознание ("Борис Годунов", Мазепа,
"Воспоминание" и пр.). Кажется, доселе еще недостаточно усмотрено, что в
художественном изображении нравственного начала Пушкин не имеет себе соперниковдаже
в лице Достоевского, у которого чисто нравственный момент духа все же
поглощается отчасти сферой инстинктивных реакций, отчасти-началом религиозным.
Нравственное страдание-муки совести- ведет дальше к радости и успокоению
нравственного очищения, духовного катарсиса (тема возрождения, очищения от
страстей и заблуждений, духовного преображения). Параллельно этому пути
нравственного очищения идет путь через момент духовного творчества. Опятьтаки,
думается, недостаточно замечено, что Пушкин есть единственный в русской
литературе поэт творческого начала духа. Этот момент творчества он переживает и
изображает прежде всего на примере собственного, поэтического творчества,
художественного вдохновения, связанного с упорным трудом, с напряженной работой
познающей мысли, - причем процесс художественного вдохновения и творчества есть
всегда вместе с тем процесс общего духовного очищения и облагорожения - и
воспринимает его и в общей форме творчества в широком смысле (образ Петра
Великого, чутье к государственному и культурному творчеству!).
Эти пути ведут, как указано, в третий, самый глубокий слой духовности-в
область религиозного примирения и просветления. Прежде всего, самый пессимизм
Пушкина многослоен, имеет множество оттенков и как бы иерархических ступеней, от
мрачного озлобления и безнадежного уныния до спокойной стоической резиньяции и
благостного мудрого аскетизма. В конце этого пути лежит чистая, простодушная
благостность. О ней свидетельствует галерея правдивых изображений добрых,
благородных, чистых сердцем русских людей (тоже -величайшая редкость в русской
литературе!). Но главным ее выражением является сила просветления, гармонизации,
преображения, которою владеет дух Пушкина, и которая сияет в его творениях (в их
содержании и форме). Эту силу можно надлежащим образом понять при учете той
сферы дисгармонической, бунтующей духовности, которую она преодолевает и
преображает (тогда как обычно "гармоничность" Пушкина топорно противопоставляют
мнимо "более глубокому" трагизму других великих представителей русского духа).
В этой сфере раскрывается глубокое, истинно русско-христианское по
основным своим чертам и вместе с тем ярко-оригинальное религиозное начало
пушкинского духа. Как все у Пушкина, оно отличается богатством разнородных
оттенков, как бы догматической полнотой. Его непосредственные корни лежат в
религиозном опыте, который ему дает поэтическое вдохновение, восприятие красоты
природы и женщины и эротические переживания. Оно объемлет моменты и языческой
религиозности (культ пенатов, "хвалебный гимн Творцу миров", слышимый в морском
прибое, панический трепет перед устрашающей красотой идолов), и ветхозаветной
("Юдифь", "Песнь песней"), и магометанской ("Подражания Корану" - всемогущество
Божие и ничтожество "дрожащей твари"). Оно сочетает чувство имманентного
присутствия божественного начала в природе и человеческой душе с острым чувством
трансцендентности, потусторонности (это сочетание особенно ярко в смелости
эротической религиозности - ожидание загробного "поцелуя свидания" -
"Заклинание", "Бедный рыцарь"). Оно достигает адекватного христианского своего
выражения в таких стихах, как "Отцы пустынники" и "Странник". И его общий и
основной итог - благостное примирение с жизнью через внутреннее преображение
личности, преображающее мир и дающее ощутить его божественность - есть самое
адекватное выражение русского религиозного духа.
Все эти многообразные слои духовного мира Пушкина, во всем богатстве
каждого из них и в их сочетании, подлежат еще обстоятельному и внимательному
обследованию, доселе едва лишь начатому. В виду полновесности пушкинского слова
и его определяющего значения, как выражения полноты и глубины его духовности,
это исследование должно было бы также опираться и на тщательное изучение
пушкинского словаря. Под последним мы разумеем не столько полный механический
перечень всех отдельных слов пушкинского языка (попытки к которому уже
неоднократно предпринимались) - перечень, который может дать разве с трудом
обозримый сырой материал - сколько толковый "философский" словарь отдельных,
излюбленных и значительных по смыслу терминов пушкинского языка 7. Сюда
относятся, примерно, такие слова, как "мятежный", "пламя" и "пламенный",
"уныние", "умиление", "благоговение", "святыня" и т. п. С этой задачей
соприкасается также задача исследования символического смысла понятий,
выражающих восприятие явлений природы: "утро", "заря", "весна" и "осень",
"лунный свет", "завывания ветра", "метель", "море", "горы" и т. п. Более
внимательное изучение показало бы, что эти понятия, будучи точным, правдивым,
непритязательным описанием явлений эмпирического мира, одновременно имеют у
Пушкина и глубокий символический смысл и раскрывают нам богатство моментов, из
которых слагается его духовный мир.
Думается, что в нашу эпоху упадка духовной жизни, гонения на нее и ее
кажущейся гибели нет более благодарной и настоятельно нужной задачи, как
заняться пристальным и непредвзятым изучением самого богатого и адекватного
выражения русской духовности и ее вечной правды в духовном мире Пушкина.
[ПРИМЕЧАНИЯ С. ФРАНКА]
(1) Пушкин, полушутя, полусерьезно сам предсказывал эту свою будущую
судьбу:
Быть может (лестная надежда!),
Укажет будущий невежда
На мой прославленный портрет
И молвит: то-то был поэт.
И он иронически благодарит того будущего читателя, "чья благосклонная
рука потреплет лавры старика".
(2) Замечательно притом и характерно для Пушкина, что даже и это отрицание
отвлеченного, философского мышления не превращается у него, как это часто бывает
у других умов - в узкую "теорию". Не только он с большой проницательностью
утверждает одновременно, что "скептицизм-лишь первый шаг умствования", но он
понимает и жизненную ценность духовного направления, лежащего в основе
презираемой им "немецкой метафизики". Он соединяется с чуждыми ему по идеям
московскими любомудрами потому, что чувствует в них живое, творческое начало. В
том же письме к Дельвигу тотчас вслед за приведенными словами о презрении к
метафизике следует лаконичная, истинно пушкинская оговорка: "Да что поделаешь!
Собрались ребята теплые, упрямые - поп свое, а черт свое".
(3) "Разговоры Пушкина", собранные С. Гессеном и Л. Модзалевским (М.,
1929), преследуют совсем иную цель и совершенно не удовлетворяют указанному
назначению.
(4) Бицилли П. Этюды о русской поэзии. Прага, 1925.
(5) В дальнейшем мы отчасти используем мысли, уже высказанные нами в
статье "Космическое чувство в лирике Тютчева" (Франк С. Живое знание. Берлин,
1923).
(6) Что получается при попытке "мудрость Пушкина" изложить, как "систему
миросозерцания" - устрашающий пример тому дал Гершензон в своей упомянутой
статье "Мудрость Пушкина".
(7) Единственная нам известная попытка в этом направлении есть тонкий,
богатый мыслями этюд П. Б. Струве: "Неизъяснимый" и "непостижимый", в пражском
"Пушкинском сборнике" 1926.
* Стихотворения по случаю (нем.).
** Эскизы (фр.).
*** "Разговоры с Гете" Ф. Бидермана (нем.).
**** С крупицей соли, с иронией (лат.)
***** Кто много охватывает, тот плохо держит (фр.).
С. ФРАНК
ПУШКИН ОБ ОТНОШЕНИЯХ МЕЖДУ РОССИЕЙ И ЕВРОПОЙ
Всякому, сколько-нибудь знакомому с историей русской мысли, известно,
какую центральную роль в ней играет тема об отношении России к Западу, - к
тому, что с русской точки зрения обозначилось как "Западная Европа" в смысле
всего европейского континента на запад от русской границы. Проблемы не только
общественно -исторической и политической жизни, но и философские и религиозные
по большей части ставились и обсуждались в связи с этой темой, - что со стороны,
т. е. вне отношения к идейной атмосфере русской жизни, должно казаться странным
и даже противоестественным. Известно также, что спор между сторонниками и
противниками следования России по пути "западной Европы" - спор, принявший свою
классическую форму в борьбе между "западниками" и "славянофилами" в 40-х годах
19-го века - в иных формах велся, по крайней мере, с конца 18-го века,
продолжался в течение всего 19-го века и продолжается в 20-м веке вплоть до
нашего времени. Здесь достаточно напомнить, что в истории новейшей эмигрантской
мысли "евразийство" было эфемерной вспышкой радикальной и духовно узкой формы
старого "славянофильства". Все творчество покойного Н. А. Бердяева в известном
смысле вытекало из центральной для него веры в особое неевропейское и
антиевропейское существо и призвание русского духа. В самой России Ленин,
сочетав Маркса с Бакуниным, в лице большевизма создал особый вид
антиевропейского марксизма: противопоставление правды "пролетарской" России злу
и разложению "буржуазной" Европы есть возрождение, с совсем иным содержанием,
старого националистического отталкивания от Запада. Эта установка достигла, как
известно, апогея вульгарности и недобросовестной тенденциозности в
современном советском национализме.
В этой проблеме совершенно особое место занимают воззрения Пушкина. Пушкин
был не только величайшим русским поэтом, но и одним из самых сильных,
проницательных и оригинальных умов России, "умнейшим человеком России" (как
определил его Николай 1 после первой встречи с ним); но, странным образом,
несмотря на огромную литературу "пушкиноведения", идейные воззрения Пушкина
остаются доселе мало исследованными или во всяком случае недостаточно
оцененными. В частности, остались неуясненными его совершенно оригинальные
взгляды на занимающую нас здесь тему 1.
Пушкин не дожил до классической эпохи спора между "славянофилами" и
"западниками". Но в 30-х годах он знал родоначальников обоих направлений. Первым
западником- правда, своеобразным, во многом отличным от западников следующего
поколения, - был его давнишний друг - в юности его духовный наставник - Чаадаев.
Пушкин хорошо знал его взгляды и дожил до опубликования (1836 г.) его
знаменитого "Философического письма", на которое отвечал особым письмом к
Чаадаеву (о нем подробнее ниже). Из двух основоположников славянофильства, Ивана
Киреевского и Хомякова, первый при жизни Пушкина еще не оформил своих позднейших
идей; но Хомяков уже с юных лет выработал свое славянофильское миросозерцание, и
Пушкину приходилось идейно с ним сталкиваться. Основа спора была ему, таким
образом, знакома. Но такому человеку, как Пушкин, и не нужно было знать чужие
мнения, чтобы задуматься над столь основным вопросом русской духовной жизни. Он
постоянно возвращается к этому вопросу и в своих художественных творениях, и в
своих размышлениях о русской и западной истории, в своих письмах, заметках и в
дошедших до нас устных высказываниях. По этому материалу мы можем составить себе
представление о совершенно своеобразной постановке этого вопроса у Пушкина.
По своему непосредственному устремлению, по своим оценкам Пушкин
несомненно был "западником" в том смысле, что высоко ценил западную культуру,
был убежден в ее необходимости для России и скорбел о культурной отсталости
России по сравнению с Западом. Уже в самых ранних его письмах у него есть
излюбленное противопоставление (в отношении явлений русской жизни) "азиатского"
начала - "европейскому", как низшего высшему. Переселившись из Кишинева в
Одессу, он пишет Александру Тургеневу: "надобно, подобно мне, провести три года
в душном азиатском заточении, чтобы почувствовать цену и не вольного
европейского воздуха" (1823). Шутя он называет Россию "родной Турцией" и
Петербург "северным Стамбулом"... Когда находится щедрый издатель для его
"Евгения Онегина", он пишет: "Какова Русь, да она в самом деле в Европе - а я
думал, что это ошибка географов". Восхваляя статьи князя Вяземского, он называет
их "европейскими"; находя пестроту внешнего украшения книги "безобразной", он
прибавляет, что она "напоминает Азию". В записке о народном образовании,
поданной им Николаю 1 в 1826 г., он горячо отстаивает пользу европейского
образования и желательность учения русских юношей заграницей; в своем дневнике
(14 апреля и 3 мая 1834) он резко отрицательно отзывается об указе,
ограничивающем право русских ездить в Европу. Он считает главной причиной
относительной отсталости русской культуры татарское иго, которое отделило Россию
от судеб Европы. "Духовная жизнь порабощенного народа не развивалась. Великая
эпоха Возрождения не имела на него никакого влияния, рыцарство не одушевляло его
девственными восторгами, и благодетельные потрясения крестовых походов не
отозвались в краях печального севера". Он решительно отвергает какое-либо
культурное влияние татар на Россию: "Нашествие татар не было, подобно наводнению
Мавров, плодотворным: татары не принесли нам ни алгебры, ни поэзии" ("О русской
литературе, с очерком французской", 1834); отвергает он и какое-либо влияние
татарского языка на русский ("О предисловии Лемо
нте к переводу басен Крылова", 1825). С другой стороны, он указывает на
разделение церквей, как на причину, отделившую Россию от остальной Европы и
лишившую ее участия в великих событиях европейской истории (Письмо к Чаадаеву,
1836).
Но самое яркое выражение "западничества" Пушкина есть его отношение к
Петру Великому. Пушкин создал, как известно, в своих художественных
произведениях - в поэмах "Полтава" и "Медный Всадник", в романе "Арап Петра
Великого" и в ряде мелких стихотворений - незабываемый образ Петра, как "вечного
работника на троне", человека, который "прорубил окно в Европу" и насадил
европейское просвещение в России. Он, правда, далеко не во всем был согласен с
политикой Петра Великого, считал его "воплощенной революцией -Робеспьером и
Наполеоном в одном лице", ужасался жестокости его указов (которую он
противопоставлял мудрости его законодательных мер) и признавал вредной "табель о
рангах", видя в ней источник "демократического наводнения", которое "выметает
дворянство". Но эти частные несогласия заслонены общим впечатлением величия, в
глазах Пушкина, исторического преобразователя России и убеждением в
благодетельности его реформ. Пушкин остро сознавал, что вся русская культура 18го
и 19-го века и все начатки науки и искусства в России имеют своим источником
ту европеизацию России, начало которой положил Петр Великий. Он чувствовал
самого себя органически связанным с этим европейским элементом, насажденным в
России Петром. Можно сказать, что он бессознательно ощущал то, что позднее о том
самом так метко сказал Герцен: "На призыв Петра Великого образоваться Россия
через 100 лет ответила колоссальным явлением Пушкина".
Но при более тщательном рассмотрении отношения Пушкина к Петру Великому мы
уже здесь найдем существенное отличие между Пушкиным и типичным воззрением
западников. Можно сказать, что "западники" сходились со своими противниками
"славянофилами" в одном: оба лагеря считали преобразования Петра неорганичными,
не видели их связи с национальным духом России, а усматривали в них прививку к
старой русской культуре каких-то совершенно новых, внешних начал. Они
расходились только в одном: западники считали такую прививку чуждых элементов
благотворной для России, потому что не ценили уклада древней России, находили
невозможным развитие ценной культуры на основе русской национальной самобытности
и видели единственное спасение России в усвоении западноевропейской культуры.
"Славянофилы", напротив, отвергали путь Петра Великого, потому что дорожили
древней русской культурой и насаждение чуждых ей западных начал считали
гибельным ее извращением. Совершенно иное понимание мы находим у Пушкина. Пушкин
- и в этом его мнение подтверждается теперь выводами русской исторической науки
- ощущал национальный характер дела Петра Великого. Он подчеркивает, прежде
всего, национально-русский патриотизм Петра: когда "самодержавною рукой он смело
сеял просвещенье", он "не презирал страны родной: он знал ее предназначенье".
Петр, таким образом, повел Россию по пути европейской культуры, по мнению
Пушкина, именно исходя из убеждения, что национальный склад русского ума и духа
может на этом пути осуществить себя, свое собственное внутреннее предназначение.
А. О. Смирнова сохранила в своих "Воспоминаниях" следующие слова Пушкина: "Я
утверждаю, что Петр был архирусским человеком, несмотря на то, что сбрил себе
бороду и надел голландское платье. Хомяков заблуждается, говоря, что Петр думал,
как немец. Я спросил его на днях, из чего он заключает, что византийские идеи
московского царства более народны, чем идеи Петра" 2.
Уже отсюда видно, что Пушкин ставит вопрос о "народности" (или
"самобытности") и ее отношении к усвоению других культур гораздо глубже, чем
обычные западники и славянофилы. "Народность" означает для него своеобразие
духовного склада народа. "Есть образ мыслей и чувствований, есть тьма обычаев,
поверий и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу. Климат,
образ жизни, вера дают каждому народу особенную физиономию" - таково примерное
определение "народности" у Пушкина (в незаконченном наброске "О народности в
литературе", в котором он жалуется на распространенность слишком узких пониманий
"народности"). Народность в этом общем смысле совсем не предполагает замкнутости
от чужих влияний, обособленности национальной культуры. Напротив, субстанция
народного духа, как все живое, питается заимствованным извне материалом, который
она перерабатывает и усваивает, не теряя от этого, а, напротив, развивая этим
свое национальное своеобразие. Риторический вопрос, поставленный Пушкиным
Хомякову, действительно убийствен для позиции национальной исключительности и
метко выражает подлинное существо дела. В самом деле, если культура московского
государства, в которой славянофилы видели адекватное выражение национального
русского духа, выросла на почве, оплодотворенной влиянием Византии, то отчего же
культура петербургской эпохи заранее объявляется чуждой и враждебной
национальному своеобразию только потому, что она оплодотворена западным
влиянием? Будучи последовательными, сторонники национальной самобытности России
должны были бы отвергнуть не только Петра Великого, но к Владимира Святого,
просветившего Россию рецепцией византийских христианских традиций; между тем,
основным тезисом славянофилов было именно убеждение, что верования Восточн o й
православной, т. е. греческой церкви суть фундамент русского национального духа.
"Мы восприняли от греков евангелие и традиции, а не дух ребячества и споров.
Нравы Византии никогда не были нравами Киева", - говорит Пушкин в уже у
помянутом письме к Чаадаеву. Поэтому и Петр, несмотря на голландское платье и
бритую бороду, мог не стать "немцем", а остается подлинно русским человеком. Без
взаимодействия между народами невозможно их культурное развитие, но это
взаимодействие не уничтожает их исконного своеобразия, как своеобразие личности
не уничтожается ее общением с другими людьми.
Пушкин знал это по самому себе. Никогда не переступив, как известно,
западной границы России, он глубоко воспринял в себе западную культуру,
воспитался сначала на Вольтере и французской литературе, потом на Байроне,
Шекспире и Гете. Но он не перестал от этого не только быть, но и чувствовать
себя русским человеком. В его душе утонченнейшие влияния западной культуры мирно
уживались с наивным русским духом, жившим в нем и питавшимся народными сказками
няни Арины Родионовны. Он любил Россию Петра, стихию Петербурга, но он любил и
Москву и древнюю Русь, и никогда у него не возникал вопрос о несовместимости
того и другого. Убежденный "западник", он чутьем гениального поэта и историка
глубоко и верно воспринимал дух русского прошлого и своей исторической драмой
"Борис Годунов", своими историческими поэмами и повестями более, чем кто-либо
иной, содействовал развитию русского исторического самосознания. Его обработки
русских народных сказок суть образец художественного претворения
непосредственных выражений народного духа в фольклоре; даже Жуковскому он должен
был указывать, что в старых русских легендах, повериях и сказках не меньше
материала для романтической поэзии, чем в произведениях западного фольклора. Он
любил все, в чем ощущал "русский дух" (вступление к "Руслану и Людмиле");
будучи в указанном смысле "западником", он ничуть не уступал славянофилам в
непосредственной любви к русскому народному укладу, ко всему, в чем выражается
непонятное для "западного европейца" (но часто и его привлекающее) своеобразие
русской души.
Это сочетание "западничества", восприимчивости и любви к европейской
культуре, с чувством инстинктивной, кровной связи с родиной во всем ее
своеобразии подкреплялось у Пушкина одним сознательным убеждением, которое -
несмотря на простоту и лаконичность его выражения - содержит глубокую
философскую мысль. Пользуясь позднейшим термином, можно сказать, что Пушкин был
убежденным почвенником и имел некую "философию почвенности". Лучше всего он
выразил ее в известном стихотворении 1830-го года:
Два чувства дивно близки нам -
В них обретает сердце пищу -
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
На них основано от века
По воле Бога самого
Самостоянье человека,
Залог величия его.
На них основано семейство
И ты, к отечеству любовь.
Животворящая святыня!
Земля была без них мертва,
Без них наш тесный мир - пустыня,
Душа - алтарь без божества.
Связь с "родным пепелищем" и с "отеческими гробами", с родным прошлым, по
мысли Пушкина, не сужает, не ограничивает и не замыкает человека, а, будучи
единственной основой его "самостояния", есть, напротив, основа подлинной свободы
и творческой силы, "залог величия" личности- и, тем самым, народа. Укорененность
в родной почве, ведя к расцвету духовной жизни, тем самым расширяет человеческий
дух и делает его восприимчивым ко всему общечеловеческому. Этот мотив
проникает и всю поэзию, и всю мысль Пушкина. Один из основных мотивов его поэзии
тема "пенатов" - религиозного духа, которым обвеян родной дом; в уединении
родного дома, в отрешенности от "людского стада" только и возможно познавать
"сердечную глубь", любить и лелеять "несмертные, таинственные чувства". В личной
жизни Пушкина воплощением "алтаря пенатов" были два места - родная деревня
Михайловское, в которую он всегда возвраща
...Поділитися у соцмережах
