Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
... и в умиленье!
Сюда же относится культ Наполеона - столь разительно отличный от
демократически-народнического развенчивания Наполеона у Льва Толстого - и культ
Петра Великого. А. О. Смирнова приводит в своих "Воспоминаниях" слова Пушкина
(достоверность которых совершенно очевидна по внутренним основаниям, как бы
недостоверны ни были многие свидетельства этих сомнительных мемуаров): "Разумная
воля единиц или меньшинства управляла человечеством... В сущности, неравенство
есть закон природы... Единицы совершали все великие дела в истории" (цитирую по
статье Мережковского о Пушкине, "Вечные Спутники" 1897, с. 503). Отсюда
ненависть Пушкина к демократии в смысле господства "народа" или "массы" в
государственной жизни. В применении к Франции он говорит о "народе" (der Herr
Omnis) ****, который "властвует" "отвратительной властью демократии" ("Об
истории поэзии Шевырева" 1835). Так же об Америке (с ссылкой на "славную книгу
Токевиля" "De lа dймосratie en Aмйrique") *****: "С изумлением увидел
демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее
нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу
человеческую, подавлено неумолимым эгоизмом и страстью к довольству;
большинство, нагло притесняющее общество..." и пр. (Джон Теннер, 1836).
Вторым мотивом пушкинского консерватизма является, как указано, пиэтет к
историческому прошлому, сознание укорененности всякого творческого и прочного
культурного развития в традициях прошлого. На любви "к родному пепелищу" и "к
отеческим гробам" "основано от века самостоянье человека, залог величия его"
(стихотворный отрывок "Два чувства дивно близки нам"). Из этого сознания
вытекает известное требование уважения к старинному родовому дворянству, как
носителю культурно-исторического преемства страны. В стихах, в политических
размышлениях, в литературной критике и набросках повестей Пушкин постоянно
возвращается к этой теме. Презирая придворное дворянство временщиков, людей
"прыгающих в князья из хохлов", Пушкин настаивает на ценности старых дворянских
родов. Всего яснее эта мысль аргументирована в "Отрывках из романа в письмах":
"Я без прискорбия никогда не мог видеть уничижение наших исторических родов...
Прошедшее для нас не существует. Жалкий народ! Образованный француз или
англичанин дорожит строкою летописца, в которой упоминается имя его предка...;
но калмыки не имеют ни дворянства, ни истории. Дикость, подлость и невежество не
уважают прошедшего, пресмыкаясь перед одним настоящим. И у нас иной потомок
Рюрика более дорожит звездою двоюродного дядюшки, чем историей своего дома, т.
е. историей отечества. И это ставите вы ему в достоинство. Конечно, есть
достоинство выше знатности рода - именно достоинство личное... Имена Минина и
Ломоносова вдвоем перевесят все наши старинные родословные. Но неужто потомству
их смешно было бы гордиться их именами?" (ср. отрывок: "Гости съезжались на
дачу": "неуважение к предкам есть первый признак дикости и безнравственности").
И, наконец, с этим чувством пиэтета к прошлому в консерватизме Пушкина
сочетается забота о мирной непрерывности культурного и политического развития.
Если уже в 1826 г. он, как мы видели, говорит о своей нелюбви к возмущениям и
революции, то позднее эта "нелюбовь" превращается в настоящую тревогу, в
положительную заботу о мирном течении политической жизни. Не только он с ужасом
думал о крестьянских бунтах - "не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный
и беспощадный!" (ср. также в письмах и дневнике Пушкина отзыв о восстании в
новгородских военных поселениях) - но он выражает эту идею и в общей
положительной форме: "Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят
от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных
для человечества" ("Мысли на дороге"). А в программе размышлений "О дворянстве"
содержится запись (по-французски): "Устойчивость - первое условие общественного
блага. Как согласовать ее с бесконечным совершенствованием?"
С этими элементами консервативного миросозерцания у Пушкина органически
сочетается, как указано, требование личной независимости и свободы культурного и
духовного творчества - принципы, которые в буквальном смысле можно назвать
"либеральными". Принцип духовной независимости личности, невмешательства
государства в сферу духовной культуры психологически ближайшим образом вырастает
у Пушкина из личного опыта гениальной творческой натуры, всю жизнь страдавшей от
непризванной опеки государственной власти. Можно представить себе, напр.,
душевное состояние Пушкина, когда Николай 1 давал ему совет- почти равносильный
приказу- переделать драму "Борис Годунов" (которую Пушкин сам ощущал, как
образцово-удачное творение своего вдохновения) в исторический роман в стиле
Вальтер Скотта. Не сомневаясь, даже в юности, в праве цензуры оберегать
государственный порядок и общественную нравственность от злоупотреблений печати,
- в позднейшие годы, в "Мыслях на дороге" он даже развивает целую аргументацию в
доказательство необходимости цензуры, - Пушкин постоянно, от юности до конца
жизни, требует ясного разграничения цензурного контроля от эстетической и
моральной опеки. Особенно отчетливо это выражено в письме Гнедичу еще от 1822 г.
из Кишинева. Иронически он говорит о цензуре: "поздравьте ее от моего имени -
конечно, иные скажут, что эстетика не ее дело, что она должна воздавать Кесарево
Кесарю, а Гнедичево Гнедичу, но мало ли что говорят" (1, 46 - 47; ср. оба
стихотворения "Послания к цензору"). Тот же принцип - как бы дуализма принципов
государственной власти и духовной независимости личности - проводится им и в
общей форме, и при том и в последний, отчетливо консервативный, период жизни. В
наиболее яркой форме это исповедание выражено в известном стихотворении 1836 под
обманчивым заголовком "Из Пиндемонте": "Не дорого ценю я громкие права..."
Пушкин не требует права на активное участие в политической жизни и не дорожит
им; он требует лишь духовной независимости личности, простора и нестесненности
духовной жизни и творчества
. Это требование, ближайшим образом относящееся к сфере духовной жизни и
эстетического творчества, разрастается у Пушкина в общее принципиальное
утверждение независимости личности в частной жизни. По случаю упомянутой уже
выше перлюстрации его письма к жене он не только в своем дневнике записывает
мысль о "глубокой безнравственности в привычках нашего правительства" (ср. выше)
и повторяет слова Ломоносова: "я могу быть подданным, даже рабом, но холопом и
шутом не буду и у Царя Небесного" (Дневник 10 мая 1834), но одновременно в
письме к жене, с явным намеком, что это адресовано власти, могущей снова
распечатать письмо, высказывает общее политическое суждение: "Без политической
свободы жить очень можно; без семейственной неприкосновенности (inviolabilitй
de famille) невозможно. Каторга не в пример лучше" (III, 122). Эта идея
обоснована у Пушкина религиозно: она стоит в связи с культом домашнего очага,
"пенатов", "божеств домашних", как хранителей уединения и независимости духовной
жизни. Это религиозное ощущение проходит через все поэтическое творчество
Пушкина и находит свое завершающее выражение в "гимне пенатам" ("Еще одной
высокой важной песни..."): "пенаты" учат человека "науке первой: чтить самого
себя". В другом стихотворении ("Два чувства дивно близки нам") Пушкин
прославляет, как "животворящую святыню", "самостоянье человека, залог величия
его" 6.
Из этого принципа уважения к духовной жизни человека и к
неприкосновенности и святости домашнего очага вырастает и общее требование
прочного правопорядка. В "Мыслях на дороге", именно в связи с обоснованием
правомерности цензуры, подчеркивается необходимость, чтобы "устав", которым
руководится цензура, был "священ и непреложен", и это указание подкрепляется
общим соображением: "Несостоятельность закона столь же вредит правительству
(власти), как и несостоятельность денежного обязательства" (Собр. соч. изд.
"Слово", VI, 245). В оценке деятельности Петра Великого Пушкин записывает:
"Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого
и временными его Указами. Первые суть плоды ума обширного, исполненного
доброжелательства и мудрости, вторые нередко жестоки, своенравны и, кажется,
писаны кнутом. Первые были для вечности, или по крайней мере для будущего -
вторые вырвались у нетерпеливого самовластного помещика" (Соч. изд. "Слово" V,
443; особая отметка Пушкина указывает, что эта мысль должна была проникать
задуманную, оставшуюся ненаписанной "Историю Петра Великого").
Консерватизм Пушкина органически связан с этим его либерализмом через
идею, что свобода духовной жизни и культуры обеспечивается именно блюдением
культурной преемственности и общественных слоев, которые являются ее
носителями. Требование уважения к родовому дворянству имеет в этой связи не
только консервативный, но и либеральный смысл. Наследственное дворянство есть по
мысли Пушкина твердыня, ограждающая начала духовной независимости в
государственно-общественной жизни. В письмах и прозаических работах и набросках
Пушкин не устает повторять, что духовная ценность русской литературы основана на
том, что русские писатели суть дворяне - носители чувства независимости и чести.
В программе размышлений о дворянстве говорится: "Чему учится дворянство?
Независимости, храбрости, благородству, чести вообще... Нужны ли они (эти
качества) в народе, так же, например, как трудолюбие? Нужны, и дворянство - la
sauvegarde трудолюбивого класса, которому некогда развивать эти качества...
Наследственность дворянства есть гарантия его независимости. Противоположное
есть необходимое средство тирании, или, точнее, бесчестного и развращающего
деспотизма" (Соч. изд. "Слово", VI, 195 - 197). Для этого воззрения Пушкина на
значение дворянства весьма характерно, что ценность дворянства всегда
рассматривается им с точки зрения общегосударственного и культурного интереса, и
что он резко отвергает все эгоистические сословные притязания дворянства. Если
еще в юношеских "Исторических замечаниях" (ср. выше) он порицает указы Петра III
о вольности дворянства - "указы, коими предки наши столько гордились и коих
справедливее должны были стыдиться", то и в размышлениях "О дворянстве", при
полной перемене своей общей политической позиции, он снова повторяет эту мысль.
"Аристократией прав" и "рабством народа" "кончается (погибает) дворянство"
(ib. 195).
III
Этими общими принципами конкретно определяется отношение Пушкина к
политической реальности России его эпохи, и именно в этой конкретной установке
обнаруживается в особенности полная оригинальность и гениальность политической
мысли Пушкина.
Прежде всего Пушкин в отношении русской политической жизни - убежденный
монархист, как уже было указано выше. Этот монархизм Пушкина не есть просто
преклонение перед незыблемым в тогдашнюю эпоху фактом, перед несокрушимой в то
время мощью монархического начала (не говоря уже о том, что благородство,
независимость и абсолютная правдивость Пушкина совершенно исключают подозрение о
каких-либо лично-корыстных мотивах этого взгляда у Пушкина). Монархизм Пушкина
есть глубокое внутреннее убеждение, основанное на историческом и политическом
сознании необходимости и полезности монархии в России -свидетельство необычайной
объективности поэта, сперва гонимого царским правительством, а потом всегда
раздражаемого мелочной подозрительностью и враждебностью. "Со времени восшествия
на престол дома Романовых - говорит Пушкин в "Мыслях на дороге" - правительство
у нас всегда впереди на поприще образования и просвещения. Народ следует за ним
всегда лениво, а иногда и неохотно" (Соч. VI, 209). То же воззрение высказано в
гениальном, упомянутом уже выше, письме к Чаадаеву от октября 1836 г. В конце
своей критики исторической концепции Чаадаева Пушкин отмечает, в чем он согласен
с Чаадаевым в его оценке тогдашнего состояния русской культуры - именно, "что
наше нынешнее общество столь же презренно, как и глупо", что в нем "отсутствует
общественное мнение, и господствует равнодушие к долгу, справедливости, праву,
истине..., циническое презрение к мысли и достоинству человека". Вслед за этими
словами идет замечательная оговорка, которой оканчивается письмо: "Следовало бы
добавить (не в качестве уступки, а ради истины), что правительство есть
единственный европейский элемент России, и что-как бы грубо (brutal) оно ни
было- от него одного зависело бы быть еще сто раз грубее. Ни на кого это не
произвело бы ни малейшего впечатления" (III, 389).
Можно сказать, что этот взгляд Пушкина на прогрессивную роль монархии в
России есть некоторый уникум в истории русской политической мысли XIX века. Он
не имеет ничего общего ни с официальным монархизмом самих правительственных
кругов, ни с романтическим, априорно-философским монархизмом славянофилов, ни с
монархизмом реакционного типа. Вера Пушкина в монархию основана на историческом
размышлении и государственной мудрости и связана с любовью к свободе и
культуре.
Еще более замечательна, однако, критика русской монархии, которую мы
одновременно встречаем в зрелом консервативном миросозерцании Пушкина.
Парадоксальным образом Пушкин упрекает русскую монархическую власть - в
революционности. При всем своем благоговении к Петру, он называет его
"одновременно Робеспьером и Наполеоном - воплощенной революцией" ("О
дворянстве"). В замечательном разговоре с вел. кн. Михаилом Павловичем (в споре
с ним о ценности наследственного дворянства по поводу указа о почетном
гражданстве, последствием которого должно было быть затруднение доступа в
дворянство по службе: великий князь был против этой меры) Пушкин не стесняется
сказать ему: "Вы пошли в вашу семью, все Романовы -революционеры и уравнители"
(на что явно неприятно задетый великий князь ответил иронической благодарностью
за то, что он "пожалован" Пушкиным в якобинцы). В шутливой форме Пушкин высказал
свою мысль, стоящую в связи с его вышеизложенным взглядом на общественное
значение дворянства, как носителя культурной непрерывности и свободного
общественного мнения и культурного творчества. Поэтому он резко высказывается
против петровской "табели о рангах", в силу которой лица из низших слоев в
порядке службы проникали в дворянство. "Вот уже 150 лет, как табель о рангах
выметает дворянство, и нынешний Государь первый установил плотину, еще очень
слабую (Пушкин имеет в виду упомянутый указ о почетном гражданстве), против
наводнения демократии, худшей, чем в Америке" ("О дворянстве"). "Наследственные
преимущества высших классов общества суть условия их независимости. В противном
случае классы эти становятся наемниками" (ib.). Если в юношеских "Исторических
замечаниях" Пушкин, как мы видели, сочувствовал победе в России самодержавия над
попытками установления "феодализма", над честолюбивыми замыслами боярства и
дворянства, то теперь он стоит на прямо противоположной точке зрения. В
критических заметках на "Историю Русского Народа" Полевого, указывая на основное
отличие русской истории от ис
тории Запада- отсутствие у нас феодализма, он прибавляет: "Феодализма у нас не
было - ".тем хуже"; он сожалеет также об отсутствии в России свободных
городских общин. "Феодализм мог бы... развиться, как первый шаг учреждений
независимости (общины были второй), но он не успел. Он рассеялся во времена
татар, был подавлен Иваном III, гоним, истребляем Иваном IV. - Место феодализма
заступила аристократия, и могущество ее в междуцарствие возросло до высочайшей
степени. Она была наследственной, - отселе местничество, на которое до сих пор
привыкли смотреть самым детским образом. ... С Феодора и Петра начинается
революция в России, которая продолжается и до сего дня".
Недостаток места не позволяет нам подкрепить эти суждения Пушкина еще
другими цитатами, которых можно было бы привести множество. Но и указанного
достаточно, чтобы политическая мысль Пушкина уяснилась нам во всей ее
оригинальности и яркости. Монархия есть для него единственный подлинно
европейский слой русского общества, которому Россия обязана - начиная с XVII
века - всем своим культурным прогрессом. Но монархия легко подпадает искушению -
и именно в России, при некультурности широких масс общества, искушение это
особенно велико - недооценить культурное значение независимых высших классов и в
интересах абсолютизма пытаться их ослаблять и связаться с низшими слоями
населения. Этим открывался бы путь к уравнительному, губительному для культуры и
свободы деспотизму, и, по мнению Пушкина, монархия по меньшей мере со времени
Петра вступила на этот гибельный путь. Пушкин защищает точку зрения истинного
консерватизма, основанного на преемственности культуры и духовной независимости
личности и общества, против опасности цезаристски-демократического деспотизма.
Если он ближайшим образом подчеркивает ценность старинного дворянства и как бы
защищает его интересы как против уравнительных тенденций, так и против богатой и
влиятельной придворной знати из выскочек и вельмож XVIII века, то только потому,
что в его эпоху - как он это неоднократно подчеркивает - этот средний нечиновный
старинный дворянский класс был главным или даже основным носителем независимой
культуры. Общее понятие "дворянства" у него шире. К дворянству "в республике" он
причисляет и класс буржуазии "богатых людей, которыми народ кормится" ("О
дворянстве", ср. приведенное выше указание на культурное и политическое значение
городских общин). Общим и основным мотивом его консерватизма является борьба с
уравнительным демократическим радикализмом, с "якобинством". С поразительной
проницательностью и независимостью суждения он усматривает, - вопреки всем
партийным шаблонам и ходячим политическим воззрениям, - сродство
демократического радикализма с цезарист
ским абсолютизмом. Если в политической мысли XIX века (и, в общем, вплоть до
нашего времени) господствовали два комплекса признаков: "монархия - сословное
государство - деспотизм" и "демократия-равенство-свобода", которые противостояли
(и противостоят) друг другу, как "правое" и "левое" миросозерцание, то Пушкин
отвергает эту господствующую схему - по крайней мере, в отношении России - и
заменяет ее совсем иной группировкой признаков. "Монархия - сословное
государство - свобода - консерватизм" выступают у него как единство, стоящее в
резкой противоположности к комплексу "демократия - радикализм ("якобинство") -
цезаристский деспотизм". Где нет независимых сословий, там господствует
равенство и развращающий деспотизм. Деспотизм Пушкин определяет так: "жестокие
законы - изнеженные нравы" ("О дворянстве").
Пушкин, конечно, ошибся в своем историческом прогнозе в одном отношении.
Русская монархия не вступила в союз с низшими классами против высших,
образованных классов (освобождение крестьян, о котором в течение всей своей
жизни страстно мечтал сам Пушкин, конечно, сюда не относится); напротив, гибель
монархии, по крайней мере, отчасти, была обусловлена тем, что она слишком тесно
связала свою судьбу - особенно в 80-х и 90-х годах - с судьбой естественно
угасавшего дворянского класса, чем подорвала свою популярность в крестьянских
массах. Но в основе своей воззрение Пушкина имеет прямо пророческое значение.
Каковы бы ни были личные политические идеи каждого из нас, простая историческая
объективность требует признания, что понижение уровня русской культуры шло рука
об руку с тем "демократическим наводнением", которое усматривал Пушкин, и
которое стало для всех явным фактом начиная с шестидесятых годов - с момента
проникновения в общественно-государственную жизнь "разночинцев" - представителей
полуобразованных и необразованных классов. Историческим фактом остается также
утверждаемая Пушкиным солидарность судьбы монархии и образованных классов и
зависимость свободы от этих двух политических факторов. С крушением русской
монархии русский образованный класс, а с ним и свобода, были поглощены внезапно
хлынувшим потопом "демократического якобинства", того стихийно-народного,
"пугачевского" "большевизма", который - по крайней мере в 1917 - 1918 годах -
составил как бы социальный субстрат большевистской революции и вознес к власти
коммунизм, окончательно уничтоживший в России свободу и культуру.
[ПРИМЕЧАНИЯ С. ФРАНКА]
(1) Переписка Пушкина, изд. Академии Наук. Т. 1, С. 148 (где в дальнейшем
отмечается том и страница, имеется в виду это издание "Переписки").
(2) Единственная известная нам работа такого рода есть старая статья
первого пушкиноведа и редактора первого посмертного издания сочинений Пушкина П.
В. Анненкова: "Общественные идеалы Пушкина" (Вестник Европы. 1888. Т. III), где
впервые опубликованы некоторые материалы, вошедшие теперь в собрания сочинений
Пушкина. Работа эта - для своего времени в высшей степени ценная - теперь,
конечно, устарела.
(3) Ср. статью "Религиозность Пушкина".
(4) Таково же суждение Пушкина о московском обществе в эпоху волновавшей
Пушкина французской революции 1830 г. "Здесь никто не получает французских
газет, и в области политических мнений оценка всего происшедшего сводится к
мнению Английского клуба, решившего, что князь Дмитрий Голицын был неправ,
запретив ордонансом экартэ" (намек на ордонансы Карла X, давшие толчок июльской
революции). "И среди этих-то орангутангов я принужден жить в самое интересное
время нашего века" (Письмо к Э. Хитрово 21 августа 1830).
(5) "Россия никогда ничего не имела общего с остальной Европой, ...
история ее требует другой мысли, другой формулы, чем мысли и формулы, выведенные
Гизотом из истории христианского Запада" (Программа 3-й статьи об "Истории
Русского Народа" Полевого. Собр. соч., изд. "Слово". 1921. V. С. 208).
(6) Ср. статью "Религиозность Пушкина".
* Без гнева и пристрастия (лат.).
** Форма правления в России есть деспотизм, смягченный удушением (фр.).
*** Много от прапорщика и немножко от Петра Великого (фр.).
**** Господин Всякий (нем., лат.).
***** "О демократии в Америке".
С. ФРАНК
О ЗАДАЧАХ ПОЗНАНИЯ ПУШКИНА
Постановка вопроса о задачах познания Пушкина может показаться странной.
Более трех четвертей века существует целая отрасль научных изысканий, именуемая
"пушкиноведением" (считая с выхода основоположной книги П. В. Анненкова
"Материалы к биографии Пушкина" 1855 г.). Начиная с конца 19-го века (считая с
приступа к академическому изданию сочинений Пушкина и с сборника Л. Н.
Майкова "Пушкин" 1899 г.), "пушкиноведение" сложилось в целую науку с почти
необозримой литературой и с уже довольно прочными традициями методов научного
изучения. В отношении самого Пушкина, казалось бы, не оправдались его слова: "мы
ленивы и нелюбопытны", осуждающие обычное отношение русского общества к великим
русским людям. "Пушкиноведы" во всяком случае заслуживают, наоборот, похвалы за
свое неутомимое прилежание и напряженную любознательность. Едва ли не каждая
строка рукописей Пушкина, каждое устное его слово, переданное современниками,
каждый день его жизни изучены с основательностью, довольно редкой в других
областях русской науки. Конечно, и здесь, как вообще во всех областях
человеческого знания, существует еще много неразрешенных загадок (вроде напр.
того, к кому относится посвящение "Полтавы", или кто была "северная любовь"
Пушкина); но, кажется, более, чем где-либо, "неразрешенное" начинает здесь уже
приближаться к области "неразрешимого". Быть может, позволительно думать, что
"пушкиноведение" в общепринятом его смысле близится к своему завершению.
Но уже само это состояние "пушкиноведения" дает основание задуматься и
оглянуться, чтобы "из-за деревьев не потерять леса",-основание тем большее, что
сами пушкиноведы совсем не склонны признать такое состояние своей науки, а видят
перед собой еще бесконечное количество тем и проблем, подлежащих рассмотрению и
решению. И в самом деле, формально и внешне "пушкиноведение", как и всякая
другая отрасль знания, неисчерпаемо. Достаточно указать на особенно излюбленную
тему исследований "Пушкин и...". От всякой точки бытия идут нити, соединяющие
ее, непосредственно или косвенно, в пространстве и времени, с бесчисленным
количеством других точек бытия - в конечном счете, со всей неизмеримой и
неисчерпаемой полнотой бытия, как всеединства. Идут эти нити, следовательно, и
от Пушкина. Мы имеем теперь не только биографии едва ли не всех современников
Пушкина, с которыми он имел какую-либо духовную связь или как-либо соприкасался,
не только биографии всех женщин, в которых он был, хотя бы кратковременно, более
или менее серьезно влюблен-мы имеем уже ученое жизнеописание Оленьки Масон,
петербургской кокотки, к которой относится стихотворение "Ольга, крестница
Киприды"; есть исследования о домах и гостиницах, в которых жил Пушкин, и
ресторанах, в которых он обедал (напр. исследования и даже ученая полемика по
вопросу о том, в каком именно доме жил Пушкин во время своей трехдневной
остановки в Казани). Для исследований такого рода нет никаких границ; если можно
изучить биографии знакомых Пушкина, то отчего не изучить биографии всех слуг,
бывших когда-либо у Пушкина, крестьян его имений, и пр.? Можно изучить историю
улиц и домов, в которых он жил, или магазинов, в которых он что-либо покупал,
портных, которые шили ему платья, и пр. Конечно, не только "каждая строчка
великого писателя становится драгоценной для потомства", как заметил сам Пушкин,
но каждый шаг его жизни. Но не угрожает ли тут опасность потонуть в какой-то
безмерности, раствориться в "дурной бесконечности"? Не надлежит ли в поисках
новых материалов все же не з
абывать мысли о том, для чего собственно они нужны? Не следует ли в
"пушкиноведении" различать между плодотворным развитием и безмерным и бесцельным
распуханием? Материалы фактического порядка суть ведь все же только материалы, и
соб
...Поділитися у соцмережах
