Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...находит для себя печальное выражение в его юношеской поэзии, -
отчасти под влиянием французской литературы. Пушкину пришлось горячо и искренне
каяться в этом, - с истинным величием и беспощадной правдивостью, ему
свойственными. Печальное проявление той же стихийности в Пушкине мы наблюдаем -
притом на протяжении всей его жизни - также в страсти к картам, которая странным
образом соединяется в нем с полной трезвостью и даже некоторой практичностью в
денежных делах.
Эта африканская стихийность в Пушкине соединялась с пленительной
непосредственностью, очаровательной детскостью поэта. Нельзя было не любоваться
на этого веселого хохотуна, кипучего собеседника, шаловливого повесу. Он может с
одинаковым самозабвением петь на базаре со слепцами, странствовать с цыганами,
по-детски хлопать себе самому в ладоши за своего "Бориса"2, скакать под пулями
впереди войск на Кавказ, как и -увы! - отдаваться буйству Вакха и Киприды.
Детскость есть дар небес, но и трудный, иногда даже опасный дар, лишь тонкая
черта отделяет его от ребячливости или, как мы бы сказали теперь, от
инфантилизма и безответственности. В жизни Пушкина мы наблюдаем непрерывно
двоящийся характер этого дара. Без него не было бы служителя муз, беспечного
Моцарта, но и не было бы той безудержности перед соблазнами жизни, внутренними и
внешними, которые мы с такой горечью в нем также видим... Ибо все двоится в
природе падшей, даже и райские дары, после потерянного рая.
3
Все эти природные свойства образуют ту душевную атмосферу, в которой живет
и развивается гений. Кто может поведать о тайне гения, кроме только его самого?
Кому под силу вчувствование в жизнь гения, который имеет свое особое видение
вещей, - ясновидение? Гений созерцается нами как некое чудо, творческое
откровение, которое содержит в себе нечто новое, оригинальное и потому
недоступное рациональной рефлексии. Вероятно, состояние творчества гения есть
чувство райского блаженства человека, для которого не стоит препоны между ним и
миром, с него совлекаются "кожаные ризы", и он сознает себя в своей божественной
первозданности, как дитя Божие.
"Но лишь божественный глагол до слуха чуткого коснется", в ответ на него,
как орел, пробуждается душа поэта. Однако, даже и наряду с поэтическим гением
нельзя не удивляться в Пушкине какой-то нарочитой зрячести ума: куда он смотрит,
он видит, схватывает, являет. Это одинаково относится к глубинам народной души,
к русской истории, к человеческому духу и его тайникам, к современности и
современникам. Замечательно, что в этом труде гения безответственность
отсутствует: "служение муз не терпит суеты, прекрасное должно быть величаво".
Гений есть и труд, способный доводить вещь до завершенности, кончать... Пушкин
способен сказать: "Миг вожделенный настал, окончен мой труд многолетний". И
понять подлинное значение этих слов можно, взглянув на его рукописи.
О том, как работал Пушкин, говорят, впрочем, не только его рукописи, но и
вся его, так сказать, методика исследования, поэтического и исторического. Как
писатель, Пушкин абсолютно ответственен. Он выпускает из своей мастерской лишь
совершенные изваяния (конечно, кроме того словесного праха, который, к
сожалению, бывал у него уносим порывом ветра, увлечением "и временным, и
смутным"). Если самого Пушкина мудрость его светлого ума не всегда могла
охранить от гибельных страстей, то для других он является советником, ценителем,
руководителем (как, например, для Гоголя). К сожалению, на него самого легло
тяжелое влияние эпохи французского просветительства XVIII века, его эпикуреизма,
вольтерианства, вместе с религиозным неверием. Но это было преодолено 3 Пушкиным
естественно, с духовным его ростом, при наступлении зрелости: "так краски чуждые
с годами спадают ветхой чешуей". Здесь следует особенно отметить то, что можно
определить как почвенность Пушкина, или, на теперешнем нашем языке, его
"русскость". Пушкин отдал полную дань юношеской революционности, разлитой в
тогдашнем обществе, в эту эпоху движения декабристов, но он рано преодолел их
интеллигентскую утопичность и барскую беспочвенность. Пушкин никогда не изменял
заветам свободы, не терял того свободолюбия, которое было неотъемлемо присуще
его благородству и искреннему его народолюбию (от юношеского "В деревне", "увижу
ли, друзья, народ освобожденный" и до последнего: "что в наш жестокий век
восславил я свободу"). Однако Пушкин совершенно освободился от налета нигилизма,
разрыва с родной историей, который составлял и составляет самую слабую сторону
нашего революционного движения. Для нас не важно сейчас определять, в какой мере
Пушкин переходил меру в своем консерватизме, может быть и под влиянием
Жуковского. Все это- частности, но определяющим началом в мышлении Пушкина в
пору его зрелости было духовное возвращение на родину, конкретный историзм в
мышлении, почвенность. В этом же контексте он понимал и значение православия в
историчес
ких судьбах русского народа. Последнее, естественно, пришло вместе с
преодолением безбожия и связанной с этим переоценкой ценностей. Действительно,
мог ли Пушкин, с его проникающим в глубину вещей взором, остаться при скудной и
слепой доктрине безбожия и не постигнуть всего величия и силы христианства? 4
Только бесстыдство и тупоумие способны утверждать безбожие Пушкина перед лицом
неопровержимых свидетельств его жизни, как и его поэзии. Переворот или
естественный переход Пушкина от неверия (в котором, впрочем, и раньше было
больше легкомыслия и снобизма, нежели серьезного умонастроения) совершается в
середине 20-х годов, когда в Пушкине мы наблюдаем определенно начавшуюся
религиозную жизнь. Ее он в общем, по своему обычаю, таил, но о ней он как бы
проговаривался в своем творчестве, и тем ценнее для нас эти свидетельства. Можно
ли перед лицом всех его религиозных вдохновений говорить о нерелигиозности
Пушкина? Пушкин, как историк, как поэт и писатель, и наконец-что есть, может
быть, самое важное и интимное - в своей семье, конечно, являет собой образ
верующего христианина. Могло ли быть иначе для того, кто способен был презирать
глубину вещей, постигать действительность? В прошлом России он обрел образ
летописца и слепца, прозревшего на мощах царевича Димитрия, в настоящем он
услышал великопостную молитву и даже вразумление митрополита Филарета. Он
постигал всю единственность Библии и Евангелия. Он крестя призывал благословение
Христово на семью свою при жизни (во многих письмах) и перед смертью. Он
умилялся перед детской простотой молитвы своей жены, он знал Бога. И, однако,
если мы захотим определить меру этого ведения, жизни в Боге у Пушкина, то мы не
можем не сказать, что личная его церковность не была достаточно серьезна и
ответственна, вернее, она все-таки оставалась барски-поверхностной, с
непреодоленным язычеством сословия и эпохи 5. Казалось, орлиному взору Пушкина
все было открыто в русской жизни. Но как же взор его в жизни церковной не
устремился дальше святогорского монастыря и даже м. Филарета? 6 Как
он не приметил, хотя бы через своих друзей Гоголя и Киреевского, изумительного
явления Оптиной пустыни с ее старцами? Как мог он не знать о святителе Тихоне
Задонском? И, самое главное, как мог он не слыхать о преподобном Серафиме, своем
великом современнике? Как не встретились два солнца России? Последнее есть
роковой и значительный, хотя и отрицательный, факт в жизни Пушкина, имеющий
символическое значение: Пушкин прошел мимо преп, Серафима, его не приметя.
Очевидно, не на путях исторического, бытового и даже мистического православия
пролегала основная магистраль его жизни, судьбы его. Ему был свойствен свой
личный путь и особый удел, - предстояние пред Богом в служении поэта.
Что есть поэзия и чему служит поэт? "Поэзия есть Бог в святых мечтах
земли", - сказал друг Пушкина Жуковский. Точнее эта мысль должна быть выражена
так: поэзия божественна в своем источнике, она есть созерцание славы Божества в
творении. Не Бог, но Божество, Его откровение в творении, по преимуществу
доступно поэзии. Поэтическое служение, достойное своего жребия, есть священное и
страшное служение: поэт в своей художественной правде есть свидетель горняго
мира, и в этом призвании он есть "сам свой высший суд". Поэты "рождены для
вдохновенья, для звуков сладких и молитв", и это вдохновение есть "признак
Бога", "чистое упоение любви поэзии святой". Но оно знает и над собой еще более
высший суд, пред которым склоняется: "велению Божию, о муза, будь послушна".
Поэзия есть служение истине в красоте, но не лживым призракам, облеченным в
красивость, растлевающим музу 7. Что же именно заставляет поэта называть поэзию
святой? Свято для него (в своем особом смысле) служение красоте, способность
"благоговеть богомольно пред святыней красоты", ее видение и свидетельство о ней
чрез творческое видение в искусстве. Поэт воспринимает мир как откровение
красоты, в которой и чрез которую ему открывается, становится доступной и
мудрость. Источник красоты в небесах, истинная красота - от Духа Святого. Знал
ли это Пушкин? Ведал ли он, каким избранием отяготела на нем рука Божия в его
поэтическом даре?
Было бы наивно и "прелестно" думать, что падшему человеку, хотя бы и
великому поэту, доступна в чистоте небесная красота, светлое ее пламя, купина
неопалимая. Небесные лучи проницают в поднебесную, разлагаясь и преломляясь в
сердце человеческом, из которого исходят все помышления его, добрые и злые:
Искусство не автоматично и не медиумично в своих вдохновениях, в нем совершается
личное творчество, откровение личности поэта, возносимого на крыльях красоты.
Уже Платон знал, что есть не одна, но две красоты, две Афродиты: небесная и
простонародная, ангельская и бесовская. Знал и Достоевский, что "красота
страшная вещь, здесь Бог с диаволом борется, а поле битвы сердца людей". Знал
это, по-своему, конечно, и Пушкин, который являлся одновременно служителем
красоты, как и ее пленником 8. Человеческому сердцу дано растлевать красоту и
растлеваться ею, и властью этой обладает и искусство. В низинах его пресмыкается
блуд, живет "великая блудница, тайна, вавилон великий", на вершинах горит заря
бессмертия, открывается "Бог в святых мечтах земли". Чем же было поэтическое
творчество для Пушкина? Пушкин говорит о святости поэзии, о святом ее
очаровании, о святыне красоты. Святость есть вообще у него самая высшая
категория. Будучи менее всего философом по складу своего ума, Пушкин является
подлинным мудрецом относительно поэзии, как служения красоты. И самый важный
вопрос, который здесь возникает о Пушкине, таков: каково в нем было отношение
между поэтом и человеком в поэзии и жизни? Кто его муза: "Афродита небесная" или
же "простонародная"? Нельзя отрицать, что Пушкин нередко допускал до себя и
последнюю, поэтизировал низшие, "несублимированные" и непреображенные страсти,
тем совершая грех против искусства, его профанируя. Но все же и при этой
профанации, за которую он сам же себя бичевал впоследствии, Пушкин твердо знал,
что поэзия приходит с высоты, и вдохновение - "признак Бога", дар божественный.
Пушкин никогда не был атеистом в поэзии, даже в те времена, когда он принижал
свою лиру до недостойных кощунств и пароди
й 9. Здесь нельзя не остановиться на постоянных и настойчивых свидетельствах
Пушкина об его музе, которая "любила его с младенчества" и в разных образах
являлась ему на его жизненном пути 10.
Что это? Литературный образ? Но слишком конкретен и массивен этот образ у
Пушкина, чтобы не думать, что за ним скрывается подлинный личный опыт какого-то
наития, как бы духовного одержания. Не есть ли пушкинская муза самосвидетельство
софийности его поэзии, воспринимаемое им "яко зерцалом в гадании"? Это наитие
описывается им как некое пифийство, в котором испытывается блаженство
вдохновения.
И забываю мир, и в сладкой тишине, -
Я сладко усыплен моим воображеньем,
И пробуждается поэзия во мне,
Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет и звучит и ищет, как во сне,
Излиться, наконец, свободным проявленьем.
Но при этой как будто непроизвольности поэзия самоотверженна. Она есть
труд и служение: "веленью Божию, о муза, будь послушна". Насколько же это
послушание распространяется от музы и на самого поэта? Да, оно не совместимо с
низостью и преступлением. Бонаротти не мог быть убийцей, ибо "гений и злодейство
две вещи несовместимые". Но требует ли святыня красоты святости от своего
служителя? Если она свята, свят ли служитель? Пушкин в "Поэте" дает на этот
вопрос столь же правдивый, сколько и страшный ответ:
Доколь не требует поэта
К священной жертве Аполлон
Молчит его святая лира,
Душа вкушает хладный сон
И меж детей ничтожных мира
Быть может всех ничтожней он.
Стало быть, в поэте может быть совмещено величайшее ничтожество с пифийным
наитием "божественного глагола", "два плана" жизни без всякой связи между ними.
Выразил ли здесь Пушкин то, что сам он считал нормальным соотношением между
творцом и творчеством? или же это есть стон души плененной, которая сама
ужасается своей плененности и подвергает ее беспощадному суду? Дается ли здесь
поэту, так сказать, право на личное ничтожество? И совместимо ли это последнее с
самодовлеющим величием "царя" в его одиночестве и свободе, в жертвенности его
служения? Не обращается ли здесь поэт со словом укора и раскаяния, ему столь
свойственных, к самому себе, к своему духу?
Вторая половина 20-х годов есть наиболее важная эпоха в творческой жизни
Пушкина, когда в нем совершается духовное пробуждение, и окончательно
преодолевается легкомыслие юношеского атеизма и эпикурейства: в муках кризиса
Пушкин как будто рождается духовно. Он в это время переживает ужас духовной
пустоты: "дар мгновенный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана?" Он судит
теперь свою юность высшим, нелицеприятным судом: "и с отвращением читая жизнь
мою, я трепещу и проклинаю, и горько жалуюсь, и горько слезы лью, но строк
печальных не смываю".
Безумных лет угасшее веселье
Мне тяжело, как смутное похмелье,
Но как вино печаль минувших дней
В моей душе, чем старе, тем сильней (1830)
Надо считаться с тем, как умело таит себя Пушкин, и как был правдив и
подлинен он в своей поэзии, при суждении об этих сравнительно немногих
высказываниях, чтобы оценить во всем значении эти вехи сокровенного его пути к
Богу. И эти вехи приводят нас к тому, что является не только вершиной пушкинской
поэзии, но и всей его жизни, ее величайшим событием. Мы разумеем Пророка. В
зависимости от того, как мы уразумеваем Пророка, мы понимаем и всего Пушкина.
Если это есть только эстетическая выдумка, одна из тем, которых ищут литераторы,
тогда нет великого Пушкина, и нам нечего ныне праздновать. Или же Пушкин
описывает здесь то, что с ним самим было, т. е. данное ему видение божественного
мира под покровом вещества? Сначала здесь говорится о томлении духовной жажды,
которое его гонит в пустыню: уже не Аполлон зовет к своей жертве "ничтожнейшего
из детей мира", но пророчественный дух его призывает, и не к своему собственному
вдохновению, но к встрече с шестикрылым серафимом, в страшном образе которого
ныне предстает ему Муза. И вот
Моих зениц коснулся он -
Открылись вещие зеницы
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он,
И их наполнил шум и звон.
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
За этим следует мистическая смерть и высшее посвящение:
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный, и лукавый,
И жало мудрое змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал...
И после этого поэт призывается Богом к пророческому служению: "Исполнись
волею Моей". В чем же эта воля? "Глаголом жги сердца людей"!
Если бы мы не имели всех других сочинений Пушкина, но перед нами сверкала
бы вечными снегами лишь эта одна вершина, мы совершенно ясно могли бы увидеть не
только величие его поэтического дара, но и всю высоту его призвания. Таких строк
нельзя сочинить, или взять в качестве литературной темы, переложения, да это и
не есть переложение. Для пушкинского Пророка нет прямого оригинала в Библии.
Только образ угля, которым коснулся уст Пророка серафим, мы имеем в 6-й главе
кн. Исаии. Но основное ее содержание, с описанием богоявления в храме,
существенно отличается от содержания пушкинского Пророка: у Исаии описывается
явление Бога в храме, в Пророке явленная софийность природы. Это совсем разные
темы и разные откровения. Однако, и здесь мы имеем некое обрезание сердца, Божие
призвание к пророческому служению. Тот, кому дано было сказать эти слова о
Пророке, и сам ими призван был к пророческому служению. Совершился ли в Пушкине
этот перелом, вступил ли он на новый путь, им самим осознанный? Мы не смеем
судить здесь, дерзновенно беря на себя суд Божий. Но лишь в свете этого
призвания и посвящения можем мы уразумевать дальнейшие судьбы Пушкина. Не
подлежит сомнению, что поэтический дар его, вместе с его чудесной
прозорливостью, возрастал, насколько он мог еще возрастать, до самого конца его
дней. Какого-либо ослабления или упадка в Пушкине как писателе нельзя
усмотреть. Однако, остается открытым вопрос, можно ли видеть в нем то духовное
возрастание, ту растущую напряженность духа, которых естественно было бы
ожидать, после 20-х годов, на протяжении 30-х годов его жизни? Не преобладает ли
здесь мастерство над духовной напряженностью, искусство над пророчественностью?
Не чувствуется ли здесь скорее некоторое духовное изнеможение, в котором
находящийся во цвете сил поэт желал бы скрыться в заоблачную келью, хотя и "в
соседство Бога", а сердце, которое умело хотеть "жить, чтобы мыслить и
страдать", просит "покоя и воли", - "давно, усталый раб, замыслил я побег"
11 ? Эту тонкую, почти неуловимую перемену в Пушкине мы хотим понять, чтобы и в
этом также от него научиться.
Можно без конца надрываться в обличениях среды, в которой вращался Пушкин.
И тем не менее, всего этого недостаточно, чтобы объяснить то духовное его
изнеможение, которое явственно обозначается у него с 30-х годов. Что же именно
произошло с ним самим, в его свободе, в его духе, от всего внешнего отвлекаясь,
хотя бы его и учитывая? Неужели же та самая Россия, которая могла породить и
вскормить Пушкина, с известного времени оказалась способна его только удушать и,
наконец, погубить? 12
В "полдень" жизни Пушкин, после распущенности бурной юности, испытывает
потребность семейного уюта: "мой идеал теперь хозяйка, да щей горшок да сам
большой". Однако, выполнить эту "фламандскую" программу жизни для вовсе не
фламандского поэта было не так просто, чтобы не сказать невозможно, как
невозможно было бы это для его "Бедного Рыцаря", опаленного видением нездешней
красоты. Именно трагедия красоты, являемой в образах женской прелести, как раз
подстерегала Пушкина на его фламандских путях. Земная красота трагична, и
страсть к ней в земных воплощениях таит трагедию и смерть. Афродита и Гадесодно:
это знали еще древние. И само откровение о любви также свидетельствует:
"крепка как смерть любовь, и как преисподняя ревность" (Песнь Песней). И Пушкину
суждено было сгореть на этом огне. Однако, первоначально узел трагедии
завязывается в идиллии: Пушкин пытается свить себе семейное гнездо. Отныне
судьба его определилась встречей с красавицей Гончаровой. Он пережил эту встречу
(после других "видений чистой красоты") еще раз, как явление "святыни красоты"
13, облекавшей однако довольно прозаическую посредственность. Пушкин в
ослеплении влюбленности называл ее даже и "мадонной", явно смешивая и
отожествляя внешнюю красивость и духовную святость. Однако, она одинаково не
оказалась ни "хозяйкой", потому что этому мешало ее призвание быть царицей
балов, ни музой (известно ее равнодушие к творчеству Пушкина). Однако, именно
красота сделалась для него узами всяческого рабства 14. Его уделом было искать
денег во что бы то ни стало на туалеты жены и светскую жизнь. Нельзя не
чувствовать жгучей боли перед этой картиной жизни Пушкина, который до известной
степени и сам погружался в эту пустоту светской жизни 15. И, конечно, не в
ничтожном Дантесе или в коварном Геккерене, которые явились орудием его рока,
надо видеть истинную причину гибели Пушкина, а во всем этом пути жизни, на
который поставлен он был после женитьбы. Он не есть ни путь поэта, ни тайновидца
мира. В конце своего жизненного пути Пушкин
задыхался и искал смерти, и это толкало его к гибели на дуэли. Раньше Дантеса и
Геккерена он вызывал в 1836 году на дуэль своего друга графа Соллогуба и близок
был к тому же относительно князя Репнина. Овладевавшее им отчаяние нашло в
домогательствах и интригах обоих Геккеренов наиболее естественный и как будто
оправданный исход. Но эта встреча (вместе с анонимными письмами и дипломом)
является все-таки второстепенной и сравнительно случайной. Решающим было то, что
так жить Пушкин не мог, и такая его жизнь неизбежно должна была кончиться
катастрофой. Скорее нужно удивляться тому, как еще долго мог он выносить эту
жизнь, состоявшую из бесконечной серии балов, искания денег, придворной суеты.
Здесь, конечно, не следует умалять, - как не следует и преувеличивать -
раздражающего действия правительственного надзора, бессмыслия цензуры, неволи
камер-юнкерства. Пушкина спасал лишь его чудесный поэтический дар: Михайловские
рощи прияли в нем
...уже
Усталого пришельца.
Я еще был молод, но судьба
Меня борьбой неравной истомила.
Я был один. Врага я видел в каждом,
Изменника - в товарище минутном,
И бурные кипели в сердце чувства,
И ненависть, и греза мести бледной.
Но здесь меня таинственным щитом
Прощение святое осенило,
Поэзия, как Ангел утешитель,
Спасла меня.
По свидетельству друзей, Пушкин почти накануне дуэли был исполнен особого
религиозного вдохновения, он говорил о путях Провидения, о благоволении. Но это
были светоносные молнии во мраке его собственной неудачнической жизни.
Что же произошло в судьбе Пушкина, как создалась эта безысходность в жизни
того, кому дано было животворить? Мы можем сейчас почти с фотографической
точностью изобразить внешний ход событий со всей их роковой неизбежностью и
далее - соответственно личным взглядам - заклеймить с наибольшей силой: свет,
двор, царя, жену Пушкина. Но в духовной жизни внешняя принудительность имеет не
абсолютную, а лишь относительную силу: нет железного рока, а есть духовная
судьба, в которой последовательно развертываются и осуществляются внутренние
самоопределения. И в этом смысле судьба Пушкина есть, прежде всего, его
собственное дело. Отвергнуть это, значит совершенно лишить его самого
ответственного дара, - свободы, превратив его судьбу в игралище внешних событий.
Над свободой Пушкина до конца не властны были одинаково ни бенкендорфовская
полиция, ни мнение света, ни двор. Итак, речь идет о том, что именно происходило
в душе самого Пушкина?
Смерть на дуэли не явилась неожиданной случайностью в жизни Пушкина.
Напротив, призрак ее, как некий рок, как навязчивая идея, преследовал его
воображение. Он как будто заранее переживал ее в творческом воображении, уже в
"Евгении Онегине" (после убийства Ленского, "окровавленная тень ему являлась
каждый день"), и даже как будто наперед произносил суд над собой 16. Так же
томило его и предчувствие скорой смерти, которой он одновременно и ждал, и
вместе по-язычески отвращался. Постигал он в поэтическом воображении заранее и
муки ревности 17.
Противник Пушкина был настолько его недостоин, что нужно говорить не о
нем, а о том вулкане страсти, который бушевал в сердце поэта и искал извержения.
В этом совершалась судьба Пушкина, как трагедия красоты. На крыльях ее он был
вознесен на высоту, но служитель красоты нездешней оказался в цепях неволи
красоты земной. И эта неволя как будто заглушила в нем слышанное в пустыне,
потеряна была дорога жизни,
...все дороги занесло!
Хоть убей, следа не видно,
Сбились мы, что делать нам!
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам.
Что же случилось, помимо пошлых дипломов и пасквилей, ухаживаний Дантеса,
суждений света и пр., - где произошел надлом жизни, отклонение ее пути от
собственной траектории?
Когда Пушкин встретил свою будущую жену, она была 16-летней девочкой. Он
пленился ее красотой, которая заставила снова зазвенеть струны его лиры и
всколыхнула глубочайший слой его души. Он созерцал ее, благоговея "богомольно
перед святыней красоты", о ней он писал: "Творец тебя послал, моя Мадонна,
чистейшей прелести чистейший образец". Она стала грезой его вдохновения. Но эта
красота была только красивостью, формой без содержания, обманчивым осиянием.
Не будь Гончарова красавицей, Пушкин прошел бы мимо, ее просто не заметив.
Но теперь он сделался невольником - уже не красоты, а Натальи Гончаровой. Это
было первое трагическое противоречие, влекущее к трагической гибели Пушкина.
Достоевский говорит о соблазнительном смешении Мадонны и Венеры под покровом
красоты. Здесь же соединились "мадонна" и фрейлина петербургского двора,
светская дама с обывательской психологией. И кроме того, Пушкин вступил в брак
с предметом своего поэтического поклонения, желая в то же время получить в ней
"хозяйку" и жену. В Пушкине, в свое время отдавшем полную дань беспутству
молодости, теперь пробудился отец и семьянин (хотя, впрочем, отнюдь не
безупречный). Письма его к жене исполнены семейственных чувств и забот, дают
тому трогательное свидетельство. Но всеобщее поклонение жене Пушкина было отнюдь
не "богомольным благоговением перед святыней красоты", а обычным волокитством,
получившим для себя наиболее яркое выражение в образе Дантеса. Собственное же
"благоговение", или поэтическое созерцание красоты
...Поділитися у соцмережах
