Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...ы.
Уснуло все под сенью ночи, -
Еврейской хижины одной
Не посетил отрадный сон.
На колокольне городской
Бьет полночь. - Вдруг рукой тяжелой
Стучатся к ним - семья вздрогнула.
Младой еврей встает и дверь
С недоуменьем отворяет -
И входит незнакомый странник...
Что хотел рассказать Пушкин- неизвестно. Можно только догадываться, что он
хотел взять средневековый сюжет из истории религиозного преследования евреев, и
"незнакомый странник" есть или дозор св. инквизиции, или член какого-нибудь еще
иного судилища. Но оставим предположения. Ни кожаных застежек на книгах, ни
лампад у евреев нет; здесь вся внешность неправильна; и тем правильнее - дух,
"Лампада" есть способ нашего европейского религиозного освещения, и Пушкин
безотчетно употребил его как способ религиозно осветить и выразить то, что и в
самом себе священно. "Жид" взят здесь в том особенном сцеплении отношений,
которое составляет его всемирную крепость. После тех аллегорических,
символических и преобразовательных истолкований Библии, которые были сделаны на
Западе и Востоке в средние века и ни малейше не отвечают ни тому, как сами евреи
понимают смысл священной своей книги, ни ее прямому, чистому и незапутанному
значению, можно кажется остановиться на мысли, что весь библейский теизм есть
собственно семейный теизм, что здесь как его родник, так и предметное устроение.
И Пушкин это понял и безмолвно указал.
*
Мы указываем это мимоходом, потому что на отношение пушкинского гения к
семитизму никогда не было до сих пор обращено внимания. Настоящий предмет нашей
статьи - прекрасные биографические соображения, высказанные И. Л. Щегловым в
"Литературных приложениях" к "Торгово-Промышленной газете" относительно
источников пушкинского творчества. "Нескромные догадки" - так озаглавил он свой
этюд. Посвящен он "Каменному гостю" и "Моцарту и Сальери". Справедливо говорит
г. Щеглов, что под самыми жизненными созданиями поэтов, как бы они ни были
отвлечены в окончательной отделке, лежат жизненные впечатления, личные думы и
иногда личная судьба их творцов. "Каменный гость", "Скупой рыцарь", "Пир во
время чумы" и "Моцарт и Сальери" написаны осенью 1830 года в селе Болдине, и г.
Щеглов пытается ориентироваться среди обстоятельств этих дней и восстановить
приблизительно думы поэта. "Думы эти были, - пишет он, - как известно,
невеселого свойства. Приближение холеры, денежные затруднения и разные волнения
и огорчения, вызванные предстоящей свадьбой, все это настраивало мысль и лиру
поэта на самый скорбный лад... И вот, под влиянием грозного призрака смерти, он
пишет потрясающие сцены "Пир во время чумы"; денежный гнет вызывает в нем злые
мысли о предательской власти денег, что отражается более чем прозрачно в "Скупом
рыцаре". Его собственное высокое положение, как писателя, и вместе
оскорбительная тяжкая материальная зависимость весьма недалеки от положения
благородного рыцаря Альберта, вынужденного обращаться за презренным металлом к
презренному жиду. А трагическая сцена барона с сыном, разыгрывающаяся в
присутствии герцога, - весьма недвусмысленно намекает на известную тяжелую
сцену, происшедшую в селе Михайловском между Пушкиным-сыном и Пушкиным-отцом, в
присутствии брата Льва. Наконец "Моцарт и Сальери" и "Каменный гость?.."
Автор ставит вопрос и рядом мельчайших штрихов доказывает, что и здесь
лежат автобиографические родники. В "Дон-Жуане" Пушкин сводит концы своей
молодости перед женитьбой. Это - взгляд назад и таинственное предчувствие
будущего. Напр. в стихах:
А завтра же до короля дойдет,
Что Дон-Жуан из ссылки самовольно
В Мадрид явился - что тогда, скажите,
Он с вами сделает?..
Это вопрос Лепорелло навеян воспоминанием Пушкина о попытке, к счастью
неудачной, без разрешения оставить ссылку в Михайловском и явиться неожиданно в
столицу. Восклицание Дон-Жуана:
А муж ее был негодяй суровый -
Узнал я поздно... Бедная Инеза!..
есть опять реальный факт. Под Инезой скрыто воспоминание о г-же Ризнич.
Богатый помещик Сабаньский, с которым Ризнич уехала из Одессы в Вену, скоро
потом ее бросил и она умерла в нищете и одиночестве". Под Лаурою выведена Керн.
"Характер Лауры, веселой, легкомысленной, живущей одной любовью и не думающей о
завтрашнем дне, кружащей головы испанским грандам, одинаково и мрачному ДонКарлосу,
и жизнерадостному Дон-Жуану... как нельзя более сходен с характером
тригорской Лауры - А. П. Керн - стоит только перенестись воображением из комнаты
Лауры в окрестности Тригорского. Там та же гитара, то же пение, те же восторги
веселой молодой компании"... Лаура поет и гости восхищаются:
Какие звуки! Сколько в них души!
А чьи слова, Лаура?
Л а у р а
Дон-Жуана. Их сочинил когда-то
Мой верный друг, мой ветреный любовник.
В самом деле - это оглядка женящегося Пушкина на себя и свои отношения к
обворожительной девушке, потом так несчастной. Как очень правдоподобно
догадывается г. Щеглов, даже фигура Лепорелло - не выдумана. У Пушкина был
безотлучный слуга Ипполит, всюду его сопровождавший. Из Оренбурга он пишет о нем
жене: "Одно меня сокрушает - человек мой. Вообрази себе тон московского
канцеляриста, глуп, говорлив, через день пьян, ест мои холодные дорожные
рябчики, пьет мою мадеру, портит мои книги и по станциям называет меня то
графом, то генералом. Бесит он меня, свет-то мой Ипполит, да и только". В другом
месте: "Важное открытие: Ипполит говорит по-французски".
В "Моцарте и Сальери" автор "Нескромных догадок" - усматривает горькие
воспоминания поэта о Баратынском. Материалом для его соображений послужили
письма Баратынского к И. В. Киреевскому, впервые появившиеся в "Татевском
Сборнике", изданном С. А. Рачинским, и извлеченные из местного Татевского
архива. Известно необыкновенное горькое чувство, часто соединяемое Пушкиным с
мыслью о дружбе; между тем как о нем определенно известно, что сам он был чудно
открытая и ясная, безоблачная душа. Эта горечь воспоминаний давно могла дать
подозрение, что около Пушкина стояла какая-то облачная туча, которою напрасно
усиливалась пронизать своими лучами пушкинская "дружба", - и г. Щеглов опять
очень правдоподобно указывает Баратынского- Сальери. В "Татевском Сборнике"
приведены письма Баратынского, которые никак не могли попасть на глаза Пушкину,
и где отзывы о пушкинском творчестве более чем странны: "Если бы все, что есть в
"Онегине", было собственностью Пушкина, то без сомнения он ручался бы за гений
писателя. Но форма принадлежит Байрону, тон - тоже. Множество поэтических
подробностей заимствовано у того и у другого. Пушкину принадлежат в "Онегине"
характеры его героев и местные описания России. Характеры его бледны. Онегин
развит не глубоко. Татьяна не имеет особенности. Ленский-ничтожен. Местные
описания прекрасны, но только там, где чистая пластика. Нет ничего такого, что
бы решительно характеризовало наш русский быт. Вообще это произведение носит на
себе печать первого опыта, хотя опыта человека с большим дарованием. Оно
блестяще, но почти все ученическое, потому что почти все подражательное. Так
пишут обыкновенно в первой молодости, из любви к поэтическим формам более,
нежели из настоящей потребности выражаться. Вот тебе теперешнее мое мнение об
"Онегине". Поверяю его тебе за тайну и надеюсь, что она останется между нами,
ибо мне весьма не кстати строго критиковать Пушкина..."
Действительно "не кстати". В другом месте он ставит подражания народным
песням Дельвига выше народных сказок Пушкина. При появлении "Бориса Годунова" он
"на слово верит своему брату, что гораздо выше его одновременно появившаяся
историческая трагедия Хомякова". - "На слово верю", т. е. а priori хочу
верить. И одновременно с этим в письмах к самому Пушкину он рассыпался в
похвалах, в одном месте сравнивая его поэтическую деятельность даже с
государственною деятельностью Петра Великого. - "Тут выходит, - замечает г.
Щеглов, - уже не только обычное у вторых нумеров jalousie de metier , но прямо
вероломство".
По крайней мере - недоброжелательство, явно неосновательное и очевидно
скрываемое ("не показывай письма Пушкину"). Баратынский принадлежит к прекрасным
нашим поэтам, но его характер и литературная судьба действительно очерчиваются
этим признанием о себе Сальери.
Отверг я рано праздные забавы;
Науки, чуждые музыке, были
Постылы мне; упрямо и надменно
От них отрекся я и предалс
Одной музыке. Труден первый шаг
И скучен первый путь. Преодолел
Я ранние невзгоды. Ремесло
Поставил я подножием искусству;
Я сделался ремесленник; перстам
Придал послушную, сухую беглость
И верность уху. Звуки умертвив,
Музыку я разъял, как труп. Поверил
Я алгеброй гармонию. Тогда
Уже дерзнул, в науке искушенный,
Предаться неге творческой мечты.
Я стал творить, но в тишине, но в тайне,
Не смея помышлять еще о славе.
В самом деле - это так конкретно, как бы с кого-то списано, - "Я не
отказываюсь писать; но хочется на время, и даже долгое время, перестать
печатать. Поэзия для меня не самолюбивое наслаждение. Я не имею нужды в
похвалах (разумеется, черни), но не вижу, почему обязан подвергаться ее
ругательствам". Это - язык Сальери! Между тем- это письмо Баратынского. И
наконец грустное признание последнего, всегда казавшееся нам chef d'oeuvre его
поэзии, по искренности глубокого сознания.
Не ослеплен я музою моею:
Красавицей ее не назовут
И юноши, узрев ее, за нею
Толпой влюбленною не побегут.
Приманивать изысканным убором,
Игрою глаз, блестящим разговором
Ни склонности у ней, ни дара нет;
Но поражен бывает мельком свет
Ее лица не общим выраженьем,
Ее речей спокойной красотой;
И он скорей чем едким осужденьем
Ее почтит небрежной похвалой.
Опять это язык и мысли Сальери, которые можно почти вплести в пушкинскую
пьесу. И везде почти у Баратынского та же мысль, например:
И я в безвестности, для жизни жизнь люб
Что нужды до былых иль будущих племен?
Я, не внимаемый, довольно награжден
За звуки звуками, а за мечты мечтами.
("Финляндия").
Тот же язык в стихотворении:
О счастии с младенчества тоскуя,
Все счастьем беден я ...
и-прочее. Сальери - глубок. Сальери только не даровит тем особенным и
действительно почти случайным даром, который Бог весть откуда приносит на землю
"райские виденья", который творцу ничего не стоит, дается ему даром и совершенно
затмевает глубокие и трудные дары, какими обладает иной раз душа возвышенная и
только лишенная этого специального дара. Тут - несправедливость, тут
действительная и роковая несправедливость, и Пушкин в бессмертной пьесе возвел к
вечному началу случай своей жизни. Пьеса его первоначально и называлась просто
"Зависть". Перенесение литературных отношений на музыкальные -только аноним для
прикрытия лиц, как и придуманные имена Моцарта и Сальери. Что творение это
глубоко субъективно и лично, видно из того, что в нем, как и в "Каменном госте",
проходит образ смерти, выразившийся в столь не сродных сюжетах. Дон-Жуан в
"Каменном госте" и Моцарт в последней пьесе - один характер, под которым мы
можем почти прочесть подпись: "я, Пушкин". В одной пьесе он взят как член
общества, в окружении ласкающих сирен; в другой- как творец, с стоящей около
тенью "друга". В самом деле, отчетливы отношения к Пушкину Языкова, Дельвига,
Пущина, горе по нем Гоголя, стихи о нем Лермонтова; но один друг, о котором сам
Пушкин высказал самые шумные похвалы в печати, всегда выдвигая его с собой и
почти вперед себя, до сих пор оставался в тени и не рассмотренным в своем
обратном отношении к Пушкину. В то же время Пушкин время от времени вскрикивал
от боли какой-то "дружбы" и наконец запечатлел мучительное и долгое ее
впечатление в диалогах поразительной глубины. Догадки г. Щеглова так интересны и
многозначительны, что хочется, чтобы он приложил дальнейшее усердие к их
разработке. Они очень правдоподобны и мы должны быть благодарны автору уже за
то, что он наводит мысль исследователя, открывает дверь исследованиям.
Л. ШЕСТОВ
А. С. ПУШКИН
Через месяц без малого - исполняется ровно сто лет со дня рождения
Александра Сергеевича Пушкина- и к сожалению-почти уже 62 года со дня его
смерти. Он прожил всего одну треть человеческого века; он едва достиг возраста
предельной человеческой зрелости и в 37 лет - был вырван из жизни, не
знающей пощады рукой смерти. И как он умер! Не болезнь, не случай положил конец
его дням: его убил такой же, как и он, смертный человек, в раздражении
оскорбленного самолюбия, забывший, может, еще проще того, даже никогда и не
знавший, на какую драгоценную жизнь посягает он. Века сохранили нам имя
Герострата, уничтожившего храм Дианы Эфесской. На земле человеческие руки не
созидали еще храма, который мог бы сравниться по красоте своей с великой душой
Пушкина. И, если бы у несчастного Дантеса было честолюбие греческого безумца- он
мог бы быть вполне удовлетворен. До тех пор, пока будет существовать русский
народ, до тех пор, пока сохранится в истории память о нем-новые поколения,
узнавая о своем великом поэте, будут вспоминать и об его убийце. И не мудрено!
Если за свою короткую жизнь Пушкин успел столько сделать для своего народа, то
какими сокровищами поэзии и красоты подарил бы он, если не был подкошен в
расцвете своих сил бессмысленной пулей пустого человека. Заметьте удивительное -
но вместе с тем любопытное совпадение. У нас Пушкин умер в 37 лет. В Англии
другой великий мировой гений с 38 лет начинает создавать лучшие свои трагедии,
те трагедии, которые окружили его имя чудным ореолом и дали ему право на имя
Гомера новой истории. Я говорю о Шекспире: его "Гамлет" и "Юлий Цезарь"
появились около 1602, 1603 года, когда поэт перешел за возраст 37 лет. А вслед
за этими двумя пьесами - стали следовать одна за другой величайшие создания
искусства - "Макбет", "Отелло", "Король Лир", "Кориолан", "Антоний и Клеопатра"
и т. д. Если бы Шекспир умер в возрасте Пушкина, мы не знали бы ни "Гамлета", ни
"Лира" - и вместе с ними во всемирной литературе погиб бы еще целый ряд
вдохновенных дивных произведений, внушенных их авторам бессмертным гением
великого английского поэта. А Пушкин умер в 37 лет! Какого "Гамлета", какого
"Макбета" унес он с собой в могилу и что было бы с русской литературой, если бы
Пушкин прожил столько же, сколько и Шекспир? Я уже не говорю о таких долговечных
гениях, как Гете, или Виктор Гюго, успевших "вполне отдышаться" здешней жизнью и
ушедших из этого мира после того, как ими было все исполнено, что они могли
только сделать. Да, 62 года прошло с тех пор, как Пушкин умер, пора бы, кажется,
примириться с печальным фактом его безвременной гибели, но каждый раз, когда
приходится вспоминать об ужасном событии, нет возможности подавить рвущийся из
груди невольный вздох. Мы не можем простить судьбе и ее орудию, Дантесу, их
жестокости. Кто возместит нам эту страшную утрату? Но - не нужно быть слишком
неблагодарными судьбе. Пушкина у нас нет, Пушкина у нас отняли, вместе с ним
ушли навсегда в могилу бесценнейшие перлы художественного творчества. Но, -
Пушкин у нас был, и от него осталось великое наследие, которое уже никакими
силами не может быть вырвано у нас. Это наследие - вся русская литература.
Когда-то, не так давно еще при слове "литература" наша мысль невольно обращалась
к Западу. Там, думали мы - есть все, чем может похвалиться творческая
человеческая душа. Там, там Данте, Шекспир, Гете. Теперь не то: теперь люди
западной культуры с удивлением и недоумением идут к нам, своим вечным ученикам,
и с жадной радостью прислушиваются к новым словам, раздающимся в русской
литературе. Давно ли еще Жорж Занд и Виктор Гюго были неограниченными
властителями и повелителями в международном государстве всемирной литературы?
Прислушайтесь теперь: у кого учатся? У графа Толстого, каждое новое
произведение которого передается чуть ли не по телеграфу в близкие и отдаленные
страны, у Достоевского, которому так тщательно, хотя и безуспешно подражают и
французские, и немецкие, и английские, и итальянские романисты. А гр. Толстой и
Достоевский - это духовные де
ти Пушкина; их произведения - принадлежат им наполовину; другая половина-принята
ими, как готовое наследство, созданное и сохраненное их великим отцом.
Достоевский, в своей знаменитой речи, к сожалению неправильно понятой многими и
потому приведшей к ожесточенной и неприятной полемике, сам почти говорит это.
Гр. Толстой, правда, отрекается от Пушкина, и даже выразил в своей книге "Что
такое искусство" удивление по поводу того, что Пушкину в 80-х годах воздвигли в
Москве памятник. Но от этого дело нисколько не изменяет своего характера. Что бы
ни говорил Толстой- все мы знаем, что им в настоящий момент руководит не
беспристрастная справедливость историка-судьи, а посторонние соображения,
потребности минуты. Сейчас он занят проповедью; все, что может содействовать
целям этой проповеди, он хвалит; все, что вредит им - он порицает. Он отрекся от
Пушкина, но он не отрекся от "Войны и Мира" и "Анны Карениной". Он в обоих
случаях был равно прав. Но мы, которые в великих толстовских романах видим
наиболее полное выражение творческой русской мысли, мы знаем, от кого эта мысль
получила начало, мы знаем тот единый, бездонный и глубочайший источник, из
которого на веки вечные будут брать начало все течения нашей литературы.
Иностранцы, восхищающиеся теперь Толстым и Достоевским, - в сущности отдают дань
Пушкину. Пушкин им недоступен, т. к. русского языка они не знают, а в переводе
стихотворные произведения совершенно теряются. Но преемники Пушкина не сказали
больше, чем их родоначальник. И именно тем велики они, что умели держаться раз
указанного им пути.
В чем же состояло наследие, завещанное великим учителем многочисленным
ученикам своим? Я говорю многочисленным, ибо граф Толстой и Достоевский были
раньше названы мною лишь как наиболее крупные, талантливые и типические
выразители пушкинского духа. За ними есть еще огромная масса писателей, с
большими или меньшими дарованиями. Не только такой писатель, как Тургенев, или
такие таланты, как Писемский и Гончаров - все почти, хоть сколько-нибудь
выдающиеся в литературе писатели - носят на себе печать влияния Пушкина.
Посмотрите для примера хотя бы на Гаршина и Надсона, которые отцвели не успевши
расцвесть - и в них вы увидите верных учеников Пушкина. Не только художники, -
все лучшие русские писатели имели на знамени своем одну вечную надпись ad
majorem gloriam Пушкина. Так всеобъемлющ был гений нашего великого поэта.
Белинский сказал о Пушкине, что его поэзия учила людей гуманности. Это высокая
похвала, в устах Белинского много значившая. Великий критик хотел этими словами
сказать о поэте то, что Гамлет говорил о своем отце: "Человек он был во всем
значении этого слова - другого равного ему не найти во всем мире". И, вслед за
Пушкиным, по его примеру и ему в подражание, вся русская литература от начала
настоящего столетия до наших дней сохраняла и сохраняет один девиз: учить людей
человечности. Задача эта гораздо сложнее, гораздо глубже и труднее, чем может
показаться с первого раза. Поэт - не проповедник. Он не может ограничиться
подбором страстных и сильных слов, волнующих сердца слушателей. С него
спрашивается больше. С него прежде всего требуют правдивости, от него ждут,
чтобы он изображал жизнь такой, какой она бывает на самом деле. Но мы знаем, что
на самом деле жизнь менее всего учит гуманности. Действительность беспощадна,
жестока. Ее закон: падение и гибель слабого и возвышение сильного. Как же может
поэт, оставаясь верным жизненной правде, сохранить высшие, лучшие порывы своей
души? По-видимому,- выбора нет и не может быть, по-видимому двум богам служить
нельзя; нужно или описать
действительность, или уйти в область несбыточных фантазий. В новой западноевропейской
литературе этот вопрос так и не был разрешен. Великие писатели
западных стран не могли разгадать этой страшной и мучительной загадки. Там вы
видите перед собой либо великих идеалистов, какими были, например, Виктор Гюго
или Жорж Занд, либо, преклонившихся перед действительностью, реалистов, как
Флобер, Гонкуры, Зола и многие другие. Там, в Европе, лучшие, самые великие люди
не умели отыскать в жизни тех элементов, которые бы примирили видимую неправду
действительной жизни с невидимыми, но всем бесконечно дорогими, идеалами,
которые каждый, даже самый ничтожный человек вечно и неизменно хранит в своей
душе. Мы с гордостью можем сказать, что этот вопрос поставила и разрешила
русская литература и с удивлением, с благоговением можем теперь указать на
Пушкина: он первый не ушел с дороги, увидев перед собой грозного сфинкса,
пожравшего уже не одного великого борца за человечество. Сфинкс спросил его: как
можно быть идеалистом, оставаясь вместе с тем и реалистом, как можно, глядя на
жизнь - верить в правду и добро? Пушкин ответил ему: да можно, и насмешливое и
страшное чудовище ушло с дороги. Вся жизнь, все творчество великого поэта были
тому примером и доказательством. Он расчистил путь для всех дальнейших писателей
и вслед за Пушкиным русские люди увидели Гоголя, Лермонтова, Тургенева,
Гончарова, Островского, Писемского, Достоевского, Толстого, и к нам, еще так
недавно робко учившимся у европейцев, пришли, как мы говорили, эти самые
европейцы за словом утешения и надежды.
Может быть кой-кому послышится преувеличение в этих словах. Может быть
найдутся люди, которым покажется, что и самый-то вопрос об реализме и идеализме
не так был страшен, так что по поводу его слишком рискованно вспоминать сфинкса
и, затем, что не Пушкин этот вопрос разрешил. В ответ на это мы предложим, с
одной стороны, маленькую экскурсию в область пушкинского творчества, а с другой
стороны, напомним о двух других великих поэтах земли русской: о Гоголе и
Лермонтове. Оба они современники Пушкина, но не ими, не их творчеством
определились будущий рост и блеск русской литературы. Спору нет - они оказали
большое, огромное влияние на миросозерцание дальнейших поколений. Но, к счастью,
не им дано было стоять во главе умственной нашей жизни. Все знают страшную
судьбу Гоголя. Он был реалистом, он описал нам все ужасы действительной жизни
с ее Хлестаковыми, Сквозник-Дмухановскими, Собакевичами, Маниловыми и т. д. -
но сам не вынес ужасов реализма и пал жертвой своего творчества. Он не разрешил
загадки сфинкса и сфинкс -сожрал его. Теперь мы знаем, что его слова "сквозь
видимый миру смех и невидимые слезы", не были аллегорией, метафорой - а были
настоящей правдой. Мы видели, как он смеялся, и не верили, что он плакал: только
тогда, когда появилась его переписка с друзьями, поняли мы, с какими
мучительными вопросами имел дело наш великий писатель. То же и Лермонтов. Нам не
суждено было видеть разложение его могучего таланта: услужливая пуля избавила
его от гоголевской судьбы. Но мы знаем по мотивам его творчества, какие тяжелые
пытки приходилось выносить ему. Ведь он в 25 лет сказал: "и жизнь, как
посмотришь с холодным вниманием вокруг, такая пустая и глупая шутка". А его
стихотворение "Не верь себе, мечтатель молодой"! Кто в силах победить в себе
ужас и отвращение к жизни перед лицом таких образов, какие преследовали
Лермонтова? И такой человек нашелся. Это был Пушкин. И, как странно! Лермонтов
задавался часто теми же задачами, какие ставил себе Пушкин, но каждый раз не он
одолевал задачу, а задача побеждала е
го. Стоит только сравнить "Евгения Онегина" с "Героем нашего времени". Онегин и
Печорин - родные братья, близнецы, если угодно, вскормленные грудью одной
матери. А что же? Лермонтов спасовал, уничтожился перед своим Печориным. Пушкин
восторжествовал над своим Онегиным. Вспомните оба романа. Куда ни является
Печорин, он всюду, подобно ангелу смерти, вносит горе, несчастие, разрушение.
Никто и ничего не в силах противостоять его могучей силе. Лермонтов словно
говорит нам: вот все, что есть, что может быть в жизни. Вам не нравится Печорин:
он зол, мстителен, беспощаден. А все-таки - он лучший, все-таки все остальное -
ничтожность в сравнении с ним. Мужчины - мелки, трусливы, глупы, пошлы. Женщины?
Да все они душу свою отдадут, стоит только Печорину кивнуть им. И дикарка Бела,
и милая княжна Мери, и несчастная Вера Лиговская - все они у его ног, все
покорились ему. Сильнее, могущественнее Печорина - нет никого на свете. А, стало
быть, - такова жизнь: в ней побеждает грубая, беспощадная сила. Таков смысл
"Героя нашего времени". Здесь - апофеоз бездушного эгоизма; Лермонтов не может
побороть Печорина, и, потому, желая оставаться правдивым, открыто признает его
победителем и поет ему хвалебный гимн, которого каждый победитель может себе
требовать. И как после этого не повторить, вслед за ним его стиха: "и жизнь"..."
Печорин убивает всякую веру, всякую надежду.
У Пушкина мы, с восторгом, с радостью видим прямо противоположное. И его
Онегин сперва является перед нами победителем. Он везде первый, и в гостиных, и
в деревне. Даже к Ленскому он относится со снисходительной пренебрежительностью,
которая, в сущности, обиднее всякого презрения. Ну, а о женщинах и говорить
нечего. Не только светские дамы, даже чуткая, глубокая деревенская Таня и та
прельщается светским львом, носящим, под личиной разочарования, лишь пустоту и
бессодержательность, и заменяющим модными словами все истинные порывы
человеческого сердца. Ни за что и ни про что он убивает Ленского - и покидает
деревню, чтобы искать себе новых мест для новых побед над опытными и неопытными
женскими сердцами: ведь этими победами живет он. Следя за перипетиями романа,
видя повсюду торжество Онегина, читатель с тревогой спрашивает себя: неужели
этот победит? неужели во всей России, во всей русской жизни Пушкин не отыскал
ничего и никого, что и кто мог бы остановить победоносное шествие бездушного
героя? Неужели опять суждено, чтобы все и все ему завидовали, и он бы высказывал
лишь не очень заслуживающую веры зависть к параличу тульского заседателя? Но тут
является
...Поділитися у соцмережах
