Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
..., в Пушкине превратилось в
исступленную ревность, настоящее безумие страсти. Этот, сначала под пеплом
тлеющий огонь, затем бурно вспыхнувшее пламя, мы мучительно наблюдаем в
последние годы жизни Пушкина. Время от времени невольник хочет сбросить с себя
эти цепи, вырваться из заколдованного круга петербургского двора, уехать в
деревню 18, но эти порывы остаются бессильны: двор, жена, обстоятельства его не
отпускают, да и сохранялась ли к тому достаточно твердая воля, не расслабленная
неволей? Пушкин спасается в творчестве, пророк ищет себе убежища в поэте.
Поэтический дар Пушкина не ослабевает. Правда, он уже не достигает тех духовных
восхождений, к которым призывает пророк. Пророческое творчество в нем, извне
столь "апполиническое", уживается с мрачными безднами трагического дионисизма,
сосуществованием двух планов, в которых творчество продолжает свою жизнь
преимущественно как писательство. Для многих писателей, если не для большинства,
такая двупланность
является удовлетворяющим жизненным исходом, духовным обывательством,
увенчиваемым музой. Так для многих, но не для Пушкина. Ибо Пушкин был Пушкин, и
его жизнь не могла и не должна была благополучно вмещаться в двух раздельных
планах. Расплавленная лава страсти легко разрывает тонкую кору призрачного
апполинизма, начинается извержение.
Совершилось смещение духовного центра. Равновесие, необходимое для
творчества, было утрачено, и эта утрата лишь прикрывалась его железным
самообладанием. Духовный источник творчества иссякал, несмотря на то, что в
его распоряжении оставались все художественные средства его поэтического дара,
вся палитра красок. Дойдя до роковой черты барьера, он стал перед жребием:
убить, или быть убитым. Конечно, Пушкин, если бы рок судил ему стать убийцей,
оказался бы выше своего Онегина, и никогда бы не смог позабыть это и опуститься
до его духовной пустоты. Во всяком случае, за этой гранью все равно должна
начаться для него новая жизнь с уничтожением двух планов, с торжеством одного,
того высшего плана, к которому был он призван "в пустыне".
Является превышающим человеческое ведение судить, доступно ли было для
души Пушкина новое рождение на путях жизни. Но Промысл Божий судил иначе: этим
новым рождением для него явилась смерть, и путь к нему шел через врата смерти.
Трагическая гибель явилась катарсисом в его трагической жизни, очищенная и
свободная вознеслась душа Пушкина. Вне этого трагического смысла смерть
Пушкина была бы недостойна его жизни и творчества, явилась бы подлинно
величайшей бессмыслицей или случайностью. И лишь этот спасительный катарсис
исполняет ее трагическим и величественным смыслом, который дано было ему явить
на смертном одре в великих предсмертных страданиях. Ими он покупал утраченную им
свободу, освобождался от земного плена, восходя в обитель Вечной Красоты.
6
В трагедии Пушкина обнаружилась вся недостаточность для жизни только
одной поэзии, ибо писатель, даже гениальный, еще не исчерпывает и не определяет
собой человека. В истории дуэли и смерти Пушкина мы наблюдаем два чередующихся
образа: разъяренного льва, который может быть даже прекрасен, а вместе и страшен
в царственной львиности своей природы, и просветленного христианина, безропотно
и умиренно отходящего в покой свой.
Этот образ сохранен для нас Жуковским, вместе с другими свидетелями смерти
Пушкина. Свидетельство Жуковского убедительно одинаково как положительными
чертами, так и отсутствием диссонансов, даже если допустить известную
стилизацию. Этого нельзя выдумать и сочинить даже Жуковскому. В умирающем
Пушкине отступает все то, что было присуще ему накануне дуэли. Происходит явное
преображение его духовного лика, -духовное чудо. Из-под почерневшего внешнего
слоя просветляется "обновленный" лик, светоносный образ Пушкина, всепрощающий,
незлобивый, с мужественной покорностью смотрящий в лицо смерти, достигающий того
духовного мира, который был им утрачен в страсти. Заповедь: любите враги ваши -
стала для него доступной. Он примирился, простил врагов, крови которых он только
что жаждал. Простая детская вера в Бога и Его милосердие, столь свойственная
светлой детскости его духа, озаряет его своим миром. Приняв напутствие
церковное, он благословляет семью, прощается с друзьями и безропотно и
бесстрашно отстрадывает последние часы. Мы можем опознать как бы отдельные
моменты в этой гефсиманской ночи, различить наступившие ее свершения в этих
телесных страданиях, смертной тоске, таившей страшные муки раскаяния и ужаса
перед содеянным. Но все это было побеждено христианским доверием к Промыслу: да
будет воля Твоя! На смертном одре поэт-христианин в молчании своем снова
поднимается до просветления пророка, через смерть восходя к духовному
воскресению...
Земная жизнь уже закончилась на дуэли. Наступил лишь краткий, но
решительный эпилог, в котором в священном молчании изжито было ее содержание,
подведены итоги. Часы и минуты переживались как годы. Спадали ветхой чешуей
чуждые краски, утихали страсти, от спасительного взрыва обнажалась первозданная
стихия.
"...Я долго смотрел один ему в лицо после смерти (пишет Жуковский).
Никогда на этом лице я не видел ничего подобного тому, что было на нем в эту
первую минуту смерти... Это было не сон и не покой. Это не было выражение ума,
столь прежде свойственное этому лицу. Это не было также выражение поэтическое.
Нет, какая-то глубокая удивительная мысль на нем разливалась, что-то похожее на
видение, на какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание... В эту минуту,
можно сказать, я видел самое смерть, божественно тайную смерть без покрывала".
Кончина Пушкина озарена потусторонним светом. Она является разрешительным
аккордом в его духовной трагедии, есть ее катарсис. Он представляется достойным
завершением жизни великого поэта и в этом смысле как бы его апофеозом.
[ПРИМЕЧАНИЯ С. БУЛГАКОВА]
(1) Пушкин по дороге к месту дуэли встретил свою жену, от которой
отвернулся (жена его тоже не узнала). В материалах нет никакого упоминания о его
прощании с детьми перед дуэлью, да оно, конечно, и не могло иметь места. Семья,
которую он нежно любил, как бы выпала из его сознания в этот роковой час.
(2) Мне рассказывал Л. Н. Толстой (в одну из немногих наших встреч) со
слов какой-то современницы Пушкина, как он хвалился своей Татьяной, что она
хорошо отделала Онегина. В этом рассказе одного великого мастера о другом
обнаруживается вся непосредственность творческого гения.
(3) В очерке "Александр Радищев" (1836 г.) мы читаем о Гельвеции: "они
жадно изучили начала его пошлой и бесплодной метафизики... Теперь было бы для
нас непонятно, каким образом холодный и сухой Гельвеций мог сделаться любимцем
молодых людей". По поводу сочинения Радищева: "О человеке и его смертности и
бессмертии" Пушкин говорит: "умствования оного пошлы и не оживлены слогом.
Радищев хотя и вооружается против материализма, но в нем еще виден ученик
Гельвеция. Он охотнее излагает, нежели опровергает доводы чистого афеизма". (В
этом же очерке, между прочим, Пушкин называет мысль "священным даром Божиим"). В
"Мыслях на дороге" говорится о благотворном влиянии немецкой философии на
московскую молодежь тем, что "она спасла молодежь от холодного скептицизма
французской философии". В юношеском стихотворении "Безверие" (1817 г.) Пушкин на
основании опыта изображает его растлевающее влияние на умы, - "когда ум ищет
Божества, а сердце не находит". К своему прошлому сам Пушкин умел относиться
беспощадно: "начал я писать с 13-летнего возраста и печатать почти с того же
времени. Многое желал бы я уничтожить, как недостойное даже и моего дарования,
каково бы оно ни было. Иное тяготеет как упрек на совести моей. По крайней мере
не должен я отвечать за проказы", - "стихи, преданные мною забвению или
написанные не для печати, или которые простительно было бы мне написать на 19-м
году, но непростительно признать публично в возрасте зрелом и степенном".
(4) Известно отношение зрелого Пушкина к Библии и Евангелию во всей их
святой единственности. Таково же оно и в отношении к христианству, как
исторической силе. Так он говорит о "проповедании Евангелия" среди Кавказских
горцев: "разве истина дана для того, чтобы скрывать под спудом? Так ли мы
исполняем долг христианина? Кто из нас, муж веры и смирения, уподобился святым
старцам, скитающимся по пустыням Африки, Азии и Америки, в рубищах, часто без
обуви, крова и пищи, но оживленных теплом усердия?.. Мы умеем спокойно в
великолепных храмах блестеть велеречием... Кавказ ожидает христианских
миссионеров". (Путешествие в Арзерум). Пушкин с тревожным интересом проверяет
молву, будто язиды поклоняются сатане. Убедившись в неверности ее, он
прибавляет: "Это объяснение меня успокоило. Я очень рад был за язидов, что они
сатане не поклоняются, и заблуждения их показались мне гораздо простительнее". В
отношении к значению православия для русского народа следует вспомнить следующие
суждения Пушкина: "Екатерина явно гнала духовенство, жертвуя тем своему
неограниченному властолюбию и угождая духу времени". Но "греческое
вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный
характер. В России влияние духовенства столь же было благотворно, сколько
пагубно в землях римско-католических... огражденное святыней религии, оно было
всегда посредником между народом и государем, как между человеком и божеством.
Мы обязаны монахам нашей историей, следовательно, и просвещением" (Историческ.
очерки, 1822 г.).
(5) Больно читать в письме к жене - особенно в свете собственной судьбы
Пушкина - его совершенное языческое, хотя и свойственное его кругу, суждение о
дуэли. "То, что ты пишешь о Павлове, примирило меня с ним. Я рад, что он вызвал
Апрелева. У нас убийство может быть гнусным расчетом: оно избавляет от дуэли и
подвергается одному наказанию, а не смертной казни".
(6) Собственное отношение Пушкина к митрополиту Филарету (по крайней мере
позднейшее) является отнюдь не положительным: в заметках 1835 г. он называет его
"старым лукавцем".
(7) Двусмысленно и соблазнительно звучащие слова:
Тьмы низких истин мне дороже
Нас возвышающий обман
в контексте теряют свое прямое значение, что "viel lьgem die Dichter".
8 В часы забав и праздной скуки
Бывало музе я моей
Вверял изнеженные звуки
Безумства, лени и страстей,
Твоим огнем душа палима
Отвергла мрак земных сует,
И внемлет арфе серафима
В священном ужасе поэт.
Две красоты, два вдохновения, как бы две лиры.
(9) Характерно его отношение к "Гавриилиаде", которая представляет собой
главный поэтический грех Пушкина (именно поэтический, а не эстетический, потому
что эстетически она стоит на уровне его мастерства). Едва ли можно сомневаться в
ее принадлежности пушкинскому перу, и однако мы наблюдаем его стремление даже
перед друзьями всячески отрицаться этого произведения (и уж, конечно, по мотивам
не только практическим). Так он пишет кн. Вяземскому (в 1828 году): "Мне
навязалась на шею преглупая шутка. До правительства дошла наконец Гавриилиада,
приписывают ее мне, донесли на меня, и я вероятно отвечу за чужие проказы, если
Горчаков не явится с того света отстаивать права на свою собственность". Кроме
беспардонных эстетов (или тупоумных безбожников), все чтители Пушкина испустили
бы вздох облегчения, если бы, действительно, могли поверить в авторство
Горчакова и его способность владеть пушкинским стихом.
(10) Мы имеем в поэзии Пушкина многообразные и многочисленные
свидетельства о музе. Сюда относятся: "Муза 1821 г." ("В младенчестве моем"),
"Моя эпитафия" (1815), "Чаадаеву" (1821), "Наперсница веселой старины" (1821),
"Вот муза, резвая болтунья" (1821), "К***" (1822), "Ты прав", "Разговор
книгопродавца с поэтом" (1824), "19 октября 1825 г.", особенно же 8-я глава
"Евгения Онегина", строфы 1-6, где изображается поэтическая жизнь Пушкина в
различных явлениях его музы, которые как будто пронизывают красотой и смыслом
мелькающую жизнь, ее "мышью беготню", от мелкого и обыденного до самого
высокого.
Она меня во мгле ночной
Водила слушать шум морской,
Немолчный шепот Нереиды,
Глубокий вечный хор валов,
Хвалебный гимн Отцу миров (6).
(11) Правда, почти одновременно с этим стоном поэт хочет уверить себя:
О нет, мне жизнь не надоела,
Я жить хочу, я жить люблю,
Душа не вовсе охладела,
Утратив молодость свою.
(12) Действительно, Пушкин однажды обмолвился в письме к жене (уже в 1836
году): "...догадало меня родиться в России с душой и талантом". Однако, это
есть стон изнеможения от своей жизни, но не выражение его основного чувства к
родине, его почвенности.
(13) "В альбом красавицы" обычно относится именно к Н. Н. Гончаровой.
Правда, единственный автограф этого стихотворения, найденный в 1930 году,
оказался вырванным из альбома другой красавицы, гр. Е. М. Завадовской, но это не
имеет решающего значения для вопроса об его первоначальном назначении и
посвящении.
(14) Пушкин уверяет самого себя в письме к жене (уже в 1832 г.):
"никогда я не думал упрекать тебя в своей зависимости. Я должен был на тебе
жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив". (Этому утверждению
совершенно не соответствуют фактические обстоятельства, сопровождавшие его
женитьбу: Пушкин и тогда уже сравнительно легко утешался в своих неудачах. "Но,-
продолжает поэт, - я не должен был вступать на службу, и, что еще хуже, опутать
себя денежными обязательствами... Теперь они смотрят на меня как на холопа. Но
ты во всем этом не виновата, а виноват я из добродушия, коим я преисполнен до
глупости, несмотря на опыты жизни".
(15) Гоголь жалуется Данилевскому: "Пушкина нигде не встретишь, как
только на балах. Так он протранжирит всю жизнь свою, если только какой-нибудь
случай или более необходимость не затащат его в деревню". Мы видим, как Пушкин
время от времени порывается выйти в отставку, сбросить цепи, уехать, и когда это
случалось, его в деревенском уединении посещало вдохновение. Но это желание
неизбежно разбивалось о разного рода препятствия, которые оказались
непреодолимыми для Пушкина.
(16) Вот этот суд:
(Онегин) был должен оказать себ
Не мячиком предубеждений,
Не пылким мальчиком, бойцом,
Но мужем с честью и умом.
Но шепот, хохотня глупцов,
И вот общественное мненье,
Пружина чести, наш кумир,
И вот на чем вертится мир.
(Евг. Онег., гл. 6, стр. 11).
(17) Трудно сказать об этом что-либо более сильное, нежели им самим
сказано:
Да, да, ведь ревности припадки -
Болезнь так точно, как чума,
Как черный сплин, как лихорадка,
Как повреждение ума.
Она горячкой пламенеет,
Она свой жар, свой бред имеет,
Сны злые, призраки свои,
Помилуй Бог, друзья мои,
Мучительней нет в мире казни
Ее терзаний роковых.
Поверьте мне, кто вынес их,
Тот уж, конечно, без боязни
Взойдет на пламенный костер
Иль шею склонит под топор.
(Евг. Онег., гл. 6, стр. 15).
(18) После стихотворения "Пора, мой друг, пора" читаем приписку: "О, скоро
ли перенесу я мои пенаты в деревню! Поля, сад, крестьяне, книги, труды
поэтические, семья, любовь etc. Религия, смерть".
С. БУЛГАКОВ
МОЦАРТ И САЛЬЕРИ
Эта пушкинская драма, принадлежащая к числу высочайших достижений мирового
искусства и напряженнейших пушкинских вдохновений, благодаря своей глубине и
беспримерной краткости всегда остается несколько загадочной. Хочется снова и
снова всматриваться в эту жуткую и темную глубину первозданного естества
человеческого. Пушкинская пьеса, вмещающаяся на нескольких страничках и
состоящая всего из двух сцен, есть воистину трагедия, в которой обнажаются
предельные грани человеческого духа. Отсюда и ее торжественная серьезность, и
религиозная проникновенность. Перечитывая и передумывая ее, проникаешься новым
восторгом и суеверным почти удивлением перед этим чудом пушкинского творчества,
которому так многое открыто в его вдохновениях.
Моцарт и Сальери есть, очевидно, трагедия, но о чем? Как ни странно, но
доселе остается не раскрыт этот творческий замысел, эстетическая и общественная
критика в смущении стоит перед этим шедевром и колеблется, о чем же идет здесь
речь: о соотношении ли гения и таланта, о природе ли творчества вообще, о
прихотливости вдохновения и под. (1). Бесспорно лишь одно, что в пьесе Пушкина
мы имеем не историческую драму, основанную на темном биографическом эпизоде, но
символическую трагедию; Пушкин воспользовался фигурами двух композиторов, чтобы
воплотить в них образы, теснившиеся в его творческом сознании. Истинная же тема
его трагедии не музыка, не искусство и даже не творчество, но сама жизнь творцов
и притом не Моцарта или Сальери, но Моцарта и Сальери. Художественному анализу
здесь подвергается само это таинственное, вечное, "на небесах написанное". И,
соединяющее друзей неразрывным союзом и придающее ему исключительную взаимную
значительность, это загадочное и чудесное двуединство дружбы, осуществляемая ею
двуипостасность. Словом, "Моцарт и Сальери" есть трагедия о дружбе,
нарочитое же ее имя - " Зависть", как первоначально и назвал было ее Пушкин.
Ему же приписывается и чрезвычайно важное, хотя и шуточное, замечание, что
"зависть - сестра соревнования, стало быть, хорошего роду". Пушкину, очевидно,
было ясно, что зависть находится в каком-то положительном отношении к
соревнованию, т. е. общей ревности или любви, рождается из какой-то общности и
есть одна из модальностей таинственного "И" дружбы, соединяющего людей роковым
образом, как это было с Моцартом и Сальери. Зависть есть болезнь именно дружбы,
так же, как ревность Отелло есть болезнь любви. Художественно исследуя природу
дружбы 2, Пушкин берет ее не в здоровье, но в болезни, ибо в болезненном
состоянии нередко яснее проявляется природа вещей. Аналитике и диалектике дружбы
посвящен пушкинский диалог: невольно хочется назвать эту пьесу диалогом, по
духу пр
имыкающим к самым вещим диалогам Платона -"Пиру", "Федру", "Федону". И он мог
бы, по обычаю Платона же, иметь и подзаголовок: о зависти и дружбе.
Что же есть дружба, не в психологии ее, но в онтологии? Не есть ли она
выход из себя в другого (друга) и обретение себя в нем, некоторая актуализация
двуипостасности и следовательно, преодоление ограниченности самоотречением? В
друге не зрится ли то, что желанно и любимо выше и лучше своего я, и не есть ли
это -"созерцание себя через Друга в Боге"? 3 Но не означает ли это, вместе с
тем, обретения и своей собственной гениальности, ибо гениальна ведь всякая
индивидуальность, постигаемая в божественной первосущности своей? Поэтому дружба
есть гениальность жизни, и способность к дружбе есть талант этой гениальности.
Также, хотя и в ином смысле, способность к любви делает любящего прозорливцем
вечного, софийного лика любимой личности и открывает заурядному человеку
постижимое лишь художественному гению в высших напряжениях творчества. Для любви
существенно различие пола, для дружбы оно не имеет решающего значения; всего
естественнее дружба возникает в пределах одного пола. Любовных увлечений может
быть много, но истинная любовь лишь одна, так и дружеских связей, приятельских
отношений бывает много, но истинный друг бывает только один.
Человеческая дружба есть как бы естественная икона, образ единой,
божественной Дружбы (как и человеческий брак существует в образе Христа и
Церкви). Бог восхотел иметь в творении, в человеке, друга, вочеловечение Бога до
конца осуществляет возможность этой дружбы. "Вы друзья Мои, если исполните то,
что Я заповедую вам. Я уже не называю вас рабами, ибо раб не знает, что делает
господин его, но Я назвал вас друзьями, потому что сказал вам все, что слышал от
Отца Моего" (Ио. 15, 14-15). И человек должен возлюбить в Нем своего высшего и
единственного Друга, найти себя в Нем, ибо в Нем сокрыта тайна всякого
индивидуального лица. Он, как Сын Человеческий; и есть само человечество, в
человеке подлинно человеческое. В известном смысле "спасение" от греха, т. е. от
себя самого в недолжном, эмпирическом естестве, есть утверждение себя другим в
Друге. Господь принял на Себя инакость, нашу греховную природу, вплоть до
крестной смерти, чтобы, пребыв в другом, явить Себя к этому другому истинным
Другом.
Естественная дружба, возникающая среди людей, не соперничает с единой и
единственной Дружбой (как и брак не соперничает с тем, во образ чего он
существует). Отношения разной значимости и интенсивности создают прообразы и
естественные иконы, расширяют сердце и окрыляют дух. Чрез дружбу может пролегать
и путь к Дружбе. Конечно, возможна и неправая дружба, как и неправая любовь, не
расширяющая, но замыкающая сердце в эгоистическом самоутверждении, гордости
другом как своим достоянием; когда она становится лишь эгоизмом вдвоем,
любовь, как и дружба, теряет крылья и превращается в путы мещанства: всякое
чувство имеет свою изнанку. Дружба, как и любовь, имеет свои опасности и
соблазны и нуждается в аскезе и подвиге, - даром не дается никакое духовное
достижение. Дружба может естественно вырождаться в ненависть или вражду, -
отрицательную исключительность, огонь без света; но и при этом сохраняется
Wahlverwandtschaft , исключающая равнодушие и безразличие. Подобным же образом
возникает и зависть, как болезнь или извращение дружбы, -тема трагедии Пушкина.
Темным и страшным первообразом измены Дружбе является черная фигура "сына
погибели", дружеским целованием предавшего Учителя. В страшную минуту
предательства он услышал кроткий и все же дружеский упрек: "друг, на что ты
пошел?" ( ef ` w parei ; ) (Мф. 26,50). "Целованием ли предаешь Сына
Человеческого?" (Лк. 22,48). Всего за несколько часов перед тем предатель, как
полноправный апостол и друг, присутствовал на Тайной Вечери и, уже изобличенный
в помышлениях своих, все-таки получил "хлеб", но "с этим куском вошел в него
сатана" (Ио. 13, 27). А несколькими днями ранее на вечери у Лазаря в Вифании,
когда он увидал Марию, помазующую миром ноги Учителя, он не мог сдержать темного
движения своей души и лицемерно начал выражать сожаление о затраченных деньгах,
будто бы нужных для нищих: "сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих,
но потому, что был вор", - прибавляет Евангелие (Ио. 12, 6). Однако не было
ли это пробуждение подавленного низкого порока лишь последствием его духовной
измены, быть может, косвенным порождением темной зависти, прикрывающейся
благовидным предлогом? Но, предав на смерть учителя, Иуда себя убил в Друге;
шед удавися, - этот роковой приговор над собой произнес он в словах
дружеского целования: "радуйся, равви"... Или он мог жить, умножая сребренники
свои, и после распятия Учителя? Разве им двигало лишь элементарное, простое
корыстолюбие? как же мог бы такой Иуда, грязный процентщик, присутствовать с
Ним в числе двенадцати всюду, и даже на Тайной Вечери? Здесь тайна Иуды,
страшная, черная тайна человека, которому "лучше было бы не родиться"...
Отношения Моцарта и Сальери у Пушкина запечатлены исключительным избранием
дружбы; они гораздо отчетливей обрисованы относительно Сальери и остаются менее
выяснены в Моцарте, быть может, вследствие неблагополучия их у одного и
благополучия у другого. Для Сальери Моцарт есть воплощение творческого гения,
то, о чем он тосковал и бессильно мечтал всю свою жизнь, то, что он знал в себе,
как свою истинную сущность, но бессилен был собою явить. Моцарт есть то высшее
художественное я Сальери, в свете которого он судит и ценит самого себя.
Сальери присуще подлинное задание гениальности, ее жажда, непримиримость ни на
чем меньшем. Вот отчего Сальери ошибается, клевещет на себя, говоря: "я счастлив
был: я наслаждался мирно своим трудом, успехом, славой", такие люди неспособны
ни к счастью, ни к мирному наслаждению, которое явилось бы только признаком
упадка и застоя. Гениальность Сальери - чисто отрицательная, она дана ему лишь
как стремление. Этот подвижник искусства, ремесло поставивший ему подножием,
разъявший музыку, как труп, и алгеброй поверивший гармонию, в действительности
хочет только одного - быть Моцартом, тоскует лишь о Моцарте, и он сам в каком-то
смысле есть Моцарт, даже более, нежели сам Моцарт. Так из безобразной личинки
вылетает светлокрылый мотылек, и гадкий утенок вдруг узнает в себе прекрасного
лебедя. Так из смертного естества Сальери должен воспарить к небу торжествующий
свое освобождение Моцарт! Сальери не завистник по природе, как и сам он
свидетельствует об этом. Сальери присуща черта истинного благородства духа -
способность признавать свои ошибки и сознательно учиться у другого, признавая
его превосходство.
Когда великий Глюк
Явился и открыл нам новы тайны
(Глубокие, пленительные тайны!) -
Не бросил ли я все, что прежде знал,
Что так любил, чему так жарко верил,
И не пошел ли бодро вслед за ним,
Безропотно, как тот, кто заблуждался,
И встречным послан в сторону иную?
Многие ли из прошедших искус творчества способны сделать такое признание
даже пред самими собой? В Сальери чрезвычайно обострена сознательность и
честность мысли: он ясно мыслит, много знает. И он не может не знать, что его
восторги, вдохновения, его искусство-только зов, только обетование или намек:
душа его любит Моцарта, как цветок солнечный луч; "когда же мне не до тебя" -
этот стон души Сальери есть вопль его художественного самосознания.
Вот почему Сальери так хорошо знает и настоящую цену Моцарту. Ведь не из
любезности же, но с трагической мукой произносит он свой суд "безделице"
Моцарта, после его игры, во время которой в нем окончательно созревает роковое
решение:
Какая глубина!
Какая смелость и какая стройность!
Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь:
Я знаю, я!
Да, это он знает, и в известном смысле лучше, чем Моцарт, он слышит в
нем долгожданного "херувима", приносящего ему "райские песни". О, сколько раз в
часы творческого изнеможения он призывал к себе, в себя этого херувима, и
теперь он пришел к нему, но в лице друг
...Поділитися у соцмережах
