Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...на сцену Татьяна. Достоевский справедливо заметил, что весь роман
должен был бы называться не именем Онегина, а именем Татьяны, ибо она - главная
героиня его. Это необыкновенно глубокое замечание, которое, мне кажется, может
явиться profession de foi всех русских писателей - не только беллетристов, но
и критиков, публицистов, даже экономистов. Весь смысл нашей литературы в этом; у
нас герои-не Онегины, а Татьяны, у нас побеждает не грубая самоуверенная,
эгоистическая сила, не бессердечная жестокость, а глубокая, хотя тихая и
неслышная вера в свое достоинство и в достоинство каждого человека. Татьяна
отвергла Онегина! Много у нас споров возбуждали заключительные строчки ее
последней речи к Онегину:
Но я другому отдана,
Я буду век ему верна.
И эти споры делают честь критическому чутью русских писателей. Все поняли,
что в этих двух коротеньких стихах смысл всего огромного романа, что ими
освещаются не только все действующие лица его, но, что нам всего важнее - сам
Пушкин. Татьяна, став старше, могла бы ошибиться, как ошиблась, когда впервые
встретилась с Онегиным, не разгадать Онегина и откликнуться на его призыв. Но
Пушкин не мог и не должен был ошибиться. Вся задача его сводилась к тому, чтобы
отыскать в жизни, в действительной жизни такой элемент, перед которым бы
распалась в прах дерзновенная, но пустая схема искателей духовных приключений
Онегиных. Пушкину нужно показать нам, что идеалы существуют на самом деле, что
правда не всегда в лохмотьях ходит, и что наряженная в парчу неправда на самом
деле, а не только в мечтах, склоняет свою надменную голову перед высшим идеалом
добра. Пушкин нашел в русской жизни Татьяну, и Онегин ушел от нее опозоренный и
уничтоженный в своем бессмысленном отрицании. Он знает теперь, что ему нужно
возвыситься, а не снизойти к Тане. В этом - его спасение, и наша великая
отрада.
Победа-нравственная, конечно-Татьяны над Онегиным- есть, как мы говорили,
символически выраженная победа идеала над действительностью. И это то наследие,
которое оставил Пушкин своим преемникам - всем русским писателям, и которое
русская литература, в лучших ее представителях свято хранит до сих пор. И -
главное-это победа не фиктивная-мы не устанем это повторять тысячи раз. Пушкин,
введший идеализм в нашу литературу, основал в ней также и реализм. Ничего не
было так ненавистно его правдивой и честной душе, как ложь. Эту победу он не
выдумал- он только отметил то, что было на самом деле, что он своими глазами
видел в русской жизни. Как велик и труден был этот подвиг - видно из тщетных
попыток Гоголя создать "положительный тип". Сколько ни бился он, сколько ни
искал - все его усилия, как известно, не увенчались успехом. Даже его могучий
талант спасовал перед непосильной задачей. "Скучно жить на этом свете, господа",
- воскликнул он, измученный напрасными поисками. Удивительно ли, что он с таким
благоговением глядел на Пушкина. Помните вы его слова? "Пушкин есть явление
великое, чрезвычайное". Он нашел положительный тип в жизни. И не думайте, что он
достиг этой цели, отвернувшись от действительности, чтобы не видеть ее ужасов.
Наоборот, все самые мрачные стороны жизни приковывали его внимание и он с
долгим, неустанным терпением вглядывался в них, пока не находил для них нужного
объяснения. Ведь Пушкин- автор -"Моцарта и Сальери", "Пира во время чумы",
"Бориса Годунова", "Капитанской дочки", "Русалки". Какие ужасы только не
проходили перед его духовным взором. И тем не менее - он не смутился. Везде, во
всем он умел отыскать внутренний, глубокий смысл, точно жизнь решилась выдать
своему любимцу и избраннику все свои сокровенные тайны. Наиболее поразителен в
этом отношении его "Пир во время чумы". Более ужасной картины не придумать самой
мрачной фантазии. Человеческий ум, по-видимому, должен со страхом и трепетом
отступить перед всесильным призраком всепобеждающей смерти. Кто дерзнет
взглянуть прямо в лицо всесил
ьной стихии, вырывающей у нас все, наиболее нам дорогое. Пушкин дерзнул, ибо
знал, что ему откроется великая тайна. Припомните эти дивные стихи председателя:
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении чумы.
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья -
Бессмертья, может быть, залог!
Эти стихи звучат для нас, точно откровение свыше. Они призывают к
мужеству, к борьбе, к надежде - и в тот миг, когда люди обыкновенно теряют
всякую надежду и в бессильном отчаянии опускают руки, Пушкин вдохновляется тем,
что парализует всех других людей. Он смел и тверд в те мгновения, в которые мы
обыкновенно в смятении и страхе спешим укрыться от грозного вида жизни, если нет
у нас ничего лучшего, просто закрываем глаза, подобно страусу, прячущему под
крыло голову, когда он видит, что опасность неминуема. И в этом мужестве перед
жизнью-назначение поэта; в этом-источник его вдохновения, в этом тайна его
творчества, которое мы, обыкновенные люди, справедливо называем божественным -
так далеко он от нас, так недоступен нам. Там, где мы рыдаем, рвем на себе
волосы, отчаиваемся - там поэт сохраняет твердость и спокойствие, в вечной
надежде, что стучащемуся откроется и ищущий - найдет.
Не менее, чем "Пир во время чумы", поражает нас небольшая драматическая
сцена "Моцарт и Сальери". Это - настоящая шекспировская вещь - и по глубине
замысла и по выполнению ее. Перед нами ужаснейший из преступников: человек, из
зависти убивающий затмившего его своим творчеством гения. Сальери сам
восторгается музыкой Моцарта, называет свою жертву слетевшим с неба ангелом,
занесшим к нам несколько райских песен. И - тем не менее - безжалостно убивает
своего великого соперника. По-видимому, это самый неблагодарный сюжет для
художника. Здесь нужен проповедник, здесь нужен возмущенный и ужаснувшийся
человек, в негодовании призывающий на голову убийцы из убийц, отнявшего у
нечеловечества его лучшую отраду - великого музыкального гения - все небесные и
земные громы. Но Пушкин и здесь не отступил. С величавым, дивным спокойствием
всезнающего человека подходит он к Сальери, глубоким, проникновенным взором
вглядывается в его истерзанную душу - и выносит ему оправдательный приговор. И
вслед за Пушкиным, мы все, не умеющие в обыденной жизни сдержать свое
негодование при виде самого скромного, жалкого преступника, -мы все, умиленные и
обезоруженные, начинаем чувствовать в своем сердце не злобу и раздражение к
великому убийце, а сострадание и жалость. Мы не можем удержаться, чтобы не
выписать хотя бы отрывок знаменитого монолога, которым начинается "Моцарт и
Сальери". Сальери один в глубоком размышлении говорит:
Все говорят: нет правды на земле,
Но правды нет - и выше...
Какое глубокое понимание человеческой души, какое нечеловеческое
проникновение в страшную тайну нашей жизни открывает Пушкин в своем монологе.
Сальери начинает страшной фразой. Он пришел к убеждению, что нет правды не
только на земле, но и выше - и это приводит его к страшному преступлению.
Укажите мне человека, гнев которого не обезоружили бы простые и ужасные слова
несчастного Сальери? Где тот судья, который, выслушав вложенный Пушкиным в уста
Сальери монолог, не смягчился бы душой и имел бы жестокость обвинить
измученного убийцу? И в этом разрешение поставленного самим Сальери страшного
вопроса. Есть правда на земле, если люди могут понять и простить того, кто
отнимает у них Моцарта, если они могут слезами и умилением встретить великое
преступление. И с начала до самого конца сцен "Моцарта и Сальери" мы все время
чувствуем одно и то же: каждый раз воспламеняющееся в нас чувство негодования по
поводу замысла убийцы уступает место великому состраданию к убийце - и казнящая
рука бессильно опускается. Пусть пока в обыденной жизни нам нужны все ужасные
способы, которыми охраняется общественная безопасность, пусть пока, до времени,
сохраняются еще "бичи, темницы, топоры", посредством которых улаживаются
обостряющиеся человеческие отношения, пусть на "практике" - как говорят - нельзя
прощать "виновных", и принципом правосудия должно быть жестокое правило
возмездия, - но наедине со своей совестью, наученные великим поэтом, мы знаем
уже иное: мы знаем, что преступление является не от злой воли, а от бессилия
человека разгадать тайну жизни. Сальери убил Моцарта потому, что не нашел
правды ни на земле - ни выше.
Так понимал Пушкин преступника - так понимал он всех людей. Все, к кому он
прикасался, - слабые, горюющие, разбитые, уничтоженные, виновные - уходили от
него окрепшими, утешенными, оправданными. Если бы время позволило нам, то мы бы
в каждом произведении Пушкина могли бы указать следы его мировоззрения. Всегда и
во всем он остается верным себе. Всегда он ищет и находит в жизни элементы, на
которых можно основать веру в лучшее будущее человечества. И, любопытно, для
того, чтобы укрепить в себе эту веру- ему нет надобности уходить в глубь истории
или всматриваться в те слои общества, с которыми он не связан непосредственными
узами повседневных отношений. Иными словами, его вера не нуждается в иллюзии,
для которой, в свою очередь, необходимым условием является перспектива. Ему не
нужно ни уйти в сторону от действительности, ни отодвинуть эту действительность
от себя. Он все время стоит в центре действительной жизни и не теряет дара
понимать ее. Лермонтов, когда у него является потребность отдохнуть от
мучительных картин повседневности, уходит в глубь истории, бросает свое общество
и ищет материала для творчества в чуждой ему лично жизни низших классов. Там и
он обретает - хотя бы на мгновение веру и надежду. Дерзости опричника
Кирибеевича с метлой и собачьей головой, жившему за много столетий до него, он
умеет противопоставить стойкое и благородное мужество купца Калашникова. Помните
эти вдохновенные слова:
Не шутки шутить, не людей смешить,
К тебе вышел я, басурманский сын,
Вышел я на страшный бой, на последний бой.
Для того, чтобы найти правду - Лермонтову необходима перспектива. В
противовес современному Кирибеевичу, Печорину- который вместо собачьей головы и
метлы носит красивый мундир и светлые перчатки-Лермонтов не нашел никого. Пушкин
же, умевший с неподражаемым искусством рисовать нравы простых людей-достаточно
указать хотя бы на "Капитанскую дочку", нисколько не терялся и в сложности
запутанной жизни интеллигентского класса. Его творчество не нуждалось в иллюзии.
Он везде находил свое - и этому великому искусству научил своих преемников.
Тургенев, Достоевский, Толстой-всем, что есть лучшего в их произведениях,
повторяю это, обязаны Пушкину. То же пристальное, добросовестное, честное
изучение действительности, тот же правдивый реализм. И это внимательное изучение
действительности не только не убивает в них веры и твердости, но, наоборот,
укрепляет убеждение в глубокой осмысленности человеческой жизни. Посмотрите на
творчество Тургенева, сколько бесценных типов душевной красоты создал он. А все
его женщины- это уже давно подмечено - имеют свой прототип в Татьяне Пушкина, и
подобно ей являются нравственными судьями и светочами в жизни. Достоевский и
Толстой в этом отношении представляют еще более примечательные примеры. В новой
европейской литературе едва ли можно указать хоть еще одного писателя, который с
таким исключительным, загадочным упорством искал разрешения мрачнейших загадок
жизни, с каким искал Достоевский. Вместе с героями своими, Раскольниковыми,
Карамазовыми и иными, он спускался в такие глубокие пропасти жизненных ужасов,
из которых, по-видимому, нет и не может быть выхода, и тем не менее - такие
психологические опыты не убивали его, как не убили его те мучительные испытания,
которые ему пришлось испытать в течение своей многострадальной жизни. Читатель,
вслед за ним входивший в области вечной тьмы, руководимый им же, всегда снова
выбирается на свет, вынося с собой глубокую веру в жизнь и добро. Достоевский не
боится никакого отрицания, он смело глядит в глаза самому крайнему скептицизму,
в полном у
беждении - что сведенные к очной ставке - пессимизм всегда уступит свое место
вере в жизнь. То же и у Толстого. И его художественная задача никогда не
определялась чисто эстетическими запросами души. Он брал перо в руки лишь тогда
и затем, когда, после упорного и тревожного размышления, он мог осветить для
себя и для других загадку жизни. Великая эпопея русской жизни - "Война и мир",
справедливо сравниваемая с гомеровской Илиадой, - явилась результатом такого
творчества. Каких только ужасов ни начитался великий художник в летописях 12-го
года. Это страшное движение народов с запада на восток, сопровождавшееся
массовыми убийствами, истреблением народов, грабежами, массовыми насилиями-для
обыкновенного человека такая картина нелепого и бессмысленного опустошения
является страшным приговором жизни. Как можно искать добра в том мире, где может
властвовать 15 лет подряд Наполеон? Казалось бы - что взять войну 12-го года как
тему для романа - значит задаться целью убить в людях всякую веру, всякую
надежду. Этот страшный момент нашей исторической жизни является, как бы
фактическим оправданием мрачной философии не только Печорина, но и Ивана
Карамазова, воскликнувшего в порыве отчаяния, что ему нет дела "до чертова добра
и зла". И тем не менее гр. Толстой выходит победителем из своей задачи. Я не
знаю романа, в такой степени целительно и ободряюще действующего, как "Война и
мир". Над всеми событиями, вы чувствуете это в каждой строчке великого
произведения, веет глубокий и мощный дух жизни. Чем ужаснее, чем трагичнее
складываются обстоятельства, тем смелее и тверже становится взор художника. Он
не боится трагедии - и прямо глядит ей в глаза. Вы чувствуете великого ученика
великого Пушкина и вам слышатся уже приведенные слова гениального поэта:
Есть упоение в бою.
Опасности, бедствия, несчастия - не надламывают творчество русского
писателя, а укрепляют его. Из каждого нового испытания выходит он с обновленной
верой. Европейцы с удивлением и благоговением прислушиваются к новым, странным
для них мотивам нашей поэзии. Не так давно, по поводу произведений гр. Толстого,
знаменитый французский критик Жюль Леметр воскликнул: "В чем тайна искусства
русского художника? Как могут они заставить нас верить в невероятное, как могут
они дерзать искать веры в действительности, оправдывающей только неверие?" И
странно- французский скептик должен сам признаться, что ему не под силу
вырваться из власти русского художественного творчества. Это - великий признак.
Победить французский ум -значит победить весь мир. И быть может предсказанию
Достоевского суждено сбыться. Он назвал Пушкина "всечеловеком". Может быть- мы
верим в это- слову всечеловека суждено господствовать во всем мире. И это будет
счастливейшая из побед. Не потому только, что этим удовлетворится национальная
гордость русского народа. Нет - но потому, что при такой победе побежденный
будет еще счастливее победителя. Это победа врача - над больным и его болезнью.
И где тот больной, который не благословит своего исцелителя, нашего гениального
поэта - Пушкина?
М. ГЕРШЕНЗОН
МУДРОСТЬ ПУШКИНА
1
Русская критика всегда твердо знала, что поэты не только услаждают, но и
учат. И в поэзии Пушкина, помимо ее формальных достоинств - необычайной
художественности, правдивости, народности и пр., - критика никогда не забывала
отмечать еще иную ценность: ее философский смысл. Было ясно, что в поэзии
Пушкина выразилось его мировоззрение, что оно с помощью красоты глубоко
внедряется в читателя, и следовательно представляет могучую воспитательную силу.
Естественно, что этот предмет занял видное место в критической литературе. Как
же изображали до сих пор мировоззрение Пушкина?
Белинский писал: "Натура Пушкина (и в этом случае самое верное
свидетельство есть его поэзия) была внутренняя, созерцательная, художническая.
Пушкин не знал мук и блаженства, какие бывают следствием страстно-деятельного (а
не только созерцательного) увлечения живою, могучею мыслию, в жертву которой
приносится жизнь и талант. Он не принадлежал исключительно ни к какому учению,
ни к какой доктрине; в сфере своего поэтического миросозерцания он, как художник
по преимуществу, был гражданин вселенной, и в самой истории, так же как и в
природе, видел только мотивы для своих поэтических вдохновений, материалы для
своих творческих концепций... Лирические произведения Пушкина в особенности
подтверждают нашу мысль о его личности. Чувство, лежащее в их основании, всегда
так тихо и кротко, несмотря на его глубокость, и вместе с тем так человечно,
гуманно!.. Он ничего не отрицает, ничего не проклинает, на все смотрит с любовию
и благословением. Самая грусть его, несмотря на ее глубину, как-то необыкновенно
светла и прозрачна; она умиряет муки души и целит раны сердца. Общий колорит
поэзии Пушкина и в особенности лирической -внутренняя красота человека и
лелеющая душу гуманность". Далее Белинский описывает чувство Пушкина, как
неизменно "благородное, кроткое, нежное, благоуханное и грациозное", и заключает
отсюда: "в этом отношении, читая его творения, можно превосходным образом
воспитать в себе человека, и такое чтение особенно полезно для молодых людей
обоего пола. Ни один из русских поэтов не может быть столько, как Пушкин,
воспитателем юношества, образователем юного чувства".
Достоевский в своей знаменитой речи представил Пушкина отчасти
бессознательным выразителем русского народного гения, поскольку он в своем
творчестве проявил присущие русскому народу всемирную отзывчивость, способность
к всечеловеческому единению и братской любви. Сознательную же его заслугу
Достоевский видит в двойственной проповеди, обращенной к русскому обществу;
именно, он-де первый, отрицательными типами Алеко и Онегина, указал на болезнь
русского интеллигентного общества, оторванного от народа, и первый,
положительными типами Татьяны, Пимена и других, взятыми из народного духа,
указал обществу путь исцеления; обращение к народной правде. Правду эту,
проповеданную Пушкиным, Достоевский выражает так: "Смирись, гордый человек, и
прежде всего сломи свою гордость. Смирись, праздный человек, и прежде всего
потрудись на родной ниве... Не вне тебя правда, а в тебе самом; найди себя в
себе, подчини себя себе, овладей собой и узришь правду. Не в вещах эта правда,
не вне тебя и не за морем где-нибудь, а прежде всего в твоем собственном труде
над собою. Победишь себя, усмиришь себя,-и станешь свободен, как никогда и не
воображал себе, и начнешь великое дело" и т. д.
Пыпин изображал Пушкина "поэтом-гуманистом"1. "Пушкин, как художник, был
носителем идеи о достоинстве человеческой личности, проникнут был стремлением к
правде, глубоким гуманным чувством, убеждением в необходимости просвещения и в
свободном действии человеческой мысли; наконец, он проникнут был горячей любовью
к своему народу, к его славе и величию". Словом, "он стремился служить
просвещению, добру и правде". И общественное значение его поэзии весьма велико:
"как прелесть стихов, то есть художественная сторона его произведений, впервые
приобщала массу общества к наслаждению чистой поэзией и уже тем оказывала
великую услугу внутреннему развитию общества, так и его высокие нравственные
идеи, идеи чистой человечности, благотворно влияли на воспитание общества".
Вл. Соловьев 2 утверждает, что Пушкин, более всего дорожа в своем
творчестве чистой поэзией, тем не менее признавал за собою и нравственное
воздействие на общество, ибо "и чистая поэзия приносит истинную пользу, хотя не
преднамеренно". Вл. Соловьев вкладывает в уста Пушкина такие слова, обращенные к
толпе: "То добро, которое вы цените,- оно есть и в моем поэтическом запасе", и
под добром Соловьев разумеет здесь: пробуждение добрых чувств и проповедь
милосердия к падшим.
Д. Н. Овсянико-Куликовский 3 признает Пушкина чистым художником ("гений по
преимуществу объективный") и не приписывает ему никакой активной проповеди, о
мировоззрении же его говорит следующее: "Что касается общего характера и
настроения лирики Пушкина, то в этом отношении нужно различать два периода: в
первом, закончившемся во второй половине 20-х годов, лирика Пушкина
характеризуется радостною отзывчивостью на все "впечатления бытия", светлым,
оптимистическим воззрением на мир и человечество, гармоническою
уравновешенностью поэтических дум и чувств. Лишь изредка проскальзывали у него
скорбные ноты грусти, уныния, разочарования, чтобы сейчас же умолкнуть и утонуть
в яркой жизнерадостности его поэтического миросозерцания. Во втором периоде,
начинающемся в половине 20-х годов, эти ноты появляются чаще и звучат громче...
Великий поэт был утомлен жизнью, нашей русской дореформенною жизнью, и рвался
"на волю", понимая под "волею" личную независимость, свободу от светских
обязательств, от дрязг жизни, от всех удручающих впечатлений действительности.
Он жаждал "покоя", внутреннего мира, - и в этом стремлении он доходил до резкого
протеста против обязательств, какие предъявляют человеку общество, среда,
"свет", публика, государство. Он переживал полосу резкого, раздражительного,
капризно-обидчивого индивидуализма. Но несомненно, что это не было у него
принципом, не входило в систему его убеждений, это было только настроением...
Ссора поэта с толпою была лишь эпизодом в истории его разлада с
действительностью, одним из выражений - и притом наименее удачных - той душевной
отчужденности от всего окружающего, которая овладевала гением Пушкина"...
Таковы наиболее авторитетные и влиятельные суждения о поэзии Пушкина за 70
лет. Как ни велики разногласия между ними, в одном они сходятся (и этот приговор
есть общий приговор минувших поколений, он тысячеголосым эхом перекликается во
всей литературе о Пушкине): вольно или невольно, Пушкин деятельно служил так
называемому общественному прогрессу; несмотря на все уклонения, общий итог его
творчества должен быть признан безусловно положительным в смысле соответствия
основным задачам культуры, так как его поэзия своей формою и содержанием сеет в
душах семена правды, любви, милосердия, чуткости к красоте и добру. Одним
словом, человечество строит на земле величественный храм разумного и любовного
общежития, и Пушкин был и остается одним из полезнейших участников моей
зиждительной работы.
Было бы праздным делом разбирать и оспаривать доводы, на которые
опирается эта оценка. Ежели мы, нынешнее поколение, видим другое в поэзии
Пушкина, не лучше ли прямо высказать наше новое понимание? Та оценка была, без
сомнения, вполне добросовестна; но наше право и наша обязанность - прочитать
Пушкина собственными глазами и в свете нашего опыта определить смысл и ценность
его поэзии.
Наши символисты не правы, когда утверждают, что искусство бывает двух
родов: символическое, т. е. открывающее тайны, - и только пленительное. Нет:
всякое искусство открывает тайны, и всякое в своем совершенстве непременно
пленительно.
Дело художника - выразить свое видение мира, и другой цели искусство не
имеет; но таков таинственный закон искусства, что видение во вне выражается тем
гармоничнее, чем оно само в себе своеобразнее и глубже. Здесь, в отличие от мира
вещественного, внешняя прелесть есть безошибочный признак внутренней правды и
силы. Пленительность искусства - та гладкая, блестящая, переливающая радугой
ледяная кора, которою как бы остывает огненная лава художнической души,
соприкасаясь с наружным воздухом, с явью. Или иначе: певучесть формы есть
плотское проявление того самого гармонического ритма, который в духе образует
видение. Но как бы ни описывать это явление, оно навсегда останется
непостижимым. Ясно только одно: чем сильнее кипение, тем блестящее и радужнее
форма.
Эта внешняя пленительность искусства необыкновенно важна: она играет в
духовном мире ту же роль, какую в растительном царстве играет яркая окраска
цветка, манящая насекомых, которым предназначено разносить цветочную пыль.
Певучесть формы привлекает инстинктивное внимание людей; еще не зная, какая
ценность скрыта в художественном создании, люди безотчетно влекутся к нему и
воспринимают его ради его внешних чар. Но вместе с тем блестящая ледяная кора
скрывает от них глубину, делает ее недоступной; в этом - мудрая хитрость
природы. Красота - приманка, но красота- и преграда. Прекрасная форма искусства
всех манит явным соблазном, чтобы весь народ сбегался глядеть; и поистине
красота никого не обманет; но слабое внимание она поглощает целиком, для слабого
взора она непрозрачна: он осужден тешиться ею одной, - и разве это малая
награда? Лишь взор напряженный и острый проникает в нее и видит глубины, тем
глубже, чем сам он острей. Природа оберегает малых детей своих, как щенят,
благодетельной слепотою. Искусство дает каждому вкушать по силам его,-одному всю
свою истину, потому что он созрел, другому часть, а третьему показывает лишь
блеск ее, прелесть формы, для того, чтобы огнепалящая истина, войдя в неокрепшую
душу, не обожгла ее смертельно и не разрушила ее молодых тканей.
Так и поэзия Пушкина таит в себе глубокие откровения, но толпа легко
скользит по ней, радуясь ее гладкости и блеску, упиваясь без мысли музыкой
стихов, четкостью и красочностью образов. Только теперь, чрез столько лет, мы
начинаем видеть эти глубины подо льдом и учимся познавать мудрость Пушкина
сквозь ослепительное сверкание его красоты.
В науке разум познает лишь отдельные ряды явлений, как раздельны наши
внешние органы чувств; но есть у человека и другое знание, целостное, потому что
целостна самая личность его. И это высшее знание присуще всем без изъятия, во
всех полное и в каждом иное; это целостное видение мира несознаваемо-реально в
каждой душе и властно определяет ее бытие в желаниях и оценках. Оно также - плод
опыта, и обладает всей уверенностью опытного знания. Между людьм
...Поділитися у соцмережах
