Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...едставилось, как наши неодолимые усачи кинулись на
батарею и в несколько мгновений уже русские штыки среди порохового облака
блистали, как лучи солнца среди редеющего тумана.
Прикажите, это другое дело, ваше превосходительство, скажу и я, как
гренадер рассказа вашего.
Нет, нет, произнес Михаил Федорович, я сам вижу, что ты
действительно болен; но мне жаль, что ты не будешь на бале у Николая
Николаевича; мы бы вместе встретили Новый год.
Весь этот разговор происходил накануне 1 января 1821 года, следовательно,
выздороветь и явиться на бал я уже не имел времени; но меня огорчало не то, что
я не буду участвовать в торжественной встрече Нового года и вместо бала просижу
один-одинехонек в своей комнатке; но я жалел о том, что не могу быть представлен
Николаю Николаевичу; по крайней мере, на эту минуту он занимал меня более самого
бала.
Николая Николаевича Раевского, в числе других подвижников 12-го года, еще
с моего младенчества я уважал душою. "Певец во стане русских воинов" породнил
юное мое воображение со многими из знаменитых того времени. Это произведение
Жуковского я знал и помнил, как первое произведение, выученное мною наизусть
после пророческого гимна Державина на рождение порфирородного отрока.
И на это время я не мог не вспомнить отзыва Жуковского, что
Раевский, слава наших дней,
Хвала! перед рядами
Он первый грудь против мечей
С отважными сынами.
И вот в это же утро я познакомился с одним из его сыновей-сподвижников, а
именно с Александром Николаевичем, о котором нередко упоминает Пушкин в своих
записках.
Александр Николаевич, по расстроенному здоровью, тогда уже был в отставке,
в чине полковника, и жил при отце в Киеве. До этой встречи я знал А. Н.
понаслышке; но при отъезде моем из Кишинева Пушкин советовал мне познакомиться с
ним как с человеком образованным и вообще замечательным.
Быстро протекали дни моего отпуска, но и в эти немногие дни много мне
довелось переслушать толков о Пушкине.
Поэму "Руслан и Людмила" все прочли, и каждый судил о ней по-своему: иной
возглашал, что подобную поэму не следовало называть поэмою; другие же, что это
такого рода сказка, что не стоило бы писать ее стихами, давая при этом рифме
какое-то особое значение. А встречались и такие, которые, разумеется,
бессознательно, а так, как говорится, зря , сравнивали саму поэму с Ерусланом
Лазаревичем.
Отзывы "Вестника Европы" находили своих поборников: приговоры жителя
Бутырской слободы почитались не только дельными, но в особенности
замечательными и остроумными.
Князь П. А. Вяземский, сочувствуя развивающемуся с такою быстротою таланту
Пушкина, не одолел своего негодования против издателя "Вестника Европы" и тогда
же написал свое послание к Каченовскому:
Перед судом ума сколь, Каченовский, жалок
Талантов низкий враг, завистливый зоил... и проч.
Это послание везде читали и перечитывали, по большею частью читателей
занимало не самое послание, а кунштик первого стиха. Это стихотворение
Вяземского, до напечатания в том же "Вестнике", ходило по рукам в списках.
Тогда как-то в особенности любили переписывать, и поэтому не удивительно, что
Грибоедов в своей комедии "Горе от ума" заметил эту страсть к переписыванию чего
бы то ни было стихотворного, а не только замечательного послания Вяземского.
Хотя альбомы и до сих пор сохраняют права свои, но в настоящую минуту они более
составляют украшение письменных столов, на которых почасту ничего не пишут,
отличаются более щеголеватостию наружной отделки, нежели внутренними вкладами; а
в описываемый мной период времени, то есть 21-го года, страсть к альбомам и
списывание стихов были общею страстью: каждая девочка от пятнадцати лет возраста
и восходя до тридцати, непременно запасалась альбомом; каждый молодой человек
имел не одну, а две, три или более тетрадей стихов, дельных и недельных,
позволительных и непозволительных. Нигде не напечатанные стихотворения как-то в
особенности уважались некоторыми, несмотря на то что хотя бы стихи сами по себе
и не заслуживали внимания, как по цели, так равно и по изложению.
В подобных сборниках не раз мне случалось встречать стихи Пушкина, и не
редко в таком безобразном искажении, что едва можно понять было, в чем дело; но
между тем каждое стихотворение непременно было скреплено его именем; так,
например, стихи его "Дориде", написанные в 20-м году, в 21-м я прочел у одной из
любительниц с следующими изменениями: во первых: "К ней", а далее:
Я верю: я любим, возможно ль вам не верить;
Вы милы, хороши, так можно ль лицемерить;
Все непритворно в вас: ланит весенних жар,
Стыдливость милая, богов бесценный дар,
Уборов и плечей живая белоснежность
И ласковых имен младенческая нежность.
Тогда как в подлинных к "Дориде":
Я верю: я любим, для сердца нужно верить.
Нет, милая моя не может лицемерить;
Все непритворно в ней: желаний томный жар,
Стыдливость робкая, Харит бесценный дар,
Нарядов и речей приятная небрежность
И ласковых имен младенческая нежность.
Прочитав предыдущее подражание, я невольно спросил у владетельницы
альбома: кто вам сказал, что это Пушкин?
О, наверное, отвечала она простодушно.
То-то и есть, что ваше верное, смею сказать, не совсем верно.
Да как же так? возразила она с удивлением, эти стихи мне написал мой
кузен А., а он должен знать, он сам сочиняет, да и очень дружен с Пушкиным. Мой
кузен сам говорит, заключила она, что Пушкин ничего не пишет без его
совета.
Все это, положим, может быть, заметил я, смеясь, но этот список не
совсем-то верен.
Можно себе представить, как была удивлена моя любительница стихов, кузина
мнимого наперсника Пушкина, когда я прочел ей подлинные стихи "Дориде".
Эти стихи "Дориде", сказала она, несравненно лучше моих; я мои
непременно уничтожу. И с этим словом листок вырван, и настоящее заменило
поддельное; но давно ли та же кузина А. восхищалась стихами "К ней". Так
нередко большая часть довольствуется иногда посредственным, не зная лучшего, и
блестящие фразы принимает за что-то дельное.
Но одно ли это произведение Пушкина без всякой основной причины потерпело
искажение? Сколько выходило и до сих пор выходит, под его именем, таких
произведений, которые по содержанию и изложению недостойны поэта.
Конечно, не стану спорить, что, в первоначальные дни поэтической его
жизни, Пушкин, под влиянием современных умозрений, под влиянием общества
разгульной молодежи, писал много кой-чего такого, которое по звучности стиха
хотя и могло быть увлекательно, но по изложению, цели и последовательности не
могло выдерживать достодолжной критики, словом, было ярко, но неблаготворно для
жизни слова.
Все подобные произведения хотя и имели некоторый успех в рукописном
обращении, но не могли иметь и не имели успеха глубокого впечатления, как не
проникнутые творческою силою убеждения самого поэта.
Об этом отделе произведений Пушкина выскажем впоследствии собственное его
мнение: оно, по личному, высокому беспристрастию самого Пушкина даже к
собственным своим произведениям, говорит лучше, нежели все умствования
посторонних мыслителей.
Но, однако, и этот отдел его произведений у некоторых не оставался без
замечаний: иные свои отметки излагали даже стихами; из подобных стихотворений
предложу одно, написанное, как мне говорили, тогда же одним поэтом-юношею. Это
стихотворение как-то случайно сохранилось в моих бумагах; за верность его списка
не ручаюсь, но, во всяком случае, нахожу его замечательным. Вот оно:
Счастлив, кто гласом твердым, смелым
Вещать в пороках закоснелым
Святые истины рожден!
И ты великим сим уделом,
О муз любимец, награжден!
Воспой и силой сладкогласья
Разнежь, растрогай, преврати
Друзей неистовых пристрастья
В друзей добра и правоты.
Но граждан не смущай покоя,
Поэта не мрачи венца
И, лиру дивную настроя,
Смягчай, а не тревожь сердца.
В этих стихах, как мне кажется, видны начатки сознания о назначении поэта,
благотворность направления, а не та жгучесть, которая почасту только что
разрушает, но не творит; впрочем, не спорим со Скалозубом , который в простоте
сердца полагал, что Москва оттого хорошо выстроилась, что сгорела:
Пожар способствовал ей много к украшенью.
Что до этого, каждый может сказать, как ему угодно; но при воспоминании о
Пушкине невольно возникает вопрос был ли он таким в действительности, каким
казался некоторым, готовым на порицание? О, конечно, нет: минутное увлечение,
порыв юности, соприкосновение с людьми исключительного направления разве
составляет основу главного свойства даже и в обыкновенных людях, а не только в
такой личности, как Пушкин. Но об этом после.
В первых числах марта я возвратился в Кишинев. Киевские слухи о восстании
греков совершенно подтвердились; я уже не застал князей Ипсилантиев; все они
перешли в заграничную Молдавию; вскоре и последний из них, князь Дмитрий [
впоследствии правитель Греции ], также через Кишинев проехал в Яссы.
Явясь к генералу Орлову, я снова свиделся с Пушкиным, который встретил
меня выражениями приязни и радушия. Наружность его весьма изменилась. Фес
заменили густые темно-русые кудри, а выражение взора получило более
определительности и силы. В этот день Пушкин обедал у генерала. За обедом Пушкин
говорил довольно много и не скажу, чтобы дурно, вопреки постоянной придирчивости
некоторых, а в особенности самого Михаила Федоровича, который утверждал, что
Пушкин так же дурно говорит, как хорошо пишет; но мне постоянно казалось это
сравнение преувеличенным. Правда, что в рассказах Пушкина не было
последовательности, все как будто в разрыве и очерках, но разговор его всегда
был одушевлен и полон начатков мысли. Что же касается до чистоты разговорного
языка, то это иное дело: Пушкин, как и другие, воспитанные от пеленок
французами, употреблял иногда галлицизмы . Но из этого не следует, чтоб он не
знал, как заменить их родной речью.
Во время этого же обеда я познакомился с капитаном Раевским, большим
пюристом грамматиком и географом. Этот капитан, владея сам стихом и
поэтическими способностями, никогда не мог подарить Пушкину ни одного ошибочного
слова, хотя бы то наскоро сказанного, или почти неуловимого неправильного
ударения в слове. Капитан Раевский, по назначению генерала, должен был постоянно
находиться в Кишиневе при дивизионной квартире. Простое обращение капитана
Раевского с первой минуты как-то сблизило нас, и до того, что, несмотря на
разность лет наших, в несколько дней мы сошлись с ним на "ты". Но это сближение
тут же не помешало нам о чем-то поспорить; да и вообще при каждом разговоре спор
между нами был неизбежен; особенно если Пушкин, вопреки мнению Раевского, был
одного мнения со мною. В подобных случаях для каждого капитан Раевский показался
бы несносным, но мы, как кажется, взаимно тешились очередным воспламенением
спора, который, продолжаясь иногда по нескольку часов, ничем не оканчивался, и
мы расходились по-прежнему добрыми приятелями, до новой встречи и неизбежного
спора.
Вскоре по возвращении моем из Москвы в Кишинев генерал Орлов уехал в Киев
для женитьбы на дочери Н. H. Раевского. Начальство над дивизией принял бригадный
генерал Пущин.
Обязательное обращение Павла Сергеевича Пущина, его образованный ум и
постоянная любезность в коротком обществе невольно сближали с ним многих; мне
же, как служащему, по обязанностям службы часто приходилось бывать у генерала.
Пушкин, как знакомый, нередко навещал Павла Сергеевича, и так почти ежедневно мы
с Пушкиным бывали вместе. Еще же нередко по вечерам мы сходились у подполковника
Липранди, который своею особенностью не мог не привлекать Пушкина.
В приемах, действиях, рассказах и образе жизни подполковника много было
чего-то поэтического, не говоря уже о его способностях, остроте ума и
сведениях. Липранди поражал нас то изысканною роскошью, то вдруг каким-то
презрением к самым необходимым потребностям жизни, словом, он как-то умел
соединять прихотливую роскошь с недостатками. Последнее было слишком знакомо
Пушкину. Не имея навыка к расчетливой и умеренной жизни и стесняемый
ограниченностью средств, Пушкин также по временам должен был во многом себе
отказывать.
Молодость и почти кочевая жизнь Пушкина, видимо, облегчали затруднения; к
тому же с каждым днем Пушкин ожидал перемены своего назначения; ему казалось,
что удаление его в южный край России не могло долго продолжаться.
Нередко при воспоминании о царскосельской своей жизни Пушкин как бы в
действительности переселялся в то общество, где расцвела первоначальная
поэтическая жизнь его со всеми ее призраками и очарованием. В эти минуты Пушкин
иногда скорбел; и среди этой скорби воля рассудка уступала впечатлению юного
сердца; но Пушкин недолго вполне оставался юношею, опыт уже холодел над ним; это
влияние опыта, смиряя порывы, с каждым днем уменьшая его беспечность, заселяло в
нем новые силы.
Развитое Ипсилантием знамя и движение греков нисколько не воспламенили
Пушкина, и вначале ни один из поэтических его звуков не был посвящен делу
греков; может быть, потому, что первоначальные действия самого Ипсилантия,
несмотря на всю важность неожиданных последствий, не имели в себе ничего
уважительного: Ипсилантий в Яссах и в окрестностях предался вполне обычным
веселостям, окружил себя одним блеском власти, не утвердив ее силы.
В самой главной квартире Ипсилантия и отдельных отрядах Этерии возникшие
беспорядки и неповиновение разрушили единство действия; но, несмотря на подобное
разрушение, с весною 21-го года, среди мрака долголетней неволи, уже загорались
лучи независимости греков.
Странное столкновение событий: в то же время, когда возникала угнетенная
Греция и восходила звезда древней Эллады, среди пустынного океана угасала иная
звезда лучезарной славы [ в Кишиневе везде читали и перечитывали статью,
перепечатанную в наших газетах из "Гамшейрского телеграфа", в которой было
сказано, что Бонапарте, с некоторого уже времени находившийся в опасной болезни,
изъявил желание говорить с губернатором острова Св. Елены сиром Гудсоном Ловом.
Полагали, что Наполеон чувствовал приближение конца своего ]. И тот, кто так
недавно возмущал племена и народы своею неодолимою силою, исчезал с лица земли,
как невольник, при кликах крамол и неволи.
В. П. ГОРЧАКОВ
ВОСПОМИНАНИЕ О ПУШКИНЕ
...Жил в то время в Кишиневе известный своим гостеприимством Егор
Кириллович Варфоломей, который, как говорится, жил открытым домом, был богат или
казался богатым, состоял на службе и был членом Верховного совета. Все это,
вместе взятое, давало ему право на так называемое положение в свете. Знаем и
помним, что гостеприимство Егора Кирилловича и радушие жены его Марьи Дмитриевны
постоянно сближали с ними многих. Мы с Пушкиным были постоянными их
посетителями. Случалось ли нам заходить к Егору Кирилловичу утром, когда он
возвращался из Верховного совета, Егор Кириллович непременно оставлял нас у себя
обедать; зайдешь ли, бывало, вечером, так от ужина не отделаешься: Егор
Кириллович уверял нас, что нам следует остаться у него то потому, что он заказал
плацинду , то потому, что Марья Дмитриевна сама приготовила каймак . Эти по
преимуществу молдавские кушанья, как и вообще стряпня цыгана-повара, и его
одобести [ известное молдавское вино ], конечно, не совсем соответствовали
нашему вкусу, но самая сердечность, с какою нас принимали, не могла не
привлекать нас: юность чутка к радушию и не так взыскательна, как возмужалые
годы. И вот, как теперь помню, в конце января, в четверг, часов в шесть вечера,
проходя с Пушкиным мимо дома Варфоломея, в угольной его комнате, носившей звание
кабинета, мы заметили огонек: этот приветный свет приветного дома в одно
мгновение побудил нас войти в него, и мы вошли. Егор Кириллович встретил нас с
каким-то особенным радушием; сильнее обыкновенного он захлопал в ладоши,
призывая своего чубукчи-арнаута Иордаки, быстрее обыкновенного проговорил: "Ада
фрате чубучи, кум дулица" [ то есть дай трубки и варенья ], и все это
появилось, как будто поспешнее обыкновенного; даже сама Марья Дмитриевна
ускорила обычную быстроту своего появления из боковых дверей и при встрече с
нами обрадовалась нам как-то сильнее обыкновенного. Что все это значило на
первую минуту, нам было трудно понять; но вскоре все дело объяснилось те
м, что в этот день после обеда Егор Кириллович проснулся веселее обыкновенного и
при этом расположении пожелал устроить у себя вечеринку; но эта импровизация
сразу же была поражена затруднением: как пригласить свитских офицеров, а без
этой блестящей молодежи тогдашнего кишиневского общества бал не в бал, вечер не
в вечер. И вот на выручку из затруднений вдруг сама судьба посылает нас,
постоянных членов милой молодежи. Егор Кириллович, поверив нам свой замысел,
сожалел, что эта же мысль не пришла ему утром, что тогда бы он успел всех
объездить и попросить; но теперь он совершенно не понимает, как бы это устроить.
"К Костаки Прункулу, к Костаки Крупенскому и другим из наших, как могу сказать,
говорит он, я послал, и они будут; но ваши приятели, это другое дело, как
могу сказать, свита императорская это нельзя". Но за этим нельзя и любимым
его как могу сказать последовало фортомульцемеско , или покорнейше благодарю,
когда мы, в один голос с Пушкиным, объявили, что все это устроим и что нам для
этого нужно только сейчас же видеть Пульхерию Егоровну. Обрадованный старик, без
дальних расспросов зачем и почему, в то же мгновение, чтоб исполнить наше
требование, крикнул: "Ге! фрате! м-о-й!" и на этот повелительный возглас
явился тотчас тот же арнаут Иордаки, мгновенно принял и исполнил повеление
своего властелина. Из той же боковой двери, в полунаряде, со словом: "Что
угодно?" вошла Пульхерия. Неожиданность встречи с нами до того смутила бедную,
что она с словом: "Ах!.." чуть было не скрылась снова. Но отец, смеясь и
радуясь застенчивости милой дочери, остановил ее уверением, с примесью обычного
его как могу сказать , что с такими приятелями, как мы, ей церемониться не
следует, и в то же время рассказал ей, что мы взялись пригласить наших
кавалеров. Обрадованная Пульхерия, в свою очередь, рассказала нам, кто из
молодых дам и девиц приглашены ею, и мы предложили еще пригласить некоторых, на
что она охотно согласилась. При этом Егор К
ириллович с самодовольствием взглянул на Марью Дмитриевну и, смеясь, заметил:
"Ну, как могу сказать, Марья Дмитриевна, изволь, как знаешь, а приготовляйся: у
меня прошу, как могу сказать, чтоб всего было вдоволь". С тем же радушным смехом
и улыбкою Марья Дмитриевна уверяла Егора Кирилловича, что все будет, как
следует, многое готово, а другое приготовляют. И действительно, до нас долетали
металлические звуки пестика. По всем вероятиям, это было приготовление аршада,
этого неизбежного угощения на всех балах и вечерах того времени. Пестик
продолжал звучать, а мы спешили кончать паши депеши, приглашая добрых
товарищей Полторацкого 1-го, Полторацкого 2-го, Вельтмана и других разделить
с нами вечер у Варфоломея. Содержание наших записок приблизительно было
следующее: приезжай, любезный друг, сегодня вечером к Варфоломею, и мы с
Пушкиным там будем. Варфоломей убедительно просит, и Катенька или Елена, там
будет весело... К некоторым, более взыскательным относительно светских приличий,
записки были писаны с оговоркою: Варфоломей не смеет просить, но мы взяли это на
себя, не откажи доброму старику, не измени нам, и проч. Несколько подобных
записок, по распоряжению хозяина, быстро разнесены по городу. Вскоре вся главная
зала была освещена, люстра уже ярко озаряла расписной плафон, на котором
красовалась среди полупрозрачного облака полногрудая Юнона, с замечательными
атрибутами: она опиралась одною рукою на глобус, на котором в одном размере
лентообразно извивались слова, обозначавшие четыре части света и Мунчешты,
подгородную деревеньку самого хозяина; в одну из полновесных округлостей самой
Юноны, соответствовавшей серединной точке плафона, был ввинчен люстровый крюк,
и, судя по цвету лица богини, она, казалось, не только не страдала от подобного
притеснения, но даже как бы радовалась вместе с нами, что зала быстро
наполнялась посетителями. Нежданно-негаданно устроился вечер, в котором человек
до восьмидесяти приняли участие. Явились и наши друзья Полторацкий 1-й и
Полторацкий 2-й, Вельтман.
Дальнейшие подробности этого вечера мы, может быть, расскажем
впоследствии, когда вздумаем печатать продолжение выдержек из нашего дневника,
часть которого была напечатана в "Москвитянине" 1850 г. (• 2, 3 и 7), а на этот
раз мы находим кстати заметить, что на всех подобных вечерах музыку выполняли
домашние музыканты Варфоломея. Его музыканты из цыган отличались от других
подобных музыкантов как искусством в игре, так и пением. В промежутках между
танцами они пели, аккомпанируя себе на скрипках, кобзах и тростянках ,
которые Пушкин по справедливости называл цевницами. И действительно, устройство
этих тростянок походило на цевницы, какие мы привыкли встречать в живописи и
ваянии, переносящих нас ко временам древности. В этот вечер Пушкина занимала
известная молдавская песня "Тю юбески питимасура" , и еще с большим вниманием
прислушивался он к другой песне "Ардема фриде ма", с которою, уже в то
время, он породнил нас своим дивным подражанием, составив из нее известную песню
в поэме "Цыганы", именно: " Жги меня, режь меня.. ." и проч. Его заняла и
Мититика [ мититика молдавский танец, сопровождаемый большею частию пением
], но в особенности он обратил внимание на танец, так называемый Сербешти [
этот, собственно, сербский танец употребляется и у молдаван ], который
протанцевал сам хозяин, пригласив для этого одну из приятельниц жены своей и еще
некоторых своих приятелей. Вообще как-то все, принимавшие участие в этом вечере,
от души веселились; одного нам было жаль, что наш общий друг Николай Степанович
Алексеев хотя и имел приглашение, но не мог приехать. В этот вечер он был у
вице-губернаторши Крупенской: там была Е.....
Но очень может быть, почтенный Карл Иванович, что вам вздумается написать
возражение на наш отзыв, и тогда, пожалуй, вы нам грозно заметите, поставив знак
удивления в конце заметки: мог ли, скажете вы, не быть Алексеев, когда он был
один из первых друзей Варфоломея? И замечание ваше будет на первый раз
справедливо; но, чтобы не вовлечь вас в спор с нами, подобный спору о Берлине, в
котором один утверждает, что Берлин город, а другой карета, мы предупредим
вас, что Алексеев действительно был, но не Николай Степанович, а Алексей
Петрович, родом серб, полковник нашей службы, занимавший тогда, как нам
небезызвестно, должность областного почтмейстера. Знаем и помним мы Алексея
Петровича и его добрую семью, помним и то, что полковник Алексеев просил
начальство не о том, как иные, чтоб его наградили чином, но о том, чтобы
избавили его от подобной награды, ибо с повышением в гражданский чин, по
тогдашнему положению, он лишался военного мундира; а георгиевский кавалер наш до
того любил свой драгунский отставной мундир и золотую саблю, что везде и всюду
являлся не иначе, как одетым в полную форму. Эта привязанность его к мундиру и
крестам для иных казалась странною; но она понятна, как память о полке, с
которым он делил опасности и славу, что же касается до крестов, то Алексеев не
хуже денщика Суворова мог рассказать, не краснея, за что и когда именно каждый
получен им. Пушкин, по преимуществу уважавший самоотвержение и неподдельную
отвагу, с наслаждением выслушивал все рассказы Алексеева, как участника в битвах
при Бородине и на высотах Монмартра. К концу описываемого нами вечера Алексеев
до того развеселился, что, не принимая никогда участия в танцах, решился
пройтись польский, но когда этот польский обратился в попурри, то старый служака
сознался, что должен отступить и что этот бой ему не под силу. Когда начался
разъезд, Алексеев объявил нам секрет: он очень любил секреты, и до того даже,
что ему выпал на долю один такой секрет, который сгубил бедного старика; но
секрет, объявленный нам, нисколько не был ни для
кого из нас гибельным. По связям с хозяином, Алексеев проведал, что в первый
понедельник Варфоломей намерен дать бал на славу и что пригласит, сверх своих
музыкантов, еще музыкантов Якутского полка, этого знаменитого полка 16-й
дивизии, который после войны нашей и славного мира оставался с Воронцовым в
окрестностях Мобежа. Музыканты этого полка были все артисты и отличались в
сравнении с музыкантами иных полков какой-то особенною складкою. На другой день
утром мы свиделись с Пушкиным, потолковали об импровизированном вечере и
обещанном Алексеевым бале; но состоится ли самый бал, мы нисколько не были
уверены. Встречаясь с Пушкиным всякий день и по несколько раз, мы в остальную
часть этого дня почему-то не видались, а на другой день я получил его записку
следующего содержания:
Зима мне рыхлою стеною
К воротам заградила путь,
Пока тропинки пред собою
Не протопчу я как-нибудь.
Сижу я дома, как бездельник;
Но ты, душа души моей,
Узнай, что будет в понедельник,
Что скажет наш Варфоломей... и проч.
"..." Пушкин действительно имел столкновение "..." с командиром одного из
егерских полков наших, замечательным во всех отношениях полковником С. Н.
Старовым. Причина этого столкновения была следующая: в то время вы, верно,
помните, так называемое Казино заменяло в Кишиневе обычное впоследствии
собрание , куда все общество съезжалось для публичных балов. В кишиневском
Казино на то время еще не было принято никаких определительных правил; каждый,
принадлежавший к так называемому благородному обществу, за известную плату мог
быть посетителем Казино ; порядком танцев мог каждый из танцующих располагать
по произволу; но за обычными посетителями, как и всегда, оставалось некоторое
первенство, конечно, ни на чем не основа
...Поділитися у соцмережах
