Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...й.
В альбоме было написано:
Oh, si dans l'immortelle vie
Il existait un кtre parfait,
Oh, mon aimable et douce amie,
Comme toi sans doute il est fait etc. etc.
Пушкин перевел!
Если в жизни поднебесной
Существует дух прелестный,
То тебе подобен он.
Я скажу тебе резон:
Невозможно!
Под какими-то весьма плохими стихами было подписано: "Ecrit dans mon
йxil". Пушкин приписал:
"Amour, exil"
Какая гиль!
Дмитрий Николаевич Барков написал одни всем известные стихи не совсем
правильно, и Пушкин, вместо перевода, написал следующее:
Не смею вам стихи Баркова
Благопристойно перевесть,
И даже имени такого
Не смею громко произнесть!
Так несколько часов было проведено среди самых живых шуток, и я никогда не
забуду его игривой веселости, его детского смеха, которым оглашались в тот день
мои комнаты. В подобном расположении духа он раз пришел ко мне, и, застав меня
за письмом к меньшой сестре моей в Малороссию, приписал в нем:
Когда помилует нас бог,
Когда не буду я повешен,
То буду я у ваших ног
В тени украинских черешен.
В этот самый день я восхищалась чтением его "Цыган" в Тригорском и
сказала: "Вам бы следовало, однако ж, подарить мне экземпляр "Цыган" в
воспоминание того, что вы их мне читали". Он прислал их в тот день с надписью на
обертке всеми буквами: "Ее превосходительству А. П. Керн от господина Пушкина,
усердного ее почитателя. Трактир Демут • 10". Несколько дней спустя, он приехал
ко мне вечером и, усевшись на маленькой скамеечке (которая хранится у меня, как
святыня), написал на какой-то записке:
Я ехал к вам. Живые сны
За мной вились толпой игривой,
И месяц с правой стороны
Осеребрял мой бег ретивый.
Я ехал прочь. Иные сны...
Душе влюбленной грустно было,
И месяц с левой стороны
Сопровождал меня уныло.
Мечтанью вечному в тиши
Так предаемся мы, поэты,
Так суеверные приметы
Согласны с чувствами души.
Писавши эти стихи и напевая их своим звучным голосом, он при стихе:
И месяц с левой стороны
Сопровождал меня уныло
заметил, смеясь: "Разумеется, с левой, потому что ехал назад".
Это посещение, как и многие другие, полно было шуток и поэтических
разговоров.
В это время он очень усердно ухаживал за одной особой, к которой были
написаны стихи: "Город пышный, город бедный" и "Пред ней, задумавшись, стою".
Несмотря, однако ж, на чувство, которое проглядывает в этих прелестных стихах,
он никогда не говорил об ней с нежностию и однажды, рассуждав о маленьких
ножках, сказал: "Вот, например, у ней вот какие маленькие ножки, да черт ли в
них". В другой раз, разговаривая со мною, он сказал: "Сегодня Крылов просил,
чтобы я написал что-нибудь в ее альбом". "А вы что сказали?" спросила я. "А
я сказал: "Ого!" В таком роде он часто выражался о предмете своих вздыханий.
Когда Дельвиг с женою уехали в Харьков, я с отцом и сестрою перешла на их
квартиру. Пушкин заходил к нам узнавать о них и раз поручил мне переслать стихи
к Дельвигу, говоря: "Да смотрите, сами не читайте и не заглядывайте".
Я свято это исполнила и после уже узнала, что они состояли в следующем:
Как в ненастные дни собирались они
Часто.
Гнули, бог их прости, от пятидесяти
На сто.
И отписывали, и приписывали
Мелом.
Так в ненастные дни занимались они
Делом.
Эти стихи он написал у князя Голицына, во время карточной игры, мелом на
рукаве. Пушкин очень любил карты и говорил, что это его единственная
привязанность. Он был, как все игроки, суеверен, и раз, когда я попросила у него
денег для одного бедного семейства, он, отдавая последние пятьдесят рублей,
сказал: "Счастье ваше, что я вчера проиграл".
По отъезде отца и сестры из Петербурга я перешла на маленькую квартирку в
том же доме, где жил Дельвиг, и была свидетельницею свидания его с Пушкиным.
Последний, узнавши о приезде Дельвига, тотчас приехал, быстро пробежал через
двор и бросился в его объятия; они целовали друг у друга руки и, казалось, не
могли наглядеться один на другого. Они всегда так встречались и прощались: была
обаятельная прелесть в их встречах и расставаниях. В эту зиму Пушкин часто бывал
по вечерам у Дельвига, где собирались два раза в неделю лицейские товарищи его;
Лангер, князь Эристов, Яковлев, Комовский и Илличевский. Кроме этих, приходили
на вечера: Подолинский, Щастный, молодые поэты, которых выслушивал и
благословлял Дельвиг, как патриарх. Иногда также являлся Сергей Голицын и Михаил
Иванович Глинка, гений музыки, добрый и любезный человек, как и свойственно
гениальному существу. Тут кстати заметить, что Пушкин говорил часто: "Злы только
дураки и дети". Несмотря, однако ж, на это убеждение, и он бывал часто зол на
словах, но всегда раскаивался. Так однажды, когда он мне сказал какую-то злую
фразу и я ему заметила: "Ce n'est pas bien de s'attaquer а une personne aussi
inoffensive" [ нехорошо нападать на столь безобидную особу ], обезоруженный
моею фразою, он искренно начал извиняться. В поступках он всегда был добр и
великодушен. На вечера к Дельвигу являлся и Мицкевич. Вот кто был постоянно
любезен и приятен. Какое бесподобное существо! Нам было всегда весело, когда он
приезжал. Не помню, встречался ли он часто с Пушкиным, но знаю, что Пушкин и
Дельвиг его уважали и любили. Да что мудреного? Он был так мягок, благодушен,
так ласково приноровлялся ко всякому, что все были от него в восторге. Часто он
усаживался подле нас, рассказывал нам сказки, которые он тут же сочинял, и был
занимателен для всех и каждого. Сказки в нашем кружке были в моде, потому что
многие из нас верили в чудесное, в привидения и любили все сверхъестественное.
Среди таких бесед многие из тогдашних писателей читали
свои произведения. Так, например, Щастный читал нам "Фариса", переведенного им
тогда, и заслужил всеобщее одобрение. За этот перевод Дельвиг очень благоволил к
нему, хотя вообще Щастный, как поэт, был гораздо ниже других второстепенных
писателей. Среди этих последних видное место занимал Подолинский, и многими его
стихами восхищался Пушкин. Особенно нравились ему следующие:
Портрет
Когда, стройна и светлоока,
Передо мной стоит она,
Я мыслю, Гурия Пророка
С небес на землю сведена.
Коса и кудри темнорусы,
Наряд небрежный и простой,
И на груди роскошной бусы
Роскошно зыблются порой.
Весны и лета сочетанье
В живом огне ее очей
Рождают негу и желанье
В груди тоскующей моей.
И окончание стихов под заглавием: "К ней":
Так ночью летнею младенца,
Земли роскошной поселенца,
Звезда манит издалека,
Но он к ней тянется напрасно...
Звезды златой, звезды прекрасной
Не досягнет его рука.
Пушкин в эту зиму бывал часто мрачным, рассеянным и апатичным. В минуты
рассеянности он напевал какой-нибудь стих и раз был очень забавен, когда
повторял беспрестанно стих барона Розена:
Неумолимая, ты не хотела жить,
передразнивая его и голос и выговор.
Зима прошла. Пушкин уехал в Москву и хотя после женитьбы и возвратился в
Петербург, но я не более пяти раз с ним встречалась. Когда я имела несчастие
лишиться матери и была в очень затруднительном положении, то Пушкин приехал ко
мне и, отыскивая мою квартиру, бегал, со свойственною ему живостью, по всем
соседним дворам, пока наконец нашел меня. В этот приезд он употребил все свое
красноречие, чтобы утешить меня, и я увидела его таким же, каким он бывал
прежде. Он предлагал мне свою карету, чтобы съездить к одной даме, которая
принимала во мне участие; ласкал мою маленькую дочь Ольгу, забавляясь, что она
на вопрос: "Как тебя зовут?" отвечала: "Воля!" и вообще был так трогательно
внимателен, что я забыла о своей печали и восхищалась им, как гением добра.
Пусть этим словом окончатся мои воспоминания о великом поэте.
А. П. КЕРН
ДЕЛЬВИГ И ПУШКИН
Вы не можете себе представить, как барон Дельвиг был любезен и приятен,
особенно в семейном кружке, где я имела счастие его часто видеть. Вспоминая
анекдот о Пушкине, где Александр Сергеевич сказал Прасковье Александровне
Осиповой в ответ на критику элегии: "Ах, тетушка! Ах, Анна Львовна!": "J'esриre
qu'il est bien permis а moi et au baron Delvig de ne pas toujours avoir de
l'esprit" [ "Я думаю, мне и барону Дельвигу вполне позволительно не всегда
быть умными" ], не могу не сравнить их мысленно и, припоминая теперь склад ума
барона Дельвига, я нахожу, что Пушкин был не совсем прав: нахожу, что он был так
опрометчив и самонадеян, что, несмотря на всю его гениальность всем светом
признанную и неоспоримую, он точно не всегда был благоразумен, а иногда даже
не умен, в таком же смысле, как и Фигаро восклицает: "Ah! qu'ils sont bкtes
les gens d'esprit!" [ "Ах, как глупы эти умные люди!" ] Дельвиг же, могу
утвердительно сказать, был всегда умен! И как он был любезен! Я не встречала
человека любезнее и приятнее его. Он так мило шутил, так остроумно, сохраняя
серьезную физиономию, смешил, что нельзя не признать в нем истинный
великобританский юмор.
Гостеприимный, великодушный, деликатный, изысканный, он умел счастливить
всех его окружающих. Хотя Дельвиг не был гениальным поэтом, но название
поэтического существа вполне может соответствовать ему, как благороднейшему из
людей.
Его поэзия, его песни мелодия поэтической души. Помните романс его:
Прекрасный день, счастливый день!
И солнце, и любовь?
Пушкин говорил, что он этот романс прочел и прочувствовал вполне в Одессе,
куда ему его прислали. Он им восхищался с любовью, которую питал к другу-поэту.
Он всегда с нежностью говорил о произведениях Дельвига и Баратынского. Дельвиг
тоже нежно любил и Баратынского, и его произведения. Тут кстати заметить, что
Баратынский не ставил никаких знаков препинания, кроме запятых, в своих
произведениях и до того был недалек в грамматике, что однажды спросил у Дельвига
в серьезном разговоре: "Что ты называешь родительным падежом?" Баратынский
присылал Дельвигу свои стихи для напечатания, а тот всегда поручал жене своей их
переписывать; а когда она спрашивала, много ли ей писать, то он говорил: "Пиши
только до точки". А точки нигде не было и даже в конце пьесы стояла запятая!
Мне кажется, Дельвиг был одним из лучших, примечательнейших людей своего
времени, и если имел недостатки, то они были недостатками эпохи и общества, в
котором он жил. Лучший из друзей, уж конечно, он был и лучшим из мужей. Я
никогда его не видала скучным или неприятным, слабым или неровным. Один упрек
только сознательно ему можно сделать, это за лень, которая ему мешала работать
на пользу людей. Эта же лень делала его удивительно снисходительным к слугам
своим, которые могли быть все, что им было угодно: и грубыми, и
пренебрежительными; он на них рукой махнул, и если б они вздумали на головах
ходить, я думаю, он бы улыбнулся и сказал бы свое обычное: "Забавно!" Он так
мило, так оригинально произносил это "забавно", что весело вспомнить. И
замечательно, что иногда он это произносил, когда вовсе не было забавно . Я с
ним и его женою познакомилась у Пушкиных, и мы одно время жили в одном доме; и
это нас так сблизило, что Дельвиг дал мне раз (от лености произносить вполне мое
имя или фамилию) название 2-й жены, которое за мной и осталось. Вот как это
случилось: мы ездили вместе смотреть какого-то фокусника. Входя к нему, он,
указывая на свою жену, сказал: "Это жена моя"; потом, рекомендуя в шутку меня и
сестру мою, проговорил: "Это вторая, а это третья". У меня была книга (затеряна
теперь), кажется, "Стихотворения Баратынского", которые он издавал; он мне ее
прислал с надписью: "Жене • 2-й от мужа безномерного Б. Дельвига". Он очень
радушно встречал обычных своих посетителей и, всем было хорошо близ него: On
йtait si а son aise prиs de lui! on se sentait si protйgй! [ "Возле него
чувствовали себя так непринужденно! Встречали такую доброжелательность!" ] ...У
меня были "Северные цветы" за все почти годы с надписью бароновой руки.
В альбоме моем (сделанном для портрета Веневитинова) подаренном мне его
приятелем Хомяковым после его смерти) Дельвиг написал мне свои стихи к
Веневитинову: "Дева и Роза". Я уже говорила вам, что в это время занимала
маленькую квартиру во дворе (в доме бывшем Кувшинникова, тогда уже и теперь еще
Алферовского). В этом доме, в квартире Дельвига мы вместе с Александром
Сергеевичем имели поручение от его матери, Надежды Осиповны, принять и
благословить образом и хлебом новобрачных Павлищева и сестру Пушкина Ольгу.
Надежда Осиповна мне сказала, отпуская меня туда в своей карете: "Remplacez-moi,
chиre amie, ici je vous confie cette image pour bйnir ma fille en mon nom" [
"Заместите меня, дорогой друг; вот я доверяю вам эту икону благословить дочь
мою от моего имени" ]. Я с гордостью приняла это поручение и с умилением его
исполнила. Дорогой Александр Сергеевич, грустный, как всегда бывают люди в
важных случаях жизни, сказал мне шутя! "Voilа pourtant la premiиre fois que nous
sommes seuls. Vous et moi". "Et nous avons bien froid, n'est-ce pas?"
"Oui,vousavez raison, il fait bien froid 27 dйgrиs" [ "А ведь мы в первый
раз одни вы и я". "И очень зябнем, не правда ли?" "Да, вы правы, очень
холодно 27 градусов" ], а сказав это, закутался в свой плащ, прижался в угол
кареты, и ни слова больше мы не сказали до самой временной квартиры
новобрачных. Там мы долго прождали молодых, молча прогуливаясь по освещенным
комнатам, тоже весьма холодным, отчего я, несмотря на важность лица, мною
представляемого (посаженой матери), оставалась, как ехала, в кацавейке; и это
подало повод Пушкину сказать, что я похожа на царицу Ольгу. Несмотря на
озабоченность, Пушкин и в этот раз был очень нежен, ласков со мною... Я заметила
в этом и еще в нескольких других случаях, что в нем было до чрезвычайности
развито Чувство благодарности : самая малейшая услуга ему или кому-нибудь из
его близких трогала его несказанно. Так, я пом
ню однажды, потом, батюшка мой, разговаривая с ним на этой же квартире Дельвига,
коснулся этого события, т. е. свадьбы его сестры, мною нежно любимой, сказал
ему, указывая на меня: "А эта дура в одной рубашке побежала туда через
форточку". В это время Пушкин сидел рядом с отцом моим на диване, против меня,
поджавши по своему обыкновению ноги и, ничего не отвечая, быстро схватил мою
руку и крепко поцеловал: красноречивый протест против шуточного обвинения
сердечного порыва! Помню еще одну особенность в его характере, которая, думаю,
была вредна ему: думаю, что он был более способен увлечься блеском, заняться
кокетливым старанием ему нравиться, чем истинным глубоким чувством любви. Это
была в нем дань веку, если не ошибаюсь; иначе истолковать себе не умею! Un bon
mot, la repartie vive [ острота, быстрый и находчивый ответ ] всегда ему
нравились. Он мне однажды сказал, да тогда именно, когда я ему сказала, что не
хорошо меня обижать, moi, qui suis si inoffensive [ меня, такую безобидную ],
выражение ему понравилось, и он простил мне выговор, повторяя; "C'est rйеllement
cela, Vous кtes si inoffensive" [ "Это в самом деле верно, вы такая
безобидная" ], и потом сказал: "Да с вами и не весело ссориться; voilа Votre
cousine, c'est toute autre chose: et cela fait plaisir, on trouve а qui parler"
[ вот ваша двоюродная сестрица совсем другое дело и это приятно: есть с кем
поговорить ]. Причина такого направления слишком невысокое понятие о женщине,
опять-таки несмотря на всю его гениальность, печать века. Сестра моя сказала
ему однажды: "Здравствуй, Бес!" Он ее за то назвал божеством в очень милой
записке. Любезность, остроумное замечание женщины всегда способны были его
развеселить. Однажды он пришел к нам и сидел у одного окна с книгой, я у
другого; он подсел ко мне и начал говорить мне нежности а propos de bottes
[под пустым предлогом] и просить ручку, говоря: "C'est si satin"
; я ему отвечала "satan" [ "Такой атлас" "Сатана!" ], а сестра сказала шутя:
"Не понимаю, как вы можете ему в чем-нибудь отказать!" Он от этой фразы в
восторг пришел и бросился перед нею на колени в знак благодарности. Вошедший в
эту патетическую минуту брат Алексей Николаевич Вульф аплодировал ему от всего
сердца. И, однако ж, он однажды мне говорил кстати о женщине, которая его
обожала и терпеливо переносила его равнодушие: "Rien de plus insipide que la
patience et la rйsignation" [ ничего нет пошлее терпенья и самоотречения" ].
Приятно жилось в это время. Баронесса приходила ко мне по утрам: она
держала корректуру "Северных цветов". Мы иногда вместе подшучивали над бедным
Сомовым, переменяя заглавия у стихов Пушкина, например: "Кобылица молодая" мы
поставили "Мадригал такой-то...". Никто не сердился, а всем было весело. Потом
мы занимались итальянским языком, а к обеду являлись к мужу. Дельвиг занимался в
маленьком полусветлом кабинете, где и случилось несчастье с песнями Беранже,
внушившее эти стихи:
Хвостова кипа тут лежала,
А Беранже не уцелел:
За то его собака съела,
Что в песнях он собаку съел (bis).
Эти стихи, в числе прочих, пелись хором по вечерам. Пока барон был в
Харькове, мы переписывались с его женой, и она мне прислала из Курска экспромт
барона:
Я в Курске, милые друзья,
И в Полторацкого таверне
Живее вспоминаю я
О деве Лизе, даме Керне!
"..." Разбирая свои старые бумаги и письма, я нашла очень интересные
записки: одну собственноручную барона Дельвига, о деле касательно моих
интересов, которая начинается так: "Милая жена, очень трудно давать советы;
спекуляция Петра Марковича может удаться или же нет; и в том и в другом случае
будете раскаиваться (если отдадите имение). Повинуйтесь сердцу, это лучший
совет мой..."
Записка его жены, в год женитьбы Александра Сергеевича, именно в тот
год, когда мы ездили на Иматру и я с ними провела лето в Колтовской, у
Крестовского перевоза. Я уехала в город прежде их, когда мне представился случай
достать выгодную квартиру. Вскоре, кажется, в конце августа, она мне писала:
"Лев уехал вчера, Александр Сергеевич возвратился третьего дня. Он, говорят,
влюблен больше, чем когда-нибудь. Однако он почти не говорит о ней. Вчера он
привел фразу кажется, г-жи Виллу а, которая говорила сыну: "Говорите о себе
только с королем, и о своей жене ни с кем, потому что всегда есть риск
разговаривать с кем-нибудь, кто знает ее лучше вас".
Действительно, в этот приезд Пушкин казался совершенно другим человеком:
он был серьезен, важен, как следовало человеку с душою, принимавшему на себя
обязанность счастливить другое существо...
Таким точно я его видела потом в другие разы, что мне случалось его
встретить с женою или без жены. С нею я его видела два раза. В первый это было
на другой год, кажется, после женитьбы. Прасковья Александровна была в
Петербурге и у меня остановилась; они вместе приезжали к ней с визитом в
открытой колясочке, без человека. Пушкин казался очень весел, вошел быстро и
подвел жену ко мне прежде (Прасковья Александровна была уже с нею знакома, я же
ее видела только раз у Ольги одну). Уходя, он побежал вперед и сел прежде ее в
экипаж; она заметила, шутя, что это он сделал оттого, что он муж. Потом я его
встретила с женою у матери, которая начинала хворать: Наталия Николаевна сидела
в креслах у постели больной и рассказывала о светских удовольствиях, а Пушкин,
стоя за ее креслом, разводя руками, сказал шутя: "Это последние штуки Натальи
Николаевны: посылаю ее в деревню". Она, однако, не поехала, кажется, потому, что
в ту же зиму Надежде Осиповне сделалось хуже, и я его встретила у родителей
одного. Это было раз во время обеда, в четыре часа. Старики потчевали его то
тем, то другим из кушаньев, но он от всего отказывался и, восхищаясь аппетитом
батюшки, улыбнулся, когда отец сказал ему и мне, предлагая гуся с кислой
капустою: "C'est un plat йсоssais" [ "это шотландское блюдо" ], заметив при
этом, что он никогда ничего не ест до обеда, а обедает в 6 часов. Потом я его
еще раз встретила с женою у родителей, незадолго до смерти матери и когда она
уже не вставала с постели, которая стояла посреди комнаты, головами к окнам; они
сидели рядом на маленьком диване у стены, и Надежда Осиповна смотрела на них
ласково, с любовью, и Александр Сергеевич держал в руке конец боа своей жены и
тихонько гладил его, как будто тем выражал ласку к жене и ласку к матери. Он при
этом ничего не говорил... Наталья Николаевна была в папильотках: это было перед
балом... Я уверена, что он был добрым мужем, хотя и говорил однажды, шутя, Анне
Николавне, которая его поздравляла с неожиданною в нем способнос
тью себя вести, как прилично любящему мужу: "Ce n'est que de l'hypocrisie" [
"это только притворство" ]. Вот еще выражение века: непременно, во что бы то ни
стало казаться хуже, чем он был... В этом по пятам за ним следовал и Лев
Сергеевич.
Я теперь опять обращусь к Дельвигу, припоминая все это время: и как он был
добр ко всем и ласков к родным, друзьям и даже только знакомым! Вскоре после
возвращения из Харькова он или выписал к себе, или сам привез, не помню,
двух своих маленьких братьев, 4-х и 8-ми лет. Старшего, Александра, он называл
классиком, меньшего, Ивана, романтиком и таким образом представил их однажды
вечером Пушкину. Александр Сергеевич нежно, внимательно их рассматривал и
ласкал, причем барон объявил ему, что меньшой уже сочинил стихи. Александр
Сергеевич пожелал их услышать, и маленький Дельвиг, не конфузясь нимало и не
гордясь своей ролью, медленно и внятно произнес, положив свои ручонки в обе руки
Александра Сергеевича:
Индиянди, Индиянди, Индия!
Индиинди, Индиинди, Индии!
Александр Сергеевич погладил его по голове, поцеловал и сказал, что он
точно романтик. Где-то он теперь? Как бы мне хотелось на них взглянуть!
Вспоминая о Дельвиге, я невольно припоминаю еще многое о Пушкине, и, разбирая
записки Дельвига, сохранившиеся у меня, нашла еще несколько записок Пушкина. Это
относится к тому времени, когда он узнал о смерти моей матери и о тесных
обстоятельствах, вследствие которых одна дама, принимавшая во мне большое
участие (а именно Елизавета Михайловна Хитрово) переписывалась со мною,
хлопотала о том, чтобы мне возвратилось имение, проданное моим отцом графу
Шереметеву. Я интересовалась этим имением по воспоминаниям моего счастливого
детства, хотя и в финансовом отношении оно не могло быть не интересно , потому
что иметь что-нибудь или не иметь ничего все-таки составляет громадную
разницу.
Не воздержусь умолчать об одном обстоятельстве, которое завело меня на эту
мысль выкупить без денег свое проданное имение. Однажды утром ко мне явился
гвардейский солдат. "Не узнаете меня, ваше превосходительство?" сказал он,
поклонившись в пояс. "Извини, голубчик, не узнаю тебя, припомни мне, где я тебя
видела". "А я из вашей вотчины, ваше превосходительство, я помню вас, как вы
изволили из ваших ручек почевать водкой отца моего и жить тогда в нашей чистой
избе, а в другой, чистой же, ваш батюшка и матушка". "Помню, помню, мой милый,
сказала я (хотя вовсе его-то самого не помнила). Так ты пришел со мной
повидаться, это очень приятно!" "Да кроме того, сказал он, я пришел
просить вас, нельзя ли вам, матушка, откупить нас опять к себе; мне пишут мои
старики: сходил бы ты к нашей прежней госпоже, к генеральше такой-то, да сказал
бы ей, что вот, дескать, мы бы рады-радешеньки ей опять принадлежать, что по
ревизии теперь в двух селениях прибавилось много против прежнего, что мы и
теперь помним, как благоденствовали у дедушки их, у матушки и у них самих потом;
скажи ей, что мы даже согласны графу Шереметеву внести половинную цену за имение
и сами на свой счет выстроим ей домик, коли вы согласны нас у него откупить
опять".
Это предложение было так трогательно и вместе так соблазнительно, что я
решилась его сообщить Елизавете Михайловне Хитрово вскоре после кончины матери
моей, и она по доброте своей взялась хлопотать.
Вот первая записка ее:
"Вчера утром я получила ваше хорошее письмо, сударыня, я бы тотчас
приехала Вас навестить, но серьезная болезнь дочери меня задержала. Если Вы
свободны приехать ко мне завтра в полдень, я с большой радостью Вас приму. Ел.
Хитрово".
Вследствие этой-то записки Александр Сергеевич приехал ко мне в своей
карете и в ней меня отправил к Хитровой.
2-я записка Хитрово, написанная рукою Александра Сергеевича. Вот она:
"Дорогая г-жа Керн, у нашей малютки корь, и с нею нельзя видеться, как
только моей дочери станет лучше, я приеду вас обнять"
а ее рукой Ел. Хитрова"
Опять рукою Александра Сергеевича: "У меня такое скверное перо, что г-жа
Хитрова не может им пользоваться, и мне выпала удача быть ее секретарем".
Следует еще одна записочка от Елизаветы Михайловны Хитровой ее рукой:
"Вот, моя дорогая, письмо Шереметева скажите мне его содержание. Я собиралась
вам нести его сама, но, на мое несчастье, идет дождь. Е. Хитрова"
Потом за нее еще рукою Александра Сергеевича об этом неудавшемся деле:
"Вот ответ Шереметева. Желаю, чтобы он был благоприятен г-жа Хитрова
сделала все, что могла. Прощайте, прекрасная дама. Будьте спокойны и довольны и
верьте моей преданности".
Самая последняя была уже в слишком шуточном роде, я на нее подосадовала
и тогда же уничтожила. Когда оказалось, что ничего не могло втолковать доброго
господина, от которого зависело дело, он писал мне (между прочим)?
"Раз вы не могли ничего добиться, вы, хорошенькая женщина, то что уж
делать мне ведь я даже и некрасивый малый... Все, что могу посоветовать, это
снова обратиться к посредничеству..."
Меня это огорчило, и я разорвала эту записку. Больше мы не переписывались
и виделись уже очень редко, кроме визита единственного им с женою Прасковье
Александровне. Этой последней вздумалось состроить partie fine [ увеселительная
поездка ], и мы обедали вместе все у Дюме, а угощал нас Александр Сергеевич и ее
сын Алексей Николаевич Вульф. Пушкин бы
...Поділитися у соцмережах
