Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...амфиловна
ворчунья ужасная. Бывало, беседуем мы все до поздней ночи Пушкину и захочется
яблок; вот и пойдем мы просить Акулину Памфиловну: "принеси да принеси моченых
яблок", а та и разворчится. Вот Пушкин раз и говорит ей шутя: "Акулина
Памфиловна, полноте, не сердитесь! завтра же вас произведу в попадьи". И точно,
под именем ее чуть ли не в "Капитанской дочке" и вывел попадью; а в мою
честь, если хотите знать, названа сама героиня этой повести... Был у нас
буфетчик Пимен Ильич и тот попал в повесть...
А как любил Пушкин наше Тригорское: в письмах его к нашей маменьке вы
найдете беспрестанные его воспоминания о Тригорском и постоянные сюда
стремления; я сама от него слышала, кажется, в 1835 году (да, так точно, приехал
он сюда дня на два всего пробыл 8-го и 9-го мая), приехал такой скучный,
утомленный. "Господи, говорит, как у вас тут хорошо! А там-то, там-то, в
Петербурге, какая тоска зачастую душит меня!" "..."
Осень и зиму 1825 года мы мирно жили у себя в Тригорском. Пушкин, по
обыкновению, бывал у нас почти каждый день, а если, бывало, заработается и
засидится у себя дома, так и мы к нему с матушкой ездили... О наших наездах,
впрочем, он сам вспоминает в своих стихотворениях.
Вот однажды, под вечер, зимой сидели мы все в зале, чуть ли не за чаем.
Пушкин стоял у этой самой печки. Вдруг матушке докладывают, что приехал Арсений.
У нас был, извольте видеть, человек Арсений повар. Обыкновенно, каждую зиму
посылали мы его с яблоками в Петербург; там эти яблоки и разную деревенскую
провизию Арсений продавал и на вырученные деньги покупал сахар, чай, вино и т.
п. нужные для деревни запасы. На этот раз он явился назад совершенно неожиданно:
яблоки продал и деньги привез, ничего на них не купив. Оказалось, что он в
переполохе, приехал даже на почтовых. Что за оказия! Стали расспрашивать
Арсений рассказал, что в Петербурге бунт, что он страшно перепугался, всюду
разъезды и караулы, насилу выбрался за заставу, нанял почтовых и поспешил в
деревню.
Пушкин, услыша рассказ Арсения, страшно побледнел. В этот вечер он был
очень скучен, говорил кое-что о существовании тайного общества, но что именно
не помню.
На другой день слышим, Пушкин быстро собрался в дорогу и поехал; но,
доехав до погоста Врева, вернулся назад. Гораздо позднее мы узнали, что он
отправился было в Петербург, но на пути заяц три раза перебегал ему дорогу, а
при самом выезде из Михайловского Пушкину попалось навстречу духовное лицо. И
кучер, и сам барин сочли это дурным предзнаменованием, Пушкин отложил свою
поездку в Петербург, а между тем подоспело известие о начавшихся в столице
арестах, что окончательно отбило в нем желание ехать туда.
Кстати, брат Пушкина, Лев, как рассказывал потом отец его, в день ареста
Рылеева поехал к нему; отец, случайно узнал об этом, стал усердно молиться,
страшась, чтобы сын его также не был бы взят: и что ж, Льва Пушкина понесли
лошади, он очутился на Смоленском, и когда добрался к Рылееву тот был уже
арестован, и квартира его запечатана. "..."
1-го или 2 сентября 1826 года Пушкин был у нас; погода стояла прекрасная,
мы долго гуляли; Пушкин был особенно весел. Часу в 11-м вечера сестры и я
проводили Александра Сергеевича по дороге в Михайловское... Вдруг рано на
рассвете является к нам Арина Родионовна, няня Пушкина... Это была старушка
чрезвычайно почтенная лицом полная, вся седая, страстно любившая своего
питомца, но с одним грешком любила выпить... Бывала она у нас Тригорском
часто, и впоследствии у нас же составляла те письма, которые она посылала своему
питомцу.
На этот раз она прибежала вся запыхавшись; седые волосы ее беспорядочными
космами спадали на лицо и плечи; бедная няня плакала навзрыд. Из расспросов ее
оказалось, что вчера вечером, незадолго до прихода Александра Сергеевича, в
Михайловское прискакал какой-то не то офицер, не то солдат (впоследствии
оказалось фельдъегерь). Он объявил Пушкину повеление немедленно ехать вместе с
ним в Москву. Пушкин успел только взять деньги, накинуть шинель, и через полчаса
его уже не было. "Что ж, взял этот офицер какие-нибудь бумаги с собой?"
спрашивали мы няню. "Нет, родные, никаких бумаг не взял, и ничего в доме не
ворошил; после только я сама кой-что поуничтожила". "Что такое?" "Да сыр
этот проклятый, что Александр Сергеевич кушать любил, а я так терпеть его не
могу, и дух-то от него, от сыра-то этого немецкого, такой скверный". "..."
Сквер перед домом во время Пушкина тщательно поддерживался, точно так же
не совершенно был запущен тенистый небольшой сад; в нем были цветники... Все это
поддерживалось потому, что не только Александр Сергеевич, но и его родители с
остальными членами семьи почти каждое лето сюда приезжали Пушкин, когда
женился, также приезжал сюда, и, наконец, по его кончине, вдова Пушкина также
приезжала сюда гостить раза четыре с детьми.
Но когда Наталья Николаевна (Пушкина) вышла вторично замуж дом, сад и
вообще село было заброшено, и в течение восемнадцати лет все это глохло, гнило,
рушилось. Время от времени заглядывали в Михайловское почитатели Пушкина,
осматривали полуразвалившийся домик и слушали басни старосты, который не только
не служил при Александре Сергеевиче, но даже не видал его, потому что староста
этот был из крепостных Ланского и прислан сюда Натальей Николаевной уже по
вторичном выходе ее замуж... Все это не мешало старосте пускаться в россказни о
Пушкине с посетителями Михайловского. "..."
Наконец, в последние годы исчез и дом поэта: его продали за бесценок на
своз, а вместо него выстроен новый, крайне безвкусный домишко совершенно по
иному плану, нежели как был расположен прежний домик. Этот новый дом я и видетьто
не хочу, так мне досадно, что не сбережен, как бы везде это сделали за
границей, не сбережен домик великого поэта.
А. Н. ВУЛЬФ
РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ, ЗАПИСАННЫЕ М. И. СЕМЕВСКИМ
Известно, что Пушкин был очень суеверен. Он сам мне не раз рассказывал
факт, с полною верой в его непогрешимость и рассказ этот в одном из вариантов
попал в печать. Я расскажу так, как слышал от самого Пушкина: в 1817 или 1818
году, то есть вскоре по выпуске из Лицея, Пушкин встретился с одним из своих
приятелей, капитаном л.-гв. Измайловского полка (забыл его фамилию). Капитан
пригласил поэта зайти к знаменитой в то время в Петербурге какой-то гадальщице:
барыня эта мастерски предсказывала по линиям на ладонях к ней приходящих лиц.
Поглядела она руку Пушкина и заметила, что у того черты, образующие фигуру,
известную в хиромантии под именем стола, обыкновенно сходящиеся к одной стороне
ладони, у Пушкина оказались совершенно друг другу параллельными... Ворожея
внимательно и долго их рассматривала и наконец объявила, что владелец этой
ладони умрет насильственной смертью, его убьет из-за женщины белокурый молодой
мужчина... Взглянув затем на ладонь капитана ворожея с ужасом объявила, что
офицер также погибнет насильственной смертью, но погибнет гораздо ранее против
его приятеля: быть может, на днях...
Молодые люди вышли смущенные... На другой день Пушкин узнал, что капитан
убит утром в казармах, одним солдатом. Был ли солдат пьян или приведен был в
бешенство каким-нибудь взысканием, сделанным ему капитаном, как бы то ни было,
но солдат схватил ружье и штыком заколол своего ротного командира... Столь
скорое осуществление одного предсказания ворожеи так подействовало на Пушкина,
что тот еще осенью 1835 года, едучи со мной из Петербурга в деревню, вспоминал
об этом эпизоде своей молодости и говорил, что ждет и над собой исполнения
пророчества колдуньи.
Одевался Пушкин хотя, по-видимому, и небрежно, подражая и в этом, как во
многом другом, прототипу своему Байрону, но эта небрежность была кажущаяся:
Пушкин относительно туалета был весьма щепетилен. Например, мне кто-то говорил
или я где-то читал, будто Пушкин, живя в деревне, ходил все в русском платье.
Совершеннейший вздор: Пушкин не изменял обыкновенному светскому костюму. Всего
только раз, заметьте себе раз, во все пребывание в деревне, и именно в девятую
пятницу после пасхи, Пушкин вышел на святогорскую ярмарку в русской красной
рубахе, подпоясанный ремнем, с палкой и в корневой шляпе, привезенной им еще из
Одессы. Весь новоржевский beau monde, съезжавшийся на эту ярмарку (она бывает
весной) закупать чай, сахар, вино, увидя Пушкина в таком костюме, весьма был
этим скандализован. "..."
Вы, вероятно, знаете, Байрон так метко стрелял, что на расстоянии 25-ти
шагов утыкивал всю розу пулями. Пушкин, по крайней мере, в те годы, когда жил
здесь, в деревне, решительно был помешан на Байроне; он его изучал самым
старательным образом и даже старался усвоить себе многие привычки Байрона.
Пушкин, например, говаривал, что он ужасно сожалеет, что не одарен физическою
силой, чтоб делать, например, такие подвиги, как английский поэт, который, как
известно, переплывал Геллеспонт... А чтобы сравняться с Байроном в меткости
стрельбы, Пушкин вместе со мной сажал пули в звезду.
Между прочим, надо и то сказать, что Пушкин готовился одно время
стреляться с известным, так называемым американцем Толстым... Где-то в Москве
Пушкин встретился с Толстым за карточным столом. Была игра. Толстой передернул.
Пушкин заметил ему это. "Да, я сам это знаю, отвечал ему Толстой, но не
люблю, чтобы мне это замечали". Вследствие этого Пушкин намеревался стреляться с
Толстым и вот, готовясь к этой дуэли, упражнялся со мною в стрельбе.
Сестра моя Euphrosine, бывало, заваривает всем нам после обеда жженку:
сестра прекрасно ее варила, да и Пушкин, ее всегдашний и пламенный обожатель,
любил, чтобы она заваривала жженку... и вот мы из этих самых звонких бокалов, о
которых вы найдете немало упоминаний в посланиях ко мне Языкова, сидим,
беседуем да распиваем пунш. И что за речи несмолкаемые, что за звонкий смех, что
за дивные стихи то того, то другого поэта сопровождали нашу дружескую пирушку!
Языков был, как известно, страшно застенчив, но и тот, бывало, разгорячится
куда пропадет застенчивость и что за стихи, именно Языковские стихи , говорил
он, то за "чашей пунша", то у ног той же Евпраксии Николаевны. "..."
К этому же времени относится одна наша с Пушкиным затея. Пушкин, не
надеясь получить в скором времени право свободного выезда с места своего
заточения, измышлял различные проекты, как бы получить свободу. Между прочим,
предложил я ему такой проект: я выхлопочу себе заграничный паспорт и Пушкина, в
роли своего крепостного слуги, увезу с собой за границу. Дошло ли бы у нас дело
до исполнения этого юношеского проекта, не знаю; я думаю, что все кончилось бы
на словах; к счастию, судьбе угодно было устроить Пушкина так, что в сентябре
1826 года он получил, и притом совершенно оригинально, вожделенную свободу.
Во время пребывания своего в ссылке, в деревне, Пушкин под надзором
игумена Святогорского монастыря не был и только угощал его по праздникам... От
игумена Святогорского монастыря Пушкин позаимствовал поговорки, вставленные в
"Бориса Годунова", именно в ту сцену, которая происходит в корчме на границе:
Наш Фома,
Пьет до дна,
Выпьет да поворотит,
Да в донушко поколотит... и т. д.
В первых изданиях "Бориса Годунова" эти поговорки выброшены.
Языков в своем известном послании говорит, что из Михайловского в
Тригорское
На вороном аргамаке,
Заморской шляпою покрытый,
Вольтер, и Гете, и Расин,
Являлся Пушкин знаменитый...
Но, увы! в прозе действительности Пушкин восседал не на вороном аргамаке,
а на старой кляче.
Перед дуэлью Пушкин не искал смерти; напротив, надеясь застрелить Дантеса,
поэт располагал поплатиться за это лишь новою ссылкою в Михайловское, куда
возьмет и жену, и там-то, на свободе предполагал заняться составлением истории
Петра Великого.
Пушкин "..." до такой степени верил в зловещее пророчество ворожеи, что
когда, впоследствии, готовясь к дуэли с известным американцем гр. Толстым,
стрелял вместе со мною в цель, то не раз повторял: "Этот меня не убьет, а убьет
белокурый, так колдунья пророчила", и точно, Дантес был белокур .
С. П. ШЕВЫРЕВ
РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ
Пушкин родился в Москве. Отец его, Сергей Львович, человек ограниченного
ума, больше любивший светскую жизнь, подобно брату своему поэту Василию Львовичу
(имевшему свой дом на Басманной и славившемуся отличным поваром Власом, которого
он называл Blaise; этот умер в Охотном ряду в последнюю холеру), не мог внушить
большой привязанности к себе в сыне своем. Гораздо больше могла иметь влияния на
последнего мать Надежда Осиповна, женщина, отличающаяся умом. Из других членов
семейства есть еще брат нашего поэта, Лев Сергеевич, который теперь служит в
Одессе при карантине, добрый малый, чрезвычайно похожий лицом на покойного
поэта, и сестра, Ольга Сергеевна, к которой Пушкин питал особенную
привязанность; она за Павлищевым, что служит в Варшаве и несколько занимается
литературой. Пушкины постоянно жили в Москве, но на лето уезжали в деревню
Захарьино, верстах в сорока от Москвы, принадлежавшую родственникам Надежды
Осиповны. Это сельцо теперь принадлежит помещице Орловой. Здесь Пушкин проводил
свое первое детство, до 1811 года. Старый дом, где они жили, срыт; уцелел
флигель. Местоположение хорошее. Указывают несколько берез и на некоторых
вырезанные надписи, сделанные, по словам теперешнего владельца Орлова, самим
будто Пушкиным, но это, должно "быть", выдумка, потому что большая часть
надписей явно новые. Особенно заметите следует, что деревня была богатая: в ней
раздавались русские песни, устраивались праздники, хороводы, и, стало быть,
Пушкин имел возможность принять народны о впечатления. В селе до сих пор живет
женщина Марья, дочь знаменитой няни Пушкина, выданная за здешнего крестьянина.
Эта Марья с особенным чувством вспоминает о Пушкине, рассказывает об его
доброте, подарках ей, когда она прихаживала к нему в Москве, и, между прочим, об
одном замечательном обстоятельстве. Перед женитьбой Пушкин приехал в деревню,
которая уже была перепродана, на тройке, быстро обежал всю местность и,
кончивши, заметил Марье, что все теперь здесь идет не по-прежнему. Ему, может
быть, хотелось возобновить пред решительным
делом жизни впечатления детства. Более следов Пушкина нет в Захарьине. Деревня
эта не имеет церкви, и жители ходят в село Вяземы (кн. Голицына) в двух верстах;
здесь положен брат Пушкина, родившийся 1802 года, умерший в 1807 году. Пушкин
ездил сюда к обедне. Село Вяземы, которое Пушкин в детстве, без сомнения, часто
посещал, принадлежало Годунову; там доселе пруды, ему приписываемые; старая
церковь тоже с воспоминаниями о Годунове; стало быть, в детстве Пушкин мог
слышать о Годунове.
Лицей был заведение совершенно на западный лад; здесь получались
иностранные журналы для воспитанников, которые в играх своих устраивали между
собою палаты, спорили, говорили речи, издавали между собою журналы и пр.; вообще
свободы было очень много. Лицейский анекдот: император Александр, ходя по
классам, спросил: "Кто здесь первый?" "Здесь нет, ваше императорское
величество, первых; все вторые", отвечал Пушкин.
Когда вышел его "Руслан и Людмила", за разные вольные стихи, особенно за
"Оду на свободу", император Александр решился отправить его в Соловки. Здесь
спас его Петр Яковлевич Чаадаев. Он отправился к Карамзиным, упросил жену
Карамзина, чтоб она допустила в кабинет мужа (который за своею "Историей" по
утрам никого, даже жену, не принимал), рассказал Карамзину положение дела, и тот
тотчас отправился к Марии Федоровне, к которой имел свободный доступ, и у нее
исходатайствовал, чтобы Пушкина послали на юг. За этот поступок Пушкин
благодарил Чаадаева одним стихотворением в четвертом томе "К Чву". Еще в
Петербурге был начат "Евгений Онегин". После позволено было ему жить в деревне,
где много было написано.
Во время коронации государь послал за ним нарочного курьера (обо всем этом
сам Пушкин рассказывал) везти его немедленно в Москву. Пушкин перед тем писал
какое-то сочинение в возмутительном духе, и теперь, воображая, что его везут не
на добро, дорогою обдумывал далее это сочинение; а между тем известно, какой
прием сделал ему великодушный император. Тотчас после этого Пушкин уничтожил
свое возмутительное сочинение и более не поминал об нем.
Москва приняла его с восторгом. Везде его носили на руках; он жил вместе с
приятелем своим Соболевским на Собачьей площадке, в теперешнем доме Левенталя;
Соболевского звал он Калибаном, Фальстафом, животным. Насмешки и презрение к
Полевым, особенно к Ксенофонту, за его "Михаила Васильевича Ломоносова". Здесь и
182"6" году читал он своего "Бориса Годунова". Вообще читал он чрезвычайно
хорошо. Утро, когда он читал наизусть своего "Нулина" Шевыреву у Веневитиновых.
На бале у последних (Веневитиновы жили на Мясницкой, почти против церкви Евпла,
в угловом доме) Пушкин пожелал познакомиться с Шевыревым. Веневитинов представил
Шевырева ему; Пушкин стал хвалить ему только тогда напечатанное его
стихотворение "Я есмь" и даже сам наизусть повторил ему несколько стихов, что
было самым дорогим орденом для молодого Шевырева. После он постоянно оказывал
ему знаки своего расположения.
В Москве объявил он свое живое сочувствие тогдашним молодым литераторам, в
которых особенно привлекала его новая художественная теория Шеллинга, и под
влиянием последней, проповедовавшей освобождение искусства, были написаны стихи
"Чернь". Сблизившись с этими молодыми писателями, Пушкин принял деятельное
участие в "Московском вестнике", который явился как противодействие "Телеграфу",
которого Пушкин не терпел и в котором, несмотря на заискивание издателя, не
поместил ни одной пьесы. Пушкин любил очень играть в карты; между прочим, он
употребил в уплату карточного долга тысячу рублей, которые заплатил ему
"Московский вестник" за год его участия в нем.
Пушкин очень часто читал по домам своего "Бориса Годунова" и тем повредил
отчасти его успеху при напечатают. Москва неблагородно поступила с ним: после
неумеренных похвал и лестных приемов охладели к нему, начали даже клеветать на
него, взводить на него обвинения в ласкательстве и наушничестве и шпионстве
перед государем. Это и было причиной того, что "он" оставил Москву. Император,
прочитав "Бориса Годунова", советовал ему издавать его как роман, чтобы вышло
нечто вроде романов В. Скотта. Таким советом воспользовался Загоскин в "Юрии
Милославском". Пушкин сам говорил, что намерен писать еще "Лжедимитрия" и
"Василия Шуйского", как продолжение "Годунова", и еще нечто взять из
междуцарствия: это было бы в роде Шекспировских хроник. Шекспира (или равно Гете
и Шиллера) он не читал в подлиннике, а во французском старом переводе,
поправленном Гизо, но понимал его гениально. По-английски выучился он гораздо
позже, в С.-Петербурге, и читал Вордсворта.
Пушкин просился за границу, но государь не пустил его, боялся его пылкой
натуры, вообще же с ним был чрезвычайно обходителен.
В обращении Пушкин был добродушен, неизменен к своих чувствах к людям:
часто в светских отношениях не смел отказаться от приглашения к какому-нибудь
балу, а между тем эти светские отношения нанесли ему много горя, были причиною
его смерти. Восприимчивость "его" была такова, что стоило ему что-либо прочесть,
чтобы навсегда помнить. Знав русскую историю до малых подробностей, любил об ней
говорить и спорить с Погодиным и ценил драмы последнего именно за их
историческую важность.
Особенная страсть Пушкина была поощрять и хвалить труды своих близких
друзей. Про Баратынского стихи при нем нельзя было и говорить ничего дурного; он
сердился на Шевырева за то, что тот раз, разбирая стихи Баратынского, дурно
отозвался об некоторых из них. Он досадовал на московских литераторов за то, что
они разбранили "Андромаху" Катенина, хотя эта "Андромаха" довольно была плохая
вещь. Катенин, старший товарищ его по Лицею, имел огромное влияние на Пушкина;
последний принял у него все приемы, всю быстроту своих движений; смотря на
Катенина, можно было беспрестанно воспоминать Пушкина. Катенин был человек очень
умный, знал в совершенстве много языков и владел особенным уменьем читать стихи,
так что его собственные дурные стихи из уст его казались хорошими. Будучи
откровенен с друзьями своими, не скрывая своих литературных трудов и планов,
радушно сообщая о своих занятиях людям, известно интересующимся поэзией, он
терпеть не мог, когда с ним говорили об стихах его и просили что-нибудь прочесть
в большом свете. У княгини Зинаиды Волконской бывали литературные собрания
понедельные. На одном из них пристали к Пушкину с просьбою, чтобы прочесть. В
досаде он прочел "Поэт и Чернь" и, кончив, с сердцем сказал: "В другой раз не
станут просить".
Когда Шевырев, уезжая за границу в 1829 году, был в Петербурге, Пушкин
предложил ему несколько своих стихотворений, в том числе "Утопленник" и перевод
из "Валленрода", говоря, что он дарит их ему и советует издать в особом
альманахе, но за отъездом тот передал их Погодину.
После сего раз Шевырев видел Пушкина весною 1836 года; он останавливался у
Нащокина, в Дегтярном переулке. В это посещение он сообщил Шевыреву, что
занимается "Словом о полку Игореве", и сказал между прочим свое объяснение
первых слов. Последнее свидание было в доме Шевырева; за ужином он превосходно
читал русские песни. Вообще это был удивительный чтец: вдохновение так пленяло
его, что за чтением "Бориса Годунова" он показался Шевыреву красавцем.
Н. М. СМИРНОВ
ИЗ "ПАМЯТНЫХ ЗАПИСОК"
Пушкин (первого выпуска Царскосельского лицея) хотя в юности учился
небрежно и посему в выпуске не попал в число первых учеников, но умел приобрести
впоследствии обширные познания в литературе и истории. Он читал очень много и,
одаренный необыкновенною памятью, сохранял все сокровища, собранные им в книгах;
особенно хорошо изучил он российскую историю и из оной всю эпоху с начала
царствования Петра Великого до наших времен. Его голова была наполнена
характеристическими анекдотами всех знаменитых лиц последнего столетия, и он
любил их рассказывать. Государь ему поручил написать Историю Петра Великого,
который был идолом Пушкина. Он этим делом занялся с любовью, но не хотел начать
писать прежде, чем соберет все нужные материалы, и для достижения сего читал
все, что было напечатано о сем государе, и рылся во всех архивах. Многие
сомневались, чтоб он был в состоянии написать столь серьезное сочинение, чтоб у
пего достало на то терпения. Зная коротко Пушкина (и мое мнение разделено
Жуковским, Вяземским, Плетневым), я уверен, что он вполне удовлетворил бы
строгим ожиданиям публики; ибо под личиною иногда ветрености и всегда светского
человека он имел высокий, проницательный ум, чистый взгляд, необыкновенную
сметливость, память, не теряющую из виду малейших обстоятельств в самых дальних
предметах, высоко-благородную душу, большие познания в истории, словом, все
качества, нужные для историографа, к которым он присоединял еще свой
блистательный талант как писатель. Нельзя также сомневаться, чтоб у него
недостало терпения для окончания столь важного сочинения, ибо он имел в важных
случаях твердую волю; и благоговение, которое он имел к Петру I, вооружало его
нужным терпением. Он сие доказал трудами своими в собирании справок, долгим
изучением своего предмета, и в глазах знающих коротко Пушкина медленность его в
начатии писать историю великого государя служила доказательством его твердого
намерения посвятить ей все силы своего ума, всю жизнь свою. Другие судили иначе,
ибо его не знали. Хотя он был известнейшим лицом в
России, хотя знаменитость его дошла до самых глухих и дальних мест России, по
весьма немногие его знали коротко и могли вполне оценить высокие качества его
ума, его сердца и души. Любя свет, любя игру, любя приятельские беседы, Пушкин
часто являлся человеком легкомысленным, ветреным и давал повод судить о нем
ложно. Быв самого снисходительного права, он легко вступал со всеми на
приятельскую ногу, и эта светская дружба, соединенная с откровенным обращением,
позволяла многим думать, что они с Пушкиным друзья и что они коротко знают его
мысли, чувства, мнения и способности. Эти-то мнимые друзья и распространили
многие ложные мысли о нем и представили его легкомысленным и неспособным для
трудов, требующих большого постоянства. Как мало знали они Пушкина, какое бедное
понятие имели о нем, невзирая на то, что оценяли весь гений его как поэта! Кто
был ближе к нему, кто пользовался его совершенным довернем, кому доступны были
тайные струны его души, те уважали в Пушкине человека столько же, как и поэта,
те открывали в нем ежедневно сокровища неистощимые и недоступные пониманию толпы
так называемых его приятелей.
Трудно описать блестящие качества, которые соединялись в Пушкине и сделали
из него столь замечательное лицо. Его гений известен; но что, может быть,
неизвестно будет потомству, это то, что Пушкин с самой юности до гроба находился
вечно в неприятном или стесненном положении, которое убило бы все мысли в
человеке с менее твердым характером. Сосланный в псковскую деревню за
сатирические стихи, он имел там развлечением старую няню, коня и бильярд, на
котором играл один тупым кием. Его дни тянулись однообразно и бесцветно. Встав
поутру, погружался он в холодную ванну и брал книгу или перо; потом садился на
коня и скакал несколько верст, слезая, уставший ложился в постель и брал снова
книги и перо; в минуты грусти перекатывал шары на бильярде или призывал старую
няню рассказывать ему про старину, про Ганнибалов, потомков Арапа Петра
Великого, из фамилии которых происходила его мать. Так прошло несколько лет
юности Пушкина, и в эти дни скуки и душевной тоски он написал столько светлых
восторженных песен, в которых ни одно слово не высказало изменчиво его уныния.
Вдруг однажды ночью его будит испуганная няня и объявляет ему, что вновь
воцарившийся государь, находившийся в то время для коронации в Москве, прислал
за ним
...Поділитися у соцмережах
