Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...ечер проспал от венгерского
и на бал к австрийскому послу. У посла любезничал с Пушкиной, Огаревой,
Шереметьевой. Жуковский примечает во мне что-то не прежнее и странное, а я люблю
его едва ли не более прежнего. Ужин великолепен. Пробыл до 3-го часа утра.
23 генваря. Кончил переписку "Веймарского дня", прибавил письмо 15
англичан к Гете и ответ его в стихах и после обеда отдал и прочел бумагу
Вяземскому, а до обеда зашли ко мне Пушкин и Плетнев и читали ее и хвалили.
Пушкин хотел только выкинуть стихотворение Лобанова.
24 генваря, воскресенье. Кончил чтение Шатобрияна "Англинской
литературы". Сколько прекрасных страниц, гармонических и трогательных: но где
англинская литература? Везде он, а Мильтон резко выглядывает из-под Шатобриана.
У меня был Геккерн... К княгине Мещерской едва взошел, как повздорил опять с
княгиней Вяземской. Взбалмошная! Разговор с Пушкиной.
26 генваря. Я сидел до 4-го часа, перечитывая мои письма; успел только
прочесть Пушкину выписки из парижских бумаг.
27 генваря "..." Скарятин сказал мне о дуэле Пушкина с Геккерном; я
спросил у Карамзиной и побежал к княгине Мещерской: они уже знали. Я к Пушкину:
там нашел Жуковского, князя и княгиню Вяземских и раненного смертельно Пушкина,
Арндта, Спасского все отчаивались. Пробыл с ними до полуночи и опять к княгине
Мещерской. Там до двух и опять к Пушкину, где пробыл до 4-го утра. Государь
присылал Арндта с письмом, собственным карандашом; только показать ему: "Если
бог не велит нам свидеться на этом свете, то прими мое прощенье (которого Пушкин
просил у него себе и Данзасу) и совет умереть христьянски, исповедаться и
причаститься; а за жену и детей не беспокойся: они мои дети и я буду пещись о
них". Пушкин сложил руки и благодарил бога, сказав, чтобы Жуковский передал
государю его благодарность. Приезд его: мысль о жене и слова, ей сказанные;
"будь спокойна, ты ни в чем не виновата".
28 генваря. Луи справлялся: хуже. В 10 часов я уже был опять у Пушкина.
Опасность увеличилась. Страдания ночью и крики, коих не слыхала жена. Последний
разбудил ее, но ей сказали, что это на улице. Все описал сестрице и просил
Булгакова послать копию Аржевитинову... Был на похоронах у сына Греча; опять к
Пушкину, простился с ним. Он пожал мне два раза, взглянул и махнул тихо рукою.
Карамзину просил перекрестить его. Велгурскому сказал, что любит его. Жуковский
все тот же. Обедал у Путятиных. Потом опять к Пушкину и домой и к Пушкину: пил
чай у Карамзиных до 4-го часу.
29 генваря. День рождения Жуковского и смерти Пушкина. Мне прислали
сказать, что ему хуже да хуже. В 10-м часу я пошел к нему. Жуковский,
Велгурский, Вяземский ночевали там. Князь А. Н. Голицын призвал к себе:
рассказал ему о Пушкине и просил за Данзаса... Описал весь день и кончину
Пушкина в двух письмах для сестрицы.
В 2 3/4 пополудни поэта не стало: последние слова и последний вздох его.
Жуковский, Вяземский, сестра милосердия, Даль, Данзас, доктор закрыл ему глаза.
Обедал у графа Велгурского с Жуковским и князем Вяземским. Оттуда с
Вяземским к Бравуре, письмо и комеражи ее. На панихиду Пушкина в 8 часов вечера.
Оттуда домой и вечер у Карамзиных... О вчерашней встрече моей с отцом Геккерна.
Барант у Пушкина.
30 генваря. День ангела Жуковского. У меня Татаринов, писал к Ивану
Семеновичу и приложил "1812 г." Глинки и "Прибавления к Инвалиду", в письме
стихотворение Пушкина о море. Писал и к сестрице и к Булгакову о вчерашнем дне.
О пенсии Пушкиной, о детях. В 11 часов панихида. Письмо Пушкина к Геккерну. Был
у Даршиака, читал все письма его к Пушкину и Пушкина к нему и к англичанину о
секундантах. Поведение Пушкина на поле или на снегу битвы назвал он " parfait
" [безукоризненно]. Но слова его о возобновлении дуэля по воздоровлении отняли у
Даршиака возможность примирить их... Не был на панихиде по нездоровью, не поехал
на бал к князю Голицыну но причине кончины Пушкина. Вечер у Карамзиных.
31 генваря. Воскресенье. Зашел к Пушкину. Первые слова, кои поразили
меня в чтении псалтыря: "Правду твою не скрыв в сердце твоем". Конечно, то, что
Пушкин почитал правдою, то есть злобу свою и причины оной к антагонисту он не
скрыл, не угомонился в сердце своем и погиб. Обедня у князя Голицына. Блудова
болтовня. Оттуда к Сербиновичу. О бумагах, приписал о 14 тетрадях Броглио, опять
к Пушкину и к Даршиаку, где нашел Вяземского и Данзаса: о Пушкине! Знать наша
не знает славы русской, олицетворенной в Пушкине. Слова государя Жуковскому о
Пушкине и Карамзине: "Карамзин ангел". Пенсия, заплата долгов, 10 тысяч на
погребение, издание сочинений и пр. Обедал у Карамзиных. Спор о Геккерне и
Пушкине. Подозрения опять на князя Ивана Гагарина. После обеда на панихиду.
Оттуда пить чаи к княгине Мещерской и опять на вынос. В 12, то есть в полночь,
явились жандармы, полиция, шпионы всего 10 штук, а нас едва ли столько было!
Публику уже не впускали. В 1-м часу мы вывезли гроб в церковь Конюшенную,
пропели заупокой, и я возвратился тихо домой.
1 февраля... В 11 часов нашел я уже в церкви обедню, в 10 1/2
начавшуюся. Стечение народа, коего не впускали в церковь, по Мойке и на площади.
Послы со свитами и женами. Лицо Баранта: le seul russe [единственный русский]
вчера еще, но сегодня генералы и флигель-адъютанты. Блудов и Уваров: смерть
примиритель. Крылов. Князь Шаховской. Дамы-посольши и пр. Каратыгин, молодежь.
Жуковский. Мое чувство при пении. Мы снесли гроб в подвал. Тесновато. Оттуда к
вдове: там опять Жуковский. Письмо вдовы к государю: Жуковского, графа
Велгурского, графа Строганова просит в опекуны. Все описал сестрице и для других
и послал билеты "..." дописал письмо к брату и
2 февраля рано поутру послал его к Даршиаку о смерти Пушкина "..."
Жуковский приехал ко мне с известием, что государь назначает меня провожать тело
Пушкина до последнего жилища его. Мы толковали о прекрасном поступке государя в
отношении к Пушкину и к Карамзину. После него Федоров со стихами на день его
рождения, и опять Жуковский с письмом графа Бенкендорфа к графу Строганову, о
том, что вместо Данзаса назначен я, в качестве старого друга ( ancien ami ),
отдать ему последний долг. Я решился принять и переговорить о времени отъезда с
графом Строгановым. Поручил Федорову собрать сведения о Пскове. Пошел к графу
Строганову. Встретил Даршиака, который едет в 8 часов вечера, послал к нему еще
письмо к брату, в коем копия с писем гр. Бенкендорфа и с моего к графу
Строганову... Графа Строганова не застал, оставил карточку, встретил жену его:
она сказала, что будет граф в 4 часа дома; не застал князя Голицына ни дома, ни
у Муравьевой, ни во дворце. У князя Вяземского написал письмо к графу
Строганову, обедал у Путятиных и заказал отыскать кибитку. Встретил князя
Голицына, и в сенях у князя Кочубей прочел ему письмо и сказал слышанное: что не
в мундире положен, якобы по моему или князя Вяземского совету? Жуковский сказал
государю, что по желанию жены. Был в другой раз, до обеда у графа Строганова,
отдал письмо, и мы условились о дне отъезда. Государю угодно, чтобы завтра в
ночь. Я сказал, что поеду на свой счет и с особой подорожной.
Был у почт-директора: дадут почталиона... К Сербиновичу: условились о
бумагах. К Жуковскому: там Спасский прочел мне записку свою о последних минутах
Пушкина. Отзыв графа Б"енкендорфа?" Гречу о Пушкине. Стихи Лермонтова
прекрасные. Отсюда домой и к Татаринову и на панихиду; тут граф Строганов
представил мне жандарма: о подорожной и о крестьянских подставах. Куда еду еще
не знаю. Заколотили Пушкина в ящик. Вяземский положил с ним свою перчатку. Не
поехал к нему, для жены. У Карамзиных Федоров отдал мне книги и бумаги. О
Вяземском со мною: "он еще не мертвый"...
3 февраля "..." Опоздал на панихиду к Пушкину. Явились в полночь,
поставили на дроги, и
4 февраля, в 1-м часу утра или ночи, отправился за гробом Пушкина в
Псков; перед гробом и мною скакал жандармской капитан. Проехали Софию, в Гатчине
рисовались дворцы и шпиц протестантской церкви; в Луге или прежде пил чай. Тут
вошел в церковь. На станции перед Псковом встреча с камергером Яхонтовым,
который вез письмо Мордвинова к Пещурову, но не сказал мне о нем. Я поил его
чаем и обогнал его, приехал к 9-ти часам в Псков, прямо к губернатору на
вечеринку. Яхонтов скор и прислал письмо Мордвинова, которое губернатор начал
читать вслух, но дошел до высочайшего повеления о невстрече тихо, и показал
только мне, именно тому, кому казать не должно было: сцена хоть из комедии!
Напился чаю; мы вытребовали от архиерея (за 5 верст) предписание архимандриту в
Святогорском монастыре, от губернатора городничему в Остров и исправнику в
Опочковском уезде и в 1 час пополуночи
5 февраля отправились сперва в Остров, за 56 верст, оттуда за 50 верст
к Осиповой в Тригорское, где уже был в три часа пополудни. За нами прискакал
и гроб в 7-м часу вечера; почталиона оставил я на последней станции с моей
кибиткой. Осипова послала, по моей просьбе, мужиков рыть могилу; вскоре и мы
туда поехали с жандармом; зашли к архимандриту; он дал мне описание монастыря;
рыли могилу; между тем я осмотрел, хотя и ночью, церковь, ограду, здания.
Условились приехать на другой день и возвратились в Тригорское. Повстречали тело
на дороге, которое скакало в монастырь. Напились чаю; я уложил спать жандарма и
сам остался мыслить вслух о Пушкине с милыми хозяйками; читал альбум со стихами
Пушкина, Языкова и пр. Нашел Пушкина нигде не напечатанные. Дочь пленяла меня;
мы подружились. В 11 часов я лег спать. На другой день
6 февраля, в 6 часов утра, отправились мы я и жандарм!! опять в
монастырь, все еще рыли могилу; мы отслужили панихиду в церкви и вынесли на
плечах крестьян гроб в могилу немногие плакали. Я бросил горсть земли в
могилу; выронил несколько слез вспомнил о Сереже и возвратился в Тригорское.
Там предложили мне ехать в Михайловское, и я поехал с милой дочерью, несмотря на
желание и на убеждение жандарма не ездить, а спешить в обратный путь. Дорогой
Мария Ивановна объяснила мне Пушкина в деревенской жизни его, показывала
урочища, места... любимые сосны, два озера, покрытых снегом, и мы вошли в домик
поэта, где он прожил свою ссылку и написал лучшие стихи свои. Все пусто.
Дворник, жена его плакали. Я искал вещь, которую бы мог унести из дома; две
каменные вазы на печках оставил я для сирот. Спросил старого, исписанного пера:
мне принесли новое, неочищенное; насмотревшись, мы опять сели в кибитку-коляску
и, дружно разговаривая, возвратились в Тригорское. Отзавтракав, простились.
Хозяйка дала мне немецкий keepsake [альбом] на память; я обещал ей стихи
Лермонтова, "Онегина" и мой портрет. Мы нежно прощались, особливо с Марией
Ивановной, уселись в кибитку и на лошадях хозяйки по реке Великой менее нежели в
три часа достигли до 1-й станции. Заплатил за упадшую под гробом лошадь и
поехали далее. Остров. Здесь нагнал нас городничий; благодарил его и чиновника
и в 4 часу утра приехал во Псков.
М. В. ЮЗЕФОВИЧ
ПАМЯТИ ПУШКИНА
Немного уже осталось из живущих, которые знали Пушкина лично. Я принадлежу
к этим немногим. А так как и малейшее свидетельство очевидцев о великом человеке
дорого, то я считаю уместным передать о нем несколько из моих личных
воспоминаний. Много ушло из памяти подробностей, особенно из бесед наших с ним,
и я передам только то, что сохранилось в ней ясно и точно, за правду чего я могу
ручаться по совести. "..."
Пушкин еще отроком, в Лицее, попал в среду стоявшей в Царском Селе лейбгусарской
молодежи. Там были и философы, вроде Чаадаева, и эпикурейцы, вроде
Нащокина, и повесы, вроде Каверина. Все это были люди, блестящие не по одному
мундиру, разыгрывавшие роли, каждый по своему вкусу. В их кругу впечатлительный
юноша естественно делался тем, чем были они: с Чаадаевым мыслителем, с Нащокиным
искателем чувственных наслаждений, с Кавериным кутилою, опережая их, быть может,
во всем, соразмерно своей восприимчивой натуре, еще усиленной примесью
африканской крови. Но и тут гениальный юноша понимает уже суть дела, отделяет
шалости от порока и говорит Каверину в утешение,
Что шалости под легким покрывалом
И ум возвышенный и чувство можно скрыть.
В этом кругу он начал петь вино, любовь и свободу и допелся до ссылки,
или, вернее, до высылки из Петербурга, в атмосфере которого он, вероятно, погиб
бы гораздо ранее, как погиб в ней после. Эта высылка была для него несомненно
благодетельна, удалив его от столичной пустой и безалаберной жизни и дав ему
досуг и время войти в самого себя и довершить свое умственное и поэтическое
развитие. На юге он встретил семейство Раевских, замечательное по уму, и,
сблизившись с ним, ездил вместе в Крым и на Кавказ, где, под впечатлением новой
для него чудной природы, вышел на путь серьезного поэтического творчества. Тут
же он, кажется, испытал первую чистую любовь. Скоро и широко озарила его слава:
его стихотворения все знали наизусть, а рассказы о нем собирались с жадностью до
мелочей, и подвигам его повесничества рукоплескала молодежь. О шалостях его
составлялись даже легенды, и то, что забывалось бы о всяком другом, осталось за
Пушкиным до сего времени.
Но молодость проходит, и черты ее совершенно изменяются с возрастом,
физически и нравственно. Посмотрим же, чем был Пушкин в зрелом возрасте.
Я встретился с ним в 1829 году, когда ему было уже 30 лет, и при условиях,
очень благоприятных для сближения между людьми: на боевых полях Малой Азии, в
кругу близких ему и мне людей, под лагерною палаткой, где все живут нараспашку.
Хотя время, проведенное мною с ним, было непродолжительно, всего пять-шесть
недель, но зато все почти дни этих недель я с ним проводил неразлучно. Таким
образом я имел возможность узнать его хорошо и даже с ним сблизиться. Он жил с
упомянутым выше Николаем Николаевичем Раевским, а я жил с братом его Львом, бок
о бок с нашим двадцатисемилетним генералом, моим однолетком, при котором мы оба
были адъютантами, но не в адъютантских, а дружеских отношениях, начавшихся еще в
Персии.
Первое мое знакомство с Пушкиным было довольно оригинально. Я лежал в
пароксизме лихорадки, бившей меня по-азиатски; вдруг я слышу, что кто-то подошел
к палатке и спрашивает: дома ли? На этот вопрос Василий, слуга Льва Пушкина,
отвечает, открывая палатку: "Пожалуйте, Александр Сергеевич". При этом имени я
понял, что Пушкин, которого мы ждали, приехал. Я, разумеется, был очень рад
взглянуть на него, и, когда он вошел, я приподнялся на кровати и стал, со стуком
зубов, выражать сожаление, что лихорадка мешает мне принять его, как бы я желал,
в отсутствие его брата. Пушкин пустился, с своей стороны, в извинения и, по
выходе, стал выговаривать Василию, что он впустил его, ничего не сказавши о
больном. На это Василий отвечал очень серьезно: "Помилуйте, Александр Сергеевич,
ведь я знал, с каким нетерпением вас ожидал Михаил Владимирович и какое
удовольствие доставит ему ваше знакомство". После пароксизма я отправился к
Раевскому, где и познакомился с поэтом, подтвердив ему, что Василий был
совершенно прав.
Как теперь вижу его, живого, простого в обращении, хохотуна, очень
подвижного, даже вертлявого, с великолепными большими, чистыми и ясными глазами,
в которых, казалось, отражалось все прекрасное в природе, с белыми, блестящими
зубами, о которых он очень заботился, как Байрон. Он вовсе не был смугл, ни
черноволос, как уверяют некоторые, а был вполне белокож и с вьющимися волосами
каштанового цвета. В детстве он был совсем белокур, каким остался брат его Лев.
В его облике было что-то родное африканскому типу; но не было того, что
оправдывало бы его стих о самом себе:
Потомок негров безобразный.
Напротив того, черты лица были у него приятные, и общее выражение очень
симпатичное. Его портрет, работы Кипренского, похож безукоризненно. В одежде и
во всей его наружности была заметна светская заботливость о себе. Носил он и у
нас щегольской черный сюртук, с блестящим цилиндром на голове; а потому солдаты,
не зная, кто он такой, и видя его постоянно при Нижегородском драгунском полку,
которым командовал Раевский, принимали его за полкового священника и звали
драгунским батюшкой.
Он был чрезвычайно добр и сердечен. Надо было видеть нежное участие, какое
он оказывал донцу Сухорукову, умному, образованному и чрезвычайно скромному
литературному собрату, который имел несчастие возбудить против себя гонение
тогдашнего военного министра Чернышева, по подозрению в какой-то интриге, по
делу о преобразовании войска Донского. У него, между прочими преследованиями,
отняты были все выписки, относившиеся к истории Дона, собранные им в то время,
когда он рылся в архивах, по поручению Карамзина. Пушкин, узнав об этом, чуть не
плакал и все думал, как бы, по возвращении в Петербург, выхлопотать Сухорукову
эти документы. Но не таков был Чернышев: он в том же году доконал окончательно
свою жертву. Сухоруков состоял при главнокомандующем, который оценил его и взял
из фронта к себе. Этого было достаточно для злобы Чернышева, чтоб послать за ним
фельдъегеря, прибывшего в Тифлис ночью, взявшего его с постели и в ту же ночь
увезшего на Дон в станицу, без права выезда из нее. Фельдмаршал ничего не знал и
был, разумеется, сильно оскорблен таким поступком, но сделать ничего не мог в
пользу сосланного. Кстати, приведу здесь и другой у нас подвиг министра
Чернышева. Известно, что его сильно соблазнял майорат в двадцать тысяч душ,
следовавший по наследству графу Захару Григорьевичу Чернышеву, молодому
кавалергарду, попавшему в число декабристов. Захар Чернышев, как я знаю от него
самого, вовсе не заслуживал быть отнесенным к главному разряду виновных; но
конкурент на его майорат успел упрятать его в каторгу. С самого первого шага
генерал Чернышев, как видно, возымел уже вожделение к лакомому наследству и, в
заседании следственной комиссии, которой был членом, хотел публично заявить о
своем родстве с графом. Когда был приведен граф Захар к допросу, генерал
Чернышев встретил его громким возгласом: " Comment, cousin, vous кtes coupable
aussi ?" На это молодой человек, вспылив, отвечал тоже громко: " Coupable
peut-кtre, mais cousin jamais !" [Как, кузен, и вы тоже виновны? "..
." Быть может, виновен, но отнюдь не кузен.] Слова: coupable peut-etre, были
приняты за сознание, и непрошеный родственник настоял на его осуждении в
каторгу. Я привожу этот случай со слов самого Захара Григорьевича. Когда же сей
последний по окончании двухлетнего срока каторги был с поселения в Якутске
переведен на Кавказ, то министр Чернышев, опасаясь возможности его выслуги и
затем, быть может, его полного прощения, прибегнул к следующему средству: он
прислал к нам своего адъютанта, рыжего Бутурлина, чтоб поймать на чем-нибудь и
повредить настоящему наследнику майората. Бутурлина я знал по Московскому
университетскому пансиону, где он был нетерпим товарищами за наушничество
директору Антонскому, покровительством которого пользовался в особенности. По
приезде его к нам в лагерь я предупредил всех, кого следовало, чтоб были с ним
осторожны, и эта осторожность соблюдалась всеми, так что придраться было не к
чему. Но из Эрзерума Раевский, по неудовольствию с фельдмаршалом, отправился в
Тифлис с конвоем от Нижегородского драгунского полка. К нему напросился в конвой
и Захар Чернышев. Ловкому соглядатаю Бутурлину это было как раз на руку.
Проведав об отъезде Раевского и, конечно, о том, что с ним отправился и Захар
Чернышев, он, дав им уехать вперед, пустился за ними вдогонку и догнал их, как
бы нечаянно, на бивачном ночлеге, где застал Захара Чернышева и еще двух
разжалованных в одной палатке с своим генералом. Здесь он попросил позволения
продолжать путь вместе. Делать было нечего; выхода из ловушки не оставалось.
Государственные преступники продолжали есть и пить на одном с своим генералом
ковре. Данных для поручения Бутурлина было достаточно. По приезде в Тифлис он
тотчас же послал донос своему министру, и затем генерал Раевский, по высочайшему
повелению, за допущение таких отношений с государственными преступниками, был
арестован, с часовым у дверей; а всех декабристов приказано было раскассировать
по полкам, так чтобы не было их в одном полку более двух. Вероятно, в то же
время Бутурлин донес и о Сухорукове, к
ак о принятом фельдмаршалом в свое особенное покровительство. Но клад все-таки
не дался в руки искателю: государю было известно, что между графским родом
Чернышевых и Чернышевым-министром не было ничего общего. Чтоб отделаться от
назойливых притязаний временщика, государь "..." отдал майорат старшей сестре
Захара Чернышева, Кругликовой, присоединив к фамилии ее мужа и фамилию
Чернышевых, с графским титулом [когда рассказывали А. П. Ермолову, что Чернышевминистр
добивается графского Чернышевского майората, то Алексей Петрович
заметил: "Что же тут удивительного? Одежда жертвы всегда и везде составляла
собственность палача"].
Я рассказал этот вводный эпизод как любопытный материал для истории того
времени.
Возвращаюсь к Пушкину.
Во всех его речах и поступках не было уже и следа прежнего разнузданного
повесы. Он даже оказывался, к нашему сожалению, слишком воздержанным застольным
собутыльником. Он отстал уже окончательно от всех излишеств, а в больших грехах
покаялся торжественно:
... в уме, подавленном тоской,
Теснится тяжких дум избыток.
Воспоминание безмолвно предо мной
Свой длинный развивает свиток.
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю.
И этот вопль не был минутным порывом вдохновенного сознания. Нет, он был
выражением полного нравственного поворота. Я помню, как однажды один болтун,
думая, конечно, ему угодить, напомнил ему об одной его библейской поэме и стал
было читать из нее отрывок. Пушкин вспыхнул, на лице его выразилась такая боль,
что тот понял и замолчал. После Пушкин, коснувшись этой глупой выходки, говорил,
как он дорого бы дал, чтобы взять назад некоторые стихотворения, написанные им в
первой легкомысленной молодости. И ежели в нем еще иногда прорывались наружу
неумеренные страсти, то мировоззрение его изменилось уже вполне и бесповоротно.
Он был уже глубоко верующим человеком и одумавшимся гражданином, понявшим
требования русской жизни и отрешившимся от утопических иллюзий. К нравственным
требованиям он относился даже с пуританскою строгостью. В то время явилась в
свет книга, под заглавием, если не ошибаюсь: " Justine ou les liaisons
dangereuses " ["Жюстина, или Опасные связи"]. Книга эта была в ходу, но мне еще
не попадалась в руки, и я ее не читал. Вспомнив как-то о ней, я спросил Пушкина,
что это за книга. "Это, отвечал он, одно из замечательных произведений
развращенной французской фантазии. В ней самое отвратительное сладострастие
представлено до того увлекательно, что, читая ее, я чувствовал, что сам начинаю
увлекаться, и бросил книгу, не дочитавши. Советую и вам не читать ее". Я
послушался совета и никогда не брал этой книги в руки "...".
В своем тесном кругу бывали у пас с Пушкиным откровенные споры. Я был ярый
спорщик, он тоже. Раевский любил нас подзадоривать и стравливать. Однажды Пушкин
коснулся аристократического начала, как необходимого в развитии всех народов; я
же щеголял тогда демократизмом. Пушкин наконец с жаром воскликнул: "Я не
понимаю, как можно не гордиться своими историческими предками! Я горжусь тем,
что под выборною грамотой Михаила Федоровича есть пять подписей Пушкиных". Тут
Раевский очень смешным сарказмом обдал его, как ушатом воды, и спор наш
кончился. Уже после я узнал, по нескольким подобным случаям, об одной
замечательной черте в характере Пушкина: об его почти невероятной
чувствительности ко всякой насмешке, хотя бы самой невинной и даже пошлой.
Против насмешки он оказывался всегда почти безоружным и безответным. Ее
впечатление поражало его иногда так глубоко, что оно не сглаживалось в нем во
всю жизнь. Вот тому пример. В Одессе, в одно время с ним, жил Александр
Раевский, старший брат Николая. Он был тогда настоящим "демоном" Пушкина,
который изобразил его в известном стихотворении очень верно. Этот Раевский
действительно имел в себе что-то такое, что придавливало душу других. Сила его
обаяния заключалась в резком и язвительном отрицании:
Неистощимой клеветою
Он провиденье искушал;
Он звал прекрасное мечтою,
Он вдохновенье презирал;
Не верил он любви, свободе,
На жизнь насмешливо глядел
И ничего во всей природе
Благословить он не хотел!
Я испытал это обаяние на самом себе. Впоследствии, в более зрелых летах,
робость и почти страх к нему ослабели во мне, и я чувствовал себя с ним уже как
равный с равным. Пушкин, в Одессе, хаживал к нему обыкновенно по вечерам, имея
позволение тушить свечи, чтоб разговаривать с ним свободнее впотьмах. Однажды
Пушкин зашел к нему утром и прочел свое новое антологическое стихотворение,
начинавшееся так:
Подруга милая, я знаю, отчего
Ты с нынешней весной от наших игр отстала;
Я тайну сердца твоего
Давно, поверь мне, угадала:
Хромид в тебя влюблен и т. д.,
Раевский оставил его у себя обедать. К обеду явилось еще несколько лиц. За
обедом Раевский сообщил о новом произведении поэта, и все, разумеется, стали
просить прочесть его; по Раевский не дал читать Пушкину, сказав, что сам
прочтет, так как эти прекрасные стихи сразу врезались ему в память, и начал так:
Подруга милая, я знаю, отчего
Ты с нынешней весной от наших игр удрала,
Эта вздорная шутка невольно всех рассмешила, и ее было достаточно, чтоб
Пушкин во всю жизнь не решался напечатать вполне этого стихотворения, и оно
оставалось в печати урезанным, начиная со слов:
Хромид в тебя влюблен.
Оно появилось вполне только в посмертном издании.
Пушкин сам вспоминал со смехом некоторые случаи подчиненности своему
демону, до того уже комические, что мне даже казалось, что
...Поділитися у соцмережах
