Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...кобза два
инструмента их. Лошадиной меной там они не занимаются. Почти каждая деревня
Бессарабии нанимет постоянно двух или нескольких цыган-музыкантов для джоков
(хороводной пляски) по воскресеньям и во время свадеб. Почти каждый бояр также
содержит у себя несколько человек музыкантов. В дополнение вся почти дворня
каждого бояра состоит из одних цыган, повара и служанки из цыган. Служанки в
лучших домах ходят босиком, повара чернее вымазанных смолою чумаков, и если вы
сильно будете брезгливы, то не смотрите, как готовится обед в кухне, которая
похожа на отделение ада: это страшно! Их кормят одною мамалыгой или мукой
кукурузною, сваренною в котле густо, как саламата. Ком мамалыги вываливают на
грязный стол, разрезывают на части и раздают; кто опоздал взять свою часть, тот
имеет право голодать до вечера. По праздникам прибавляют к обеду их гнилой
бринзы (творог овечий). Зато не нужно мыть тарелок во время обедов боярских:
эти несчастные оближут их чисто-начисто. Я не говорю, чтоб это было так везде,
но так по большей части; по одному, по нескольким примерам я бы даже не упомянул
об этом, но это просто обычай в Бессарабии, в Молдавии и Валахии, во всяком
доме, где огромная дворня цыган составляет прислугу. Страсть к наружному
великолепию и вместе отвратительную неопрятность de la maison culinaire [ кухни
] невозможно достаточно сблизить в воображении.
Войдите в великолепный дом, который не стыдно было бы перенести на площадь
какой угодно из европейских столиц. Вы пройдете переднюю, полную арнаутов, перед
вами приподнимут полость сукна, составляющую занавеску дверей; пройдете часто
огромную залу, в которой можно сделать развод, перед вами вправо или влево
поднимут опять какую-нибудь красную суконную занавесь, и вы вступите в диванную;
тут застанете вы или хозяйку, разряженную по моде европейской, но сверх платья в
какой-нибудь кацавейке, фермеле , без рукавов, шитой золотом, или застанете
хозяина, про которого невольно скажете:
Он важен, важен, очень важен:
Усы в три дюйма, и седа
Его в два локтя борода,
Янтарь в аршин, чубук в пять сажен.
Он важен, важен, очень важен.
Вас сажают на диван; арнаут в какой-нибудь лиловой бархатной одежде, в
кованной из серебра позолоченной броне, в чалме из богатой турецкой шали,
перепоясанный также турецкою шалью, за поясом ятаган, на руку наброшен кисейный,
шитый золотом платок, которым он, раскуривая трубку, обтирает драгоценный
мундштук, подает вам чубук и ставит на пол под трубку медное блюдечко. В то же
время босая, неопрятная цыганочка, с всклокоченными волосами, подает на подносе
дульчец и воду в стакане. А потом опять пышный арнаут или нищая цыганка подносят
каву в крошечной фарфоровой чашечке без ручки, подле которой на подносе стоит
чашечка серебряная, в которую вставляется чашечка с кофе и подается вам.
Турецкий кофе, смолотый и стертый в пыль, сваренный крепко, подается без отстоя.
Между девами-цыганками, живущими в доме, можно найти Земферску, или
Земфиру, которую воспел Пушкин и которая, в свою очередь, поет молдавскую песню:
Арды ма, фрыджи ма,
На карбуне пуне ма!
(Жги меня, жарь меня, на уголья клади меня.)
Но посреди таборов нет Земфиры.
Я сказал уже, что я боялся не только говорить, но даже быть вместе с
Пушкиным; но странный случай свел нас. Заспорив однажды с кем-то, что фамилия
Таушев, произносящаяся у с краткою, должна и писаться правильно с краткою, ибо
письмо не должно изменять произношению, я доказывал, что должно ввести в
употребление у с краткою, и привел наобум следующие четыре стиха:
Жуковский, Батюшков и Пушкин
Парнаса русского певцы,
Пафнутьев, Таушев и Слепушкин
Шестого корпуса писцы.
Над у не должно быть краткой, и лишнее в стихе; должно сказать:
Пафнутьев, Таушев, Слепушкин,
кричали все. Я из себя выходил, доказывая, что если в произношении у
краткое, то и должно быть. В это время вошел Пушкин; ему объяснили спор; он
был против меня, и тщетно я уверял, что у в фамилии Таушев то же, что
краткое и , и что, следовательно, в стихе:
Пафнутьев, Таушев и Слепушкин
и необходимо. Ничто не помогло: Пушкин не хотел знать у с краткою.
Вскоре Пушкин, узнав, что я тоже пописываю стишки и сочиняю молдавскую
сказку в стихах, под заглавием "Янко-чабан" (пастух Янко), навестил меня и
просил, чтоб я прочитал ему что-нибудь из "Янка". Три песни этой нелепой поэмыбуффы
были уже написаны; зардевшись от головы до пяток, я не мог отказать поэту
и стал читать. Пушкин хохотал от души над некоторыми местами описаний моего
"Янка", великана и дурня, который, обрадовавшись, так рос, что вскоре не стало
места в хате отцу и матери и младенец, проломив ручонкой стену, вылупился из
хаты, как из яйца.
Через несколько дней я отправился из Кишинева и не видел уже Пушкина до
1831 года. Он посетил странника уже в Москве. "Я непременно буду писать о
"Страннике", сказал он мне. В последующие свидания он всегда напоминал мне об
этом намерении. Обстоятельства заставили его забыть об этом; но я дорого ценю
это намерение.
"Пора нам перестать говорить друг другу вы ", сказал он мне, когда я
просил его в собрании показать жену свою. И я в первый раз сказал ему: "Пушкин,
ты поэт, а жена твоя воплощенная поэзия". Это не была фраза обдуманная:
этими словами невольно только высказалось сознание умственной и земной красоты.
Теперь где тот, который так таинственно, так скрытно даже для меня пособил
развертываться силам остепенившегося странника ?..
А. Н. ВУЛЬФ
ИЗ "ДНЕВНИКА"
16 сентября "1827 г." Вчера обедал я у Пушкина в селе его матери,
недавно бывшем еще месте его ссылки, куда он недавно приехал из Петербурга с
намерением отдохнуть от рассеянной жизни столиц и чтобы писать на свободе
(другие уверяют, что он приехал оттого, что проигрался).
По шаткому крыльцу взошел я в ветхую хижину первенствующего поэта
русского. В молдаванской красной шапочке и халате увидел я его за рабочим его
столом, на коем были разбросаны все принадлежности уборного столика поклонника
моды; дружно также на нем лежали Montesquieu с "Bibliothиque de campagne" [
Монтескье и "Сельские чтения" ] и "Журналом Петра I", виден был также Alfieri [
Алфьери ], ежемесячники Карамзина и изъяснение снов, скрывшееся в полдюжине
альманахов; наконец, две тетради в черном сафьяне остановили мое внимание на
себе: мрачная их наружность заставила меня ожидать что-нибудь таинственного,
заключенного в них, особливо когда на большей из них я заметил полустертый
масонский треугольник. Естественно, что я думал видеть летописи какой-нибудь
ложи; но Пушкин, заметив внимание мое к этой книге, окончил все мои
предположения, сказав мне, что она была счетною книгой такого общества, а теперь
пишет он в ней стихи; в другой же книге показал он мне только что написанные
первые две главы романа в прозе, где главное лицо представляет его прадед
Ганнибал, сын Абиссинского эмира, похищенный турками, а из Константинополя
русским посланником присланный в подарок Петру I, который его сам воспитывал и
очень любил. Главная завязка этого романа будет как Пушкин говорит
неверность жены сего арапа, которая родила ему белого ребенка и за то была
посажена в монастырь. Вот историческая основа этого сочинения.
Мы пошли обедать, запивая рейнвейном швейцарский сыр; рассказывал мне
Пушкин, как государь цензирует его книги; он хотел мне показать "Годунова" с
собственноручными его величества поправками. Высокому цензору не понравились
шутки старого монаха с харчевницею. В "Стеньке Разине" не прошли стихи, где он
говорит воеводе Астраханскому, хотевшему у него взять соболью шубу: "Возьми с
плеч шубу, да чтобы не было шуму". Смешно рассказывал Пушкин, как в Москве
цензировали его "Графа Нулина": нашли, что неблагопристойно его сиятельство
видеть в халате! На вопрос сочинителя, как же одеть, предложили сюртук. Кофта
барыни показалась тоже соблазнительною: просили, чтобы он дал ей хотя салоп.
Говоря о недостатках нашего частного и общественного воспитания, Пушкин
сказал: "Я был в затруднении, когда Николай спросил мое мнение о сем предмете.
Мне бы легко было написать то, чего хотели, но не надобно же пропускать такого
случая, чтоб сделать добро. Однако я между прочим сказал, что должно подавить
частное воспитание. Несмотря на то, мне вымыли голову".
Играя на биллиарде, сказал Пушкин: "Удивляюсь, как мог Карамзин написать
так сухо первые части своей "Истории", говоря об Игоре, Святославе. Это
героический период нашей истории. Я непременно напишу историю Петра I, а
Александрову пером Курбского. Непременно должно описывать современные
происшествия, чтобы могли на нас ссылаться. Теперь уже можно писать и
царствование Николая, и об 14-м декабря".
11 12 сентября "1828 г.". Эти два дня не оставили после себя много
замечательного. Я видел Пушкина, который хочет ехать с матерью в Малинники, что
мне весьма неприятно, ибо оттого пострадает доброе имя и сестры, и матери, а
сестре и других ради причин это вредно "..."
4 и 5 октября ... Недавно, заходя к Пушкину, застал я его пишущим новую
поэму, взятую из Истории Малороссии: донос Кочубея на Мазепу и похищение
последним его дочери. Стихи, как всегда, прекрасные, а любовь молодой девушки
к 60-летнему старику и крестному отцу, Мазепе, и характер сего скрытного и
жестокого честолюбца превосходно описаны. Судя по началу, объем сего
произведения гораздо обширнее прежних его поэм. Картины все несравненно полнее
всех прежних: он истощает как бы свой предмет. Только описание нрава Мазепы мне
что-то знакомо; не знаю, я как будто читал прежде похожее: может быть, что это
от того, что он исторически верен, или я таким его воображал себе...
11 октября. Я почти целый день опять пробыл у барона. Пушкин уже пишет 3
песню своей поэмы, дошел до Полтавской Виктории...
13 октября. Я отвечал Языкову, потом был у Пушкина, который мне читал
почти уже конченную свою поэму. Она будет в 3 песнях и под названием "Полтавы",
потому что ни "Кочубеем", ни "Мазепой" ее назвать нельзя по частным причинам.
Казнь Кочубея очень хороша, раскаяние Мазепы в том, что он надеялся на Палладина
Карла XII, который умел только выигрывать сражения, тоже весьма истинна и хорошо
рассказана. Можно быть уверену, что Пушкин в этом роде Исторических повестей
успеет не менее, чем в прежних своих. Обедал я у его отца, возвратившегося из
Псковской губ., где я слышал много про Тригорское...
14 октября ... вечер провел с Дельвигом и Пушкиным. Говорили об том и
другом, а в особенности об Баратынском и Грибоедова комедии "Горе от ума", в
которой барон, несправедливо, не находит никакого достоинства...
18 "октября". Поутру я зашел к Анне Петровне и нашел там, как
обыкновенно, Софью. В это время к ней кто-то приехал, ей должно было уйти, но
она обещала возвратиться. Анна Петровна тоже уехала, и я остался чинить перья
для Софьи; она не обманула и скоро возвратилась. Таким образом мы были наедине,
исключая несносной девки, пришедшей качать ребенка. Я, как почти всегда в таких
случая, не знал, что говорить, она, кажется, не менее моего была в
замешательстве, и, видимо, мы не знали оба, с чего начать, вдруг явился тут
Пушкин. Я почти был рад такому помешательству. Он пошутил, поправил несколько
стихов, которые он отдает в "Северные цветы", и уехал. Мы начали говорить об
нем; она уверяла, что его только издали любит, а не вблизи; я удивлялся и
защищал его; наконец она, приняв одно общее мнение его об женщинах за упрек ей,
заплакала, говоря, что это ей тем больнее, что она его заслуживает...
2 "ноября" ... вечером принесли мне письма от матери и сестры, а в
последнем милую приписку от Пушкина, которая начинается желанием здравия
Тверского Ловеласа С.-Петербургскому Вальмону. Верно он был в весьма хорошем
расположении духа и, любезничая с тамошними красавицами, чтобы пошутить над
ними, писал ко мне, но и это очень меня порадовало...
6 февраля 1829 г.... В Крещение приехал к нам в Старицу Пушкин, "Слава
наших дней, поэт любимый небесами" как его приветствует костромской поэт гж.
Готовцева. Он принес в наше общество немного разнообразия. Его светский
блестящий ум очень приятен в обществе, особенно женском. С ним я заключил
оборонительный и наступательный союз против красавиц, от чего его и прозвали
сестры Мефистофелем, а меня Фаустом. Но Гретхен (Катенька Вельяшева), несмотря
ни на советы Мефистофеля, ни на волокитство Фауста, осталась холодною: все
старания были напрасны "..."
После праздников поехали все по деревням; я с Пушкиным, взяв по бутылке
шампанского, которые морозили, держана коленях, поехали к Павлу Ивановичу
"Вульфу". За обедом мы напоили Люнелем, привезенным Пушкиным из Москвы,
Фрициньку (гамбургскую красавицу, которую дядя привез из похода и после женился
на ней), немку из Риги, полугувернантку, полуслужанку, обрученную невесту его
управителя и молодую, довольно смешную, девочку, дочь прежнего берновского попа,
тоже жившую под покровительством Фридерики "...". В таких занятиях, в охоте и
поездках то в Берново, то к Петру Ивановичу "..." или в Павловское, где вчера мы
играли в вист, провел я еще с неделю до отъезда с Пушкиным в Петербург.
Сарыксой, 20 февраля. 16 января. Путешествие мое в Петербург с
Пушкиным было довольно приятно, довольно скоро и благополучно, исключая
некоторых прижимок от ямщиков: Мы понадеялись на честность их, не брали
подорожной, а этим они хотели пользоваться, чтобы взять с нас более "..." На
станциях, во время перепрягания лошадей, играли мы в шахматы, а дорогою говорили
про современные отечественные события, про литературу, про женщин, любовь и пр.
Пушкин говорит очень хорошо; пылкий проницательный ум обнимает быстро предметы;
но эти же самые качества причиною, что его суждения об вещах иногда поверхностны
и односторонни. Нравы людей, с которыми встречается, узнает он чрезвычайно
быстро; женщин же он знает как никто. Оттого, не пользуясь никакими наружными
преимуществами, всегда имеющими влияние на прекрасный пол, одним блестящим своим
умом он приобретает благосклонность оного. Пользовавшись всем
достопримечательным по дороге от Торжка до Петербурга, т. е. купив в Валдае
баранков (крендели небольшие) у дешевых красавиц, торгующих ими, в Вышнем
Волочке завтракали мы свежими сельдями, а на станции Яжелбицах ухою из
прекраснейших форелей, единственных почти в России; приехали мы на третий день
вечером в Петербург, прямо к Andrieu (где обедают все люди лучшего тона ).
Вкусный обед, нам еще более показавшийся таким после трехдневного путешествия, в
продолжение которого, несмотря на все, мы порядочно поели, запили мы каким-то,
не помню, новым родом шампанского (Bourgogne mousseux, которое одно только месяц
тому назад там пили, уже потеряло славу у его гастрономов). Я остановился у
Пушкина в Демутовой гостинице, где он всегда живет, несмотря на то что его
постоянное пребывание Петербург...
27 декабря "1829 г." Мать пишет, что в Тригорском она нашла все
хозяйство в большом беспорядке "..." Она также пишет, что Пушкин в Москве уже;
вот судьба завидная человека, который по своей прихоти так скоро может
переноситься с Арарата на берега Невы, а мы должны здесь томиться в нужде,
опасностях и скуке!!!
10 февраля "1830 г."... Дельвиги, кажется, не оставляют Петербург,
потому что барон, Пушкин и Сомов издают вместе "Литературные газеты". Хорошее
намерение, вкус и таланты издателей, известные публике, кажется, могут служить
порукою достоинства газеты. Посмотрим, исполнятся ли ожидания...
15 февраля. Пообедав вчера у Ушакова жирным гусем, мною застреленным,
пробудился я из вечерней дремоты приходом Дельво, который принес большой пук
писем. В нем нашлось и два ко мне: оба сестрины от октября, в одном же из них
приписка Пушкина, в то время бывшего у них в Старице проездом из Москвы в
Петербург. Как прошлого года в это же время писал он ко мне в Петербург о
тамошних красавицах, так и теперь, величая меня именем Ловласа, сообщает он
известия очень смешные об них, доказывающие, что он не переменяется с летами и
возвратился из Арзерума точно таким, каким и туда поехал, весьма циническим
волокитою.
Как Сомов дает нам ежегодно обзоры за литературу, так и я желал бы от него
каждую осень получать обзоры за нашими красавицами. Сестра в первом своем
письме сообщает печальное известие, что Кусовников оставляет Старицу, а с ним
все радости и надежды ее оставляют. Это мне была уже не новость. Во втором же
она пишет только о Пушкине, его волокитствах за Netty...
28 июня "1830 г."... Сестра сообщает мне любопытные новости, а именно
две свадьбы: брата Александра Яковлевича и Пушкина на Гончаровой ,
первостатейной московской красавице. Желаю ему быть счастливу, но не знаю,
возможно ли надеяться этого с его нравами и с его образом мыслей. Если круговая
порука есть в порядке вещей, то сколько ему, бедному, носить рогов, это тем
вероятнее, что первым его делом будет развратить свою жену. Желаю, чтобы я во
всем ошибся...
17 октября "1830 г." "Северные цветы на 1830 год" никак не могут
сравниться с вышедшими в 29, которые решительно лучше всех прежних, и стоят
наряду с предшественниками своими. Даже отделение поэзии, всегда и во всех
альманахах превосходящее прозу, весьма бедно. Отрывок из VII гл. "Онегина",
описание весны, довольно вяло; маленькие, альбомные его стишки, "Я вас любил..."
и т. п. не лучше, точно так же, как и эпиграммы его и Баратынского очень тупы...
30 декабря "1830 г." Сестра Анна пишет, что будто бы "Литературную
газету" запретили за стихи, о которых мне писала Анна Петровна. Пушкин все еще
не женился, а брат его Лев уверяет, что если Гончарова не выйдет замуж за
Александра Сергеевича, то будет его невестою...
28 марта "1831 г." Около Дубно. Сегодня Ушакова брат привез из Москвы
известие, что Пушкин наконец женился, и поклоны от тверских сестричек...
15 июня "1833 г." С большим удовольствием перечел и сегодня 8-ю и вместе
последнюю главу "Онегина", одну из лучших глав всего романа, который всегда
останется одним из блистательнейших произведений Пушкина, украшением нынешней
нашей литературы, довольно верною картиною нравов, а для меня лично источником
воспоминаний весьма приятных по большей части, потому что он не только почти
весь написан в моих глазах, но я даже был действующим лицом в описаниях
деревенской жизни Онегина, ибо она вся взята из пребывания Пушкина у нас, "в
губернии Псковской". Так я, дерптский студент, явился в виде геттингенского под
названием Ленского; любезные мои сестрицы суть образцы его деревенских барышень,
и чуть не Татьяна ли одна из них. Многие из мыслей, прежде чем я прочел в
"Онегине", были часто, в беседах с глаз на глаз с Пушкиным в Михайловском,
пересуждаемы между нами, а после я встречал их, как старых знакомых. Так в
глазах моих написал он и "Бориса Годунова" в 1825 году, а в 1828 читал мне
"Полтаву", которую он написал весьма скоро недели в три. Лето 1826 года,
которое провел я с Пушкиным и Языковым, будет всегда мне памятным, как одно из
прекраснейших...
18 февраля "1834" Село Малинники. ...На пути из Псковской губернии в сию
"в Тверскую) заезжал я на несколько дней в Петроград, чтобы в день именин Анны
Петровны навестить ее, и нашел у А. Пушкина, что нынче камер-юнкер, послание ко
мне, про существование коего мне и не снилось...
19 февраля. Понедельник "1834 г." ...Видел моего сожителя варшавского
Льва Пушкина, который помешался, кажется, на рифмоплетении; в этом занятии он
нашел себе достойного сподвижника в Соболевском, который, по возвращении своем
из чужих краев, стал сноснее, чем он был прежде. Я было и забыл заметить также,
что удостоился я лицезреть супругу Пушкина, о красоте коей молва далеко
разнеслась. Как всегда это случается, я нашел, что молва увеличила многое.
Самого же поэта я нашел мало изменившимся от супружества, но сильно негодующим
на царя за то, что он одел его в мундир, его, написавшего теперь повествование о
бунте Пугачева и несколько новых русских сказок. Он говорит, что возвращается к
оппозиции, но это едва ли не слишком поздно; к тому же ее у нас нет, разве
только в молодежи...
8-го декабря "1836 г ."...Пушкин справедливо говорил мне однажды, что
страсть к игре есть самая сильная из страстей...
21 марта "1842 г." В Малинниках ... Первым удовольствием для меня была
неожиданная встреча с Львом Пушкиным. На пути с Кавказа в Петербург, разумеется,
не на прямом, как он всегда странствует, заехал он к нам в Тригорское навестить
нас да взглянуть на могилы своей матери и брата, лежащих теперь под одним
камнем, гораздо ближе друг к другу после смерти, чем были в жизни. Обоих он не
видел перед смертью и, в 1835 году расставаясь с ними, никак не думал, что так
скоро в одной могиле заплачет над ними. Александр Сергеевич, отправляя его тогда
на Кавказ (он в то время взял на себя управление отцовского имения и уплачивал
долги Льва), говорил шутя, чтобы Лев сделал его наследником, потому что все
случаи смертности на его стороне; раз, что он едет в край, где чума, потом
горцы и, наконец, как военный и холостой человек, он может еще быть убитым на
дуэли. Вышло же наоборот: он женатый, отец семейства, знаменитый погиб
жертвою неприличного положения, в которое себя поставил ошибочным расчетом, а
этот под пулями черкесов беспечно пил кахетинское и так же мало потерпел от
одних, как от другого. Такова судьба наша, или, вернее сказать, так неизбежны
следствия поступков наших.
И. Д. ЯКУШКИН
ИЗ "ЗАПИСОК"
Приехав в Каменку, я полагал, что никого там не знаю, и был приятно
удивлен, когда случившийся здесь А. С. Пушкин выбежал ко мне с распростертыми
объятиями. Я познакомился с ним в последнюю мою поездку в Петербург у Петра
Чаадаева, с которым он был дружен и к которому имел большое доверие. Василий
Львович Давыдов, ревностный член Тайного общества, узнавши, что я от Орлова,
принял меня более чем радушно. Он представил меня своей матери и своему брату
генералу Раевскому как давнишнего короткого своего приятеля. С генералом был сын
его полковник Александр Раевский. Через полчаса я был тут как дома. Орлов,
Охотников и я, мы пробыли у Давыдова целую неделю. Пушкин, приехавший из
Кишинева, где в это время он был в изгнании, и полковник Раевский прогостили тут
столько же.
Мы всякий день обедали внизу у старушки матери. После обеда собирались в
огромной гостиной, где всякий мог с кем и о чем хотел беседовать. Жена Ал.
Львовича Давыдова, которого Пушкин так удачно назвал "рогоносец величавый",
урожденная графиня Грамон, впоследствии вышедшая замуж за генерала Себестиани,
была со всеми очень любезна. У нее была премиленькая дочь, девочка лет
двенадцати. Пушкин вообразил себе, что он в нее влюблен, беспрестанно на нее
заглядывался и, подходя к ней, шутил с ней очень неловко. Однажды за обедом он
сидел возле меня и, раскрасневшись, смотрел так ужасно на хорошенькую девочку,
что она, бедная, не знала, что делать, и готова была заплакать; мне стало ее
жалко, и я сказал Пушкину вполголоса: "Посмотрите, что вы делаете; вашими
нескромными взглядами вы совершенно смутили бедное дитя". "Я хочу наказать
кокетку, отвечал он, прежде она со мной любезничала, а теперь прикидывается
жестокой и не хочет взглянуть на меня". С большим трудом удалось мне обратить
все это в шутку и заставить его улыбнуться.
В общежитии Пушкин был до чрезвычайности неловок и при своей
раздражительности легко обижался каким-нибудь словом, в котором решительно не
было для него ничего обидного. Иногда он корчил лихача, вероятно, вспоминая
Каверина и других своих приятелей-гусаров в Царском Селе; при этом он
рассказывал про себя самые отчаянные анекдоты, и все вместе выходило как-то
очень пошло. Зато заходил ли разговор о чем-нибудь дельном, Пушкин тотчас
просветлялся. О произведениях словесности он судил верно и с особенным каким-то
достоинством. Не говоря почти никогда о собственных своих сочинениях, он любил
разбирать произведения современных поэтов и не только отдавал каждому из них
справедливость, но и в каждом из них умел отыскать красоты, каких другие не
заметили.
Я ему прочел его Noеl: "Ура! в Россию скачет", и он очень удивился, как я
его знаю, а между тем все его ненапечатанные сочинения: "Деревня", "Кинжал",
"Четырехстишие к Аракчееву", "Послание к Петру Чаадаеву" и много других были не
только всем известны, но в то время не было сколько-нибудь грамотного прапорщика
в армии, который не знал их наизусть. Вообще Пушкин был отголосок своего
поколения, со всеми его недостатками и со всеми добродетелями. И вот, может
быть, почему он был поэт истинно народный, каких не бывало прежде в России.
Все вечера мы проводили на половине у Василья Львовича, и вечерние беседы
наши для всех для нас были очень занимательны. Раевский, не принадлежа сам к
Тайному обществу, но подозревая его существование, смотрел с напряженным
любопытством на все происходящее вокруг него. Он не верил, чтоб я случайно
заехал в Каменку, и ему хотелось знать причину моего прибытия. В последний вечер
Орлов, В. Л. Давыдов, Охотников и я сговорились так действовать, чтобы сбить с
толку Раевского насчет того, принадлежим ли мы к Тайному обществу или нет. Для
большего порядка при наших прениях был выбран президентом Раевский. С
полушутливым и полуважным видом он управлял общим разговором. Когда начинали
очень шуметь, он звонил в колокольчик; никто не имел права говорить, не просив у
него на то дозволения, и т. д. В последний этот вечер пребывания нашего в
Каменке, после многих рассуждений о разных предметах, Орлов предложил вопрос,
насколько было бы полезно учреждение Тайного общества в России. Сам он высказал
все, что можно было сказать за и против Тайного общества. В. Л. Давыдов и
Охотников были согласны с мнением Орлова; Пушкин с жаром доказывал всю пользу,
которую могло бы принести Тайное общество России. Тут, испросив
...Поділитися у соцмережах
