Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...слово у
президента, я старался доказать, что в России совершенно невозможно
существование Тайного общества, которое могло бы быть хоть на сколько-нибудь
полезно.
Раевский стал мне доказывать противное и исчислил все случаи, в которых
Тайное общество могло бы действовать с успехом и пользой; в ответ на его выходку
я ему сказал: "Мне нетрудно доказать вам, что вы шутите; я предложу вам вопрос:
если бы теперь уже существовало Тайное общество, вы, наверное, к нему не
присоединились бы?" "Напротив, наверное бы присоединился", отвечал он. "В
таком случае давайте руку", сказал я ему. И он протянул мне руку, после чего я
расхохотался, сказав Раевскому: "Разумеется, все это только одна шутка".
Другие также смеялись, кроме А. Л., "рогоносца величавого", который
дремал, и Пушкина, который был очень взволнован; он перед этим уверился, что
Тайное общество или существует, или тут же получит свое начало и он будет его
членом; но когда увидел, что из этого вышла только шутка, он встал,
раскрасневшись, и сказал со слезой на глазах: "Я никогда не был так несчастлив,
как теперь; я уже видел жизнь мою облагороженною и высокую цель перед собой, и
все это была только злая шутка". В эту минуту он был точно прекрасен. В 27-м
году, когда он пришел проститься с А. Г. Муравьевой, ехавшей в Сибирь к своему
мужу Никите, он сказал ей: "Я очень понимаю, почему эти господа не хотели
принять меня в свое общество; я не стоил этой чести".
М. И. ЖЕЛЕЗНОВ
БРЮЛЛОВ В ГОСТЯХ У ПУШКИНА ЛЕТОМ 1836 ГОДА
Брюллов не мог равнодушно вспоминать, что Пушкин не был за границей, и при
мне сказал г. Левшину, генералу с двумя звездами: "Соблюдение пустых форм всегда
предпочитают самому делу. Академия, например, каждый год бросает деньги на
отправку за границу живописцев, скульпторов, архитекторов, зная наперед, что из
них ничего не выйдет. Формула отправки за границу считается необходимою, и
против нее нельзя заикнуться, а для развития настоящего таланта никто ничего не
сделает. Пример налицо Пушкин. Что он был талант это все знали, здравый
смысл подсказывал, что его непременно следовало отправить за границу, а... емуто
и не удалось там побывать, и только потому, что его талант был всеми признан.
Вскоре после того как я приехал в Петербург, вечером, ко мне пришел Пушкин
и звал к себе ужинать. Я был не в духе, не хотел идти и долго отказывался, но он
меня переупрямил и утащил с собой. Дети Пушкина уже спали, он их будил и выносил
ко мне поодиночке на руках. Не шло это к нему, было грустно, рисовало передо
мною картину натянутого семейного счастья, и я его спросил: "На кой черт ты
женился?" Он мне отвечал: "Я хотел ехать за границу меня не пустили, я попал в
такое положение, что не знал, что мне делать, и женился".
В. М. ЖУКОВСКИЙ
КОНСПЕКТИВНЫЕ ЗАМЕТКИ О ГИБЕЛИ ПУШКИНА
1
4 ноября. Les lettres anonymes [анонимные письма].
6 ноября. Гончаров у меня. Моя поездка в Петербург. К Пушкину. Явление
Геккерна. Мое возвращение к Пушкину. Остаток дня у Вьельгорского и Вяземского.
Вечером письмо Загряжской.
7 ноября. Я поутру у Загряжской. От нее к Геккерну. ( Mes antecedents
[мои прежние действия]. Незнание совершенное прежде бывшего.) Открытия Геккерна.
О любви сына к Катерине (моя ошибка насчет имени). Открытие о родстве; о
предполагаемой свадьбе. Мое слово. Мысль [дуэль] все остановить.
Возвращение к Пушкину. Les rйvйlations [откровения, разоблачения]. Его
бешенство. Свидание с Геккерном. Извещение его Вьельгорским. Молодой Геккерн у
Вьельгорского.
8 [ноября]. Pourparlers [переговоры]. Геккерн у Загряжской. Я у
Пушкина. Большее спокойствие. Его слезы. То что я говорил о его отношениях.
9 [ноября] . Les rйvйlations de Heckern [разоблачения Геккерна].
Мое предложение посредничества. Сцена втроем с отцом и сыном. Мое предложение
свидания.
10 [ноября]. Молодой Геккерн у меня. Я отказываюсь от свидания. Мое
письмо к Геккерну. Его ответ. Мое свидание с Пушкиным.
После того как я отказался.
Присылка за мною Е. И. Что Пушк. сказал Александрине.
Мое посещение Геккерна.
Его требование письма.
Отказ Пушкина. Письмо, в котором упоминает [слухи] о сватовстве.
Свидание Пушкину с Геккерном у Е. И.
Письмо Дантеса к Пушкину и его бешенство.
Снова дуэль. Секундант. Письмо Пушкина.
Записка Н. Н. ко мне и мой совет. Это было на [бале] рауте Фикельмона.
Сватовство. Приезд братьев.
После свадьбы. Два лица. Мрачность при ней. Веселость за ее спиной.
Les Rйvйlations d'Alexandrine [разоблачения Александрины].
При тетке ласка с женой; при Александрине и других, кои могли бы
рассказать, des brusqueries [грубости]. Дома же веселость и большое согласие.
История кровати.
Le gaillard tire bien [балагур метит хорошо].
Vous m'avez portй bonheur [вы принесли мне счастье].
Встал весело в 8 часов. После чаю много писал часу до 11-го. С 11
обед. Ходил по комнате необыкнов"енно" весело, пел песни. Потом увидел в
окно Данзаса, в дверях вст"ретил" радостно. Взошли в кабинет, запер дверь.
Через неск"олько" минут посл"ал" за пистолетами. По отъезде Данзаса начал
одеваться; вымылся весь, все чистое; велел подать бекешь; вышел на лестницу.
Возвратился, [принес] велел подать в кабинет большу"ю" шубу и [поехал] пошел
пешком до извощика. Это было ровно в 1 ч. Возвратился уже темно. В карете.
Данзас входит, спр"ашивает": Бар"ыня" дома вынесли из кареты люди.
Камердинер взял его в охапку. Грустно тебе нести меня попросил.
Жена встретилась в [дива"нной"] передней дурнота n'entrez pas [не
входите]. Его положили на диван. Горшок. Разделся и все новое белье. Сам велел
все; потом лег. У него все был Данзас. Жена вошл"а", когда он был одет и когда
уже послали за Арендтом. Задлер. Арендт часу в девятом.
В понедельник приезд [Дантеса с] Геккерн"а" ссора на лестнице.
Получены деньги из Государств, казначейства 1-го февраля 10000. Отдал
Графу Григорию Александровичу Строганову.
Спасский. О жене и Грече.
Арендт.
Просит прощения.
Уехали.
Страдание ночью.
Возвращение Арендта.
Фельдъегерь.
Прибытие Арендта.
Записка.
Исповедь и причащение.
В. М. ЖУКОВСКИЙ
ПИСЬМО К С. Л. ПУШКИНУ
(15 февраля 1887 г.)
Я не имел духу писать к тебе, мой бедный Сергей Львович. Что я мог тебе
сказать, угнетенный нашим общим несчастием, которое упало на нас, как обвал, и
всех раздавило? Нашего Пушкина нет! это, к несчастию, верно; по все еще кажется
невероятным. Мысль, что его нет, еще не может войти в порядок обыкновенных,
ясных ежедневных мыслей. Еще по привычке продолжаешь искать его, еще так
естественно ожидать с ним встречи в некоторые условные часы; еще посреди наших
разговоров как будто отзывается его голос, как будто раздается его живой,
веселый [ребячески веселый] смех, и там, где он бывал ежедневно, ничто не
переменилось, нет и признаков бедственной утраты, все в обыкновенном порядке,
все на своем месте; а он пропал, и навсегда непостижимо. В одну минуту погибла
сильная, крепкая жизнь, полная гения, светлая надеждами. Не говорю о тебе,
бедный дряхлый отец; не говорю об нас, горюющих друзьях его. Россия лишилась
своего любимого национального поэта. Он пропал для нее в ту минуту, когда его
созревание совершалось; пропал, достигнув до той поворотной черты, на которой
душа наша, прощаясь с кипучею, буйною, часто беспорядочною силою молодости,
тревожимой гением, предается более спокойной, более образовательной силе
здравого мужества, столько же свежей, как и первая, может быть, не столь
порывистой, но более творческой. У кого из русских с его смертию не оторвалось
что-то родное от сердца?
И между всеми русскими особенную потерю сделал в нем сам государь. При
начале своего царствования он его себе присвоил; он отворил руки ему в то время,
когда он был раздражен несчастием, им самим на себя навлеченным; он следил за
ним до последнего его часа; бывали минуты, в которые, как буйный, еще не
остепенившийся ребенок, он навлекал на себя неудовольствие своего хранителя, но
во всех изъявлениях неудовольствия со стороны государя было что-то нежное,
отеческое. После каждого подобного случая связь между ими усиливалась: в одном
чувство испытанного им наслаждения простить, в другом живым движением
благодарности, которая более и более проникала душу Пушкина и наконец слилась в
ней с поэзиею. Государь потерял [наш век потерял] в нем свое создание, своего
поэта, который принадлежал бы к славе его царствования, как Державин славе
Екатерины, а Карамзин славе Александра. И государь до последней минуты Пушкина
остался верен своему благотворению. Он отозвался умирающему на последний земной
крик его; и как отозвался? Какое русское сердце не затрепетало благодарностию на
этот голос царский? В этом голосе выражалось не одно личное, трогательное
чувство, но вместе и любовь к народной славе, и высокий приговор нравственный,
достойный царя, представителя и славы и нравственности народной.
Первые минуты ужасного горя для тебя прошли; теперь ты можешь меня слушать
и плакать. Я опишу тебе все, что было в последние минуты твоего сына, что я
видел сам, что мне рассказали другие очевидцы.
Опишу просто все, что со мною было. В середу 27-го числа генваря в 10
часов вечера приехал я к князю Вяземскому. Вхожу в переднюю. Мне говорят, что
князь и княгиня у Пушкиных. Это показалось мне странным. Почему меня не позвали?
Сходя с лестницы, я зашел к Валуеву. Он встретил меня словами: "Получили ли вы
записку княгини? К вам давно послали. Поезжайте к Пушкину: он умирает; он
смертельно ранен". Оглушенный этим известием, я побежал с лестницы, велел везти
себя прямо к Пушкину, но, проезжая мимо Михайловского дворца и зная, что граф
Вьельгорский находится у великой княгини (у которой тогда был концерт), велел
его вызвать и сказал ему о случившемся, дабы он мог немедленно по окончании
вечера вслед за мною же приехать. Вхожу в переднюю (из которой дверь была прямо
в кабинет твоего умирающего сына), нахожу в нем докторов Арендта и Спасского,
князя Вяземского, князя Мещерского, Валуева. На вопрос мой: "Каков он?"
Арендт, который с самого начала не имел никакой надежды, отвечал мне: "Очень
плох, он умрет непременно".
Вот что рассказали мне о случившемся.
Дуэль была решена накануне (во вторник 26 генваря); утром 27-го числа
Пушкин, еще не имея секунданта, вышел рано со двора. Встретясь на улице с своим
лицейским товарищем полковником [подполковником] Данзасом, он посадил его с
собою в сани и, не рассказывая ничего, повез к д'Аршиаку, секунданту своего
противника. Там, прочитав перед Данзасом собственноручную копию с того письма,
которое им было написано к министру Геккерну и которое произвело вызов от
молодого Геккерна, он оставил Данзаса для условий с д'Аршиаком, а сам
возвратился к себе и дожидался спокойно развязки. Его спокойствие было
удивительное; он занимался своим "Современником" и за час перед тем, как ему
ехать стреляться, написал письмо к Ишимовой (сочинительнице "Русской истории для
детей", трудившейся для его журнала); в этом письме, довольно длинном, он
говорит ей о назначенных им для перевода пиесах и входит в подробности о ее
истории, на которую делает критические замечания так просто и внимательно, как
будто бы ничего иного у него в эту минуту в уме не было. Это письмо есть
памятник удивительной силы духа: нельзя читать его без умиления, какой-то
благоговейной грусти: ясный, простосердечный слог его глубоко трогает, когда
вспоминаешь при чтении, что писавший это письмо с такою беззаботностию через час
уже лежал умирающий от раны. По условию Пушкин должен был встретиться в
положенный час со своим секундантом, кажется, в кондитерской лавке Вольфа, дабы
оттуда ехать на место; он пришел туда в "пробел" часов. Данзас уже его дожидался
с санями; поехали; избранное место было в лесу, у Комендантской дачи; выехав из
города, увидели впереди другие сани; это был Геккерн с своим секундантом;
остановились почти в одно время и пошли в сторону от дороги; снег был по колена;
по выборе места надобно было вытоптать в снегу площадку, чтобы и тот и другой
удобно могли и стоять друг против друга, и сходиться. Оба секунданта и Геккерн
занялись этою работою; Пушкин сел на сугроб и смотрел на роковое приготовление с
большим равнодушием. Наконец вытоптана была троп
инка в аршин шириною и в двадцать шагов длиною; плащами означили барьеры, одна
от другой в десяти шагах; каждый стал в пяти шагах позади своей. Данзас махнул
шляпою; пошли, Пушкин почти дошел до своей барьеры; Геккерн за шаг от своей
выстрелил; Пушкин упал лицом на плащ, и пистолет его увязнул в снегу так, что
все дуло наполнилось снегом. " Je suis blessй " [я ранен], сказал он, падая.
Геккерн хотел к нему подойти, но он, очнувшись, сказала " Ne bougez pas; je me
sens encore assez fort pour tirer mon coup " [не трогайтесь с места; у меня еще
достаточно сил, чтобы сделать свой выстрел]. Данзас подал ему другой пистолет.
Он оперся на левую руку, лежа прицелился, выстрелил, и Геккерн упал, но его
сбила с ног только сильная контузия; пуля пробила мясистые части правой руки,
коею он закрыл себе грудь, и, будучи тем ослаблена, попала в пуговицу, которою
панталоны держались на подтяжке против ложки; эта пуговица спасла Геккерна.
Пушкин, увидя его падающего, бросил вверх пистолет и закричал: "Bravo!" Между
тем кровь лила [изобильно] из раны; было надобно поднять раненого; но на руках
донести его до саней было невозможно; подвезли к нему сани, для чего надобно
было разломать забор; и в санях довезли его до дороги, где дожидала его
Геккернова карета, в которую он и сел с Данзасом. Лекаря на месте сражения не
было. Дорогою он, по-видимому, не страдал, по крайней мере, этого не было
заметно; он был, напротив, даже весел, разговаривал с Данзасом и рассказывал ему
анекдоты.
Домой возвратились в шесть часов. Камердинер взял его на руки и понес на
лестницу. "Грустно тебе нести меня?" спросил у него Пушкин. Бедная жена
встретила его в передней и упала без чувств. Его внесли в кабинет; он сам велел
подать себе чистое белье; разделся и лег на диван, находившийся в кабинете.
Жена, пришедши в память, хотела войти; но он громким голосом закричал:
" N'entrez pas " [не входите], ибо опасался показать ей рану, чувствуя
сам, что она была опасною. Жена вошла уже тогда, когда он был совсем раздет.
Послали за докторами. Арендта не нашли; приехал Шольц и Задлер. В это время с
Пушкиным были Данзас и Плетнев. Пушкин велел всем выйти. "Плохо со мною",
сказал он, подавая руку Шольцу. Рану осмотрели, и Задлер уехал за нужными
инструментами. Оставшись с Шольцем, Пушкин спросил: "Что вы думаете о моей ране;
я чувствовал при выстреле сильный удар в бок, и горячо стрельнуло в поясницу.
Дорогою шло много крови. Скажите откровенно, как вы находите рану?" "Не могу
вам скрыть, она опасная". "Скажите мне, смертельная?" "Считаю долгом не
скрывать и того. Но услышим мнение Арендта и Саломона, за коими послано". "
Je vous remercie, vous avez agi en honnкte homme envers moi " [благодарю вас,
вы поступили по отношению ко мне как честный человек], сказал Пушкин;
замолчал; потер рукою лоб, потом прибавил: " Il faut que j'arrange ma maison
[надо устроить мои домашние дела]. Мне кажется, что идет много крови". Шольц
осмотрел рану; нашлось, что крови шло немного; он наложил новый компресс. "Не
желаете ли видеть кого из ваших ближних приятелей?" спросил Шольц. "Прощайте,
друзья!" сказал Пушкин, и в это время глаза его обратились на его библиотеку.
С кем он прощался в эту минуту, с живыми ли друзьями или с мертвыми, не знаю. Он
немного погодя спросил: "Разве вы думаете, что я часу не проживу?" "О нет! но
я полагал, что вам будет приятно увидеть кого-нибудь из ваших. Г[осподин]
Плетнев здесь". "Да; но я желал бы Жуковского. Дайте мне воды; тошнит". Шольц
тронул пульс, нашел руку довольно холодною; пульс слабый, скорый, как при
внутреннем кровотечении; он вышел за питьем, и послали за мною. Меня в это время
не было дома; и не знаю, как это случилось, но ко мне не приходил никто. Между
тем приехали Задлер и Саломон. Шольц оставил больного, который добродушно пожал
ему руку, но не сказал ни слова.
Скоро потом явился Арендт. Он с первого взгляда увидел, что не было
никакой надежды. Первою заботою было остановить внутреннее кровотечение; начали
прикладывать холодные со льдом примочки на живот и давать прохладительное питье;
они произвели желанное действие [больной поуспокоился], и кровотечение
остановилось. Все это было поручено Спасскому, домовому доктору Пушкина, который
явился за Арендтом и всю ночь остался при постеле страдальца. "Плохо мне",
сказал Пушкин, увидя Спасского и подавая ему руку. Спасский старался его
успокоить; но Пушкин махнул рукою отрицательно. С этой минуты он как будто
перестал заботиться о себе и все его мысли обратились на жену. "Не давайте
излишних надежд жене, говорил он Спасскому, не скрывайте от нее, в чем дело;
она не притворщица, вы ее хорошо знаете. Впрочем, делайте со мною что хотите, я
на все согласен и на все готов".
Когда Арендт перед своим отъездом подошел к нему, он ему сказал:
"Попросите государя, чтобы он меня простил; попросите за Данзаса, он мне брат,
он невинен, я схватил его на улице". Арендт уехал. В это время уже собрались мы
все, князь Вяземский, княгиня, граф Вьельгорский и я. Княгиня была с женою,
которой состояние было невыразимо; как привидение, иногда прокрадывалась она в
ту горницу, где лежал ее умирающий муж; он не мог ее видеть (он лежал на диване,
лицом от окон к двери); но он боялся, чтобы она к нему подходила, ибо не хотел,
чтобы она могла приметить его страдания, кои с удивительным мужеством
пересиливал, и всякий раз, когда она входила или только останавливалась у
дверей, он чувствовал ее присутствие. "Жена здесь, говорил он. Отведите ее.
Она, бедная, безвинно терпит! в свете ее заедят". Вообще с начала до конца своих
страданий (кроме двух или трех часов первой ночи, в которые они превзошли всякую
меру человеческого терпения) он был удивительно тверд. "Я был в тридцати
сражениях, говорил доктор Арендт, я видел много умирающих, но мало видел
подобного".
И особенно замечательно то, что в эти последние часы жизни он как будто
сделался иной; буря, которая за несколько часов волновала его душу яростною
страстию, исчезла, не оставив на нем никакого следа; ни слова, ниже воспоминания
о поединке. Однажды только, когда Данзас упомянул о Геккерне, он сказал: "Не
мстить за меня! Я все простил".
Но вот черта, чрезвычайно трогательная. В самый день дуэля, рано поутру,
получил он пригласительный билет на погребение Гречева сына. Он вспомнил об этом
посреди всех страданий. "Если увидите Греча, сказал он Спасскому,
поклонитесь ему и скажите, что я принимаю душевное участие в его потере". У него
спросили: желает ли исповедаться и причаститься. Он согласился охотно, и
положено было призвать священника утром.
В полночь доктор Арендт возвратился.
Покинув Пушкина, он отправился во дворец, но не застал государя, который
был в театре, и сказал камердинеру, чтобы по возвращении его величества было
донесено ему о случившемся. Около полуночи приезжал за Арендтом от государя
фельдъегерь с повелением немедленно ехать к Пушкину, прочитать ему письмо,
собственноручно государем к нему написанное, и тотчас обо всем донести. "Я не
лягу, я буду ждать", стояло в записке государя к Арендту. Письмо же приказано
было возвратить. И что же стояло в этом письме? "Если бог не велит нам более
увидеться, прими мое прощенье, а с ним и мой совет; кончить жизнь христиански
[исполнить долг христианский]. О жене и детях не беспокойся. Я их беру на свое
попечение".
Как бы я желал выразить простыми словами то, что у меня движется в душе
при перечитывании этих немногих строк. Какой трогательный конец земной связи
между царем и тем, кого он когда-то отечески присвоил и кого до последней минуты
не покинул: как много прекрасного, человеческого в этом порыве, в этой
поспешности захватить душу Пушкина на отлете, очистить ее для будущей жизни и
ободрить последним земным утешением. "Я не лягу, я буду ждать"! О чем же он
думал в эти минуты, где он был своею мыслью? О, конечно, перед постелью
умирающего, его добрым земным гением, его духовным отцом, его примирителем с
небом и землею. В ту же минуту было исполнено угаданное желание государя.
Послали за священником в ближнюю церковь. Умирающий исповедался и причастился с
глубоким чувством. Когда Арендт прочитал Пушкину письмо государя, то он вместо
ответа поцеловал его и долго не выпускал из рук; но Арендт не мог его оставить
ему. Несколько раз Пушкин повторял: "Отдайте мне это письмо, я хочу умереть с
ним. Письмо! где письмо?" Арендт успокоил его обещанием испросить на то
позволение у государя. Он скоро потом уехал.
До пяти часов Пушкин страдал, но сносно. Кровотечение было остановлено
холодными примочками. Но около пяти часов боль в животе сделалась нестерпимою, и
сила ее одолела силу души; он начал стонать; послали за Арендтом. По приезде его
нашли нужным поставить промывательное, но оно не помогло и только что усилило
страдания, которые в чрезвычайной силе своей продолжались до семи часов утра.
Что было бы с бедною женою, если бы она в течение двух часов могла слышать
эти крики: я уверен, что ее рассудок не вынес бы этой душевной пытки. Но вот что
случилось: она в совершенном изнурении лежала в гостиной, головою к дверям, и
они одни отделяли ее от постели мужа. При первом страшном крике его княгиня
Вяземская, бывшая в той же горнице, бросилась к ней, опасаясь, чтобы с нею чего
не сделалось. Но она лежала неподвижно (хотя за минуту говорила); тяжелый
летаргический сон овладел ею; и этот сон, как будто нарочно посланный свыше,
миновался в ту самую минуту, когда раздалось последнее стенание за дверями. И в
эти минуты жесточайшего испытания, по словам Спасского и Арендта, во всей силе
сказалась твердость души умирающего; готовый вскрикнуть, он только стонал,
боясь, как он говорил, чтобы жена не слышала, чтобы ее не испугать. К семи часам
боль утихла. Надобно заметить, что во все это время и до самого конца мысли его
были светлы и память свежа. Еще до начала сильной боли он подозвал к себе
Спасского, велел подать какую-то бумагу [его рукою], по-русски написанную, и
заставил ее сжечь. Потом призвал Данзаса и продиктовал ему записку о некоторых
долгах своих. Это его, однако, изнурило, и после он уже не мог сделать никаких
других распоряжений. Когда поутру кончились его сильные страдания, он сказал
Спасскому: "Жену! позовите жену!" Этой прощальной минуты я тебе не стану
описывать. Потом потребовал детей; они спали; их привели и принесли к нему
полусонных. Он на каждого оборачивал глаза молча; клал ему на голову руку;
крестил и потом движением руки отсылал от себя. "Кто здесь?" спросил он
Спасского и Данзаса. Назвали меня и Вяземского. "Позовите", сказал он слабым
голосом. Я подошел, взял его похолодевшую, протянутую ко мне руку, поцеловал ее;
сказать ему ничего я не мог, он махнул рукою, я отошел. Так же простился он и с
Вяземским. В эту минуту приехал граф Вьельгорский, и вошел к нему, и так же в
последние подал ему живому руку. Было очевидно, что спешил сделать свой
последний земной расчет и как буд
то подслушивал идущую к нему смерть. Взявши себя за пульс, он сказал Спасскому:
"Смерть идет".
"Карамзина? тут ли Карамзина?" спросил он спустя немного. Ее не было; за
нею немедленно послали, и она скоро приехала. Свидание их продолжалось только
минуту, но когда Катерина Андреевна отошла от постели, он ее кликнул и сказал:
"Перекрестите меня!" Потом поцеловал у нее руку. В это время приехал доктор
Арендт. "Жду царского слова, чтобы умереть спокойно", сказал ему Пушкин. Это
было для меня указанием, и я решился в ту же минуту ехать к государю, чтобы
известить его величество о том, что слышал. Надобно знать, что, простившись с
Пушкиным, я опять возвратился к его постели и сказал ему: "Может быть, я увижу
государя; что мне сказать ему от тебя". "Скажи ему, отвечал он, что мне
жаль умереть; был бы весь его".
Сходя с крыльца, я встретился с фельдъегерем, посланным за мной от
государя. "Извини, что я тебя потревожил", сказал он мне при входе моем в
кабинет. "Государь, я сам спешил к вашему величеству в то время, когда
встретился с посланным за мною". И я рассказал о том, что говорил Пушкин. "Я
счел долгом сообщить эти слова немедленно вашему величеству. Полагаю, что он
тревожится о участи Данзаса". "Я не могу переменить законного порядка,
отвечал государь, но сделаю все возможное. Скажи ему от меня, что я поздравляю
его с исполнением христианского долга; о жене же и детях он беспокоиться не
должен: они мои. Тебе же поручаю, если он умрет, запечатать его бумаги: ты после
их сам рассмотришь".
Я возвратился к Пушкину с утешительным ответом государя. Выслушав меня, он
поднял руки к небу с каким-то судорожным движением. "Вот как я утешен! сказал
он. Скажи государю, что я желаю ему долгого, долгого царствования, что я желаю
ему счастия в его сыне, что я желаю ему счастия в его России". Эти слова говорил
слабо, отрывисто, но явственно. Между тем данный ему прием опиума несколько его
успокоил. К животу вместо холодных примочек начали прикладывать мягчительные;
это было приятно страждущему. И он начал послушно исполнять предписания
докторов, которые прежде отвергал упрямо, будучи испуган своими муками и ожидая
смерти для их прекращения. Он сделался послушным, как ребенок, сам накладывал
компрессы на живот и помогал тем, кои около него суетились. Одним словом, он
сделался гораздо спокойнее. В этом состоянии нашел его доктор Даль, пришедший к
нему в два часа. "Плохо, брат", сказал Пушкин, улыбаясь Далю. В это время он,
однако, вообще был спокойнее; руки его были теплее, пульс явственнее. Даль,
имевший сначала более надежды, нежели другие, начал его ободрят
...Поділитися у соцмережах
