Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...ным во времени отражением впечатлений жизни, или, - иногда,
по крайней мере, - впечатления эти долго лежали в душе Пушкина как бы
похороненными, и лишь много позже, как будто без всякого внешнего повода, вдруг
давали ростки и распускались прекрасными поэтическими цветами? Все охотно
повторяют известные признания Пушкина в "Евгении Онегине", что он, "любя, был
глуп и нем", что в его душе раньше должен утихнуть всякий след бури,
непосредственное жизненное переживание должно предварительно перегореть,
превратиться в пепел, - "погасший пепел уж не вспыхнет, - тогда-то я начну
писать"... И все-таки не только Морозов, но и Валерий Брюсов, - сам крупный
поэт, притом давно и любовно изучающий как раз процессы пушкинского творчества,
- без запинки приводят такой ничего не говорящий довод: Ризнич умерла в 1825
году, - значит, и стихотворение написано в 1825 году.
В умах у нас прочно сидит глубоко укоренившееся вульгарное представление о
некоем совершенно определенном процессе творчества лирического поэта: лишь то
его произведение художественно-ценно и искренно, которое отображает его
непосредственное переживание и написано под непосредственным впечатлением. Что
уж это за поэт, который способен, напр., воспевать вьюгу в солнечный и теплый
сентябрьский день или отзываться элегией на смерть любимой женщины через год
после того, как услышал об ее смерти?
Вот, напр., отрывок из рассуждений одного из ученейших и умнейших
современных пушкинистов, - М. О. Гершензона, - в недавней его книге "Мудрость
Пушкина": "Стихотворение "Бесы" написано в начале сентября, когда нет никаких
метелей, ни снега, когда вообще в помине не было той реальной обстановки,
которая изображена в этом стихотворении. Пушкин никогда не выдумывал фактов,
когда изображал их автобиографически; напротив: в этом отношении он был правдив
и даже точен до иоты. Он был бы неспособен в солнечный и теплый день ранней
осени, лежа на канапе, выводить пером такие строки:
Мчатся тучи, вьются тучи,
Невидимкою луна
Освещает снег летучий,
Мутно небо, ночь мутна...
"Уж одно это соображение об элементарной честности (!) поэта должно было
насторожить критиков и читателей... Ясно, что в "Бесах" Пушкин вовсе не хотел
изобразить зимнюю поездку, и вьюгу, и настроение путников, как простодушно
думают критика и публика" (130 - 131 стр.).
М. О. Гершензон усматривает в пьесе глубокую символику, - какую, для нас
не важно. Но характерно это своеобразное понимание "честности" художника, его
правдивости. Пушкин был, бесспорно, художественно-честен, но отнюдь не в
автобиографическом плане. Вера в автобиографическую точность его поэтических
показаний представляет один из самых странных предрассудков нынешних
исследователей. И, во всяком случае, никак уж нельзя утверждать a priori, что
Пушкин обязательно творил под непосредственным впечатлением жизни, что только
зимою он мог писать о метели, и что только под живым впечатлением смерти любимой
женщины мог отозваться на эту смерть элегией. Если с такою меркою мы будем
подходить к Пушкину, то рискуем на каждом шагу делать грубейшие ошибки.
Возвращаемся к элегии. Итак, перед нами подлинник, и сверху, и снизу
облепленный всякого рода пометами. Конечно, легче всего сразу сказать: "эти
пометы к стихотворению не относятся" - и на этом успокоиться. Но, может быть,
все они связаны друг с другом крепчайшею, хотя на первый взгляд и незаметною
связью?
Начнем с первой пометы под стихотворением: "Усл. о см. 25". Новейшие
редакторы (Морозов, Брюсов) читают эту помету так: "Услышал о смерти (Ризнич) в
1825 году". Примем это чтение и посмотрим, что получается. Ризнич, как нам
известно, умерла в начале 1825 г. По мнению новейших исследователей, элегия
написана в том же 1825 году. И вот - под элегией Пушкин помечает: услышал о
смерти в 1825 г. Чем мог он руководствоваться, делая такую никчемную помету?
Умерла в 1825 году, стихотворение написано в 1825 году, а под ним - услышал о
смерти в 1825 году. Ну, конечно, в 1825! Когда же еще? Странно было бы, если бы
такая самоочевидная мысль даже просто промелькнула в уме Пушкина. А он для чегото
считает нужным записать ее, закрепить, как нечто примечательное! И потом: что
это за странная дата? Не когда случилось событие, а когда человек услышал о нем!
Совсем другой характер получает эта самая помета, если элегия написана не
в 1825 году. Ризнич умерла. Через несколько месяцев Пушкин узнает об ее смерти -
и никак не реагирует поэтически на услышанную весть. Проходит год. Случайная
ассоциация напоминает Пушкину о смерти Ризнич - и он пишет элегию на ее смерть.
Еще Анненков отмечал, что Пушкин часто сам должен был с недоумением
останавливаться перед чудесною силою своего таланта и его своеобразною
прихотливостью. Такой запоздалый отклик на смерть любимой женщины легко мог
поразить самого Пушкина, - и удивление перед странным капризом своей музы, этой
"своенравной волшебницы", не подчиняющейся никаким законам, он и отметил
записью: "услышал о смерти в 1825 году", - услышал в 1825, а элегию написал в
1826.
Вторая помета под стихотворением: "услышал о смерти Рылеева, Пестеля и т.
д. - 24 июля". И опять - поражающая странность. Пушкин услышал о казни
декабристов и записывает - что? Не день казни их, что было бы вполне
естественно, а случайный день, когда он услышал об казни. Что же в этом-то дне
замечательного? И записывает он не в дневнике под данным числом. Нет. По
представлению Ефремова и Морозова, он берет случайно подвернувшийся листок с
прошлогодним стихотворением и случайно под записью "услышал о смерти Ризнич
1825" пишет свою - либо слишком случайную, либо, напротив, слишком уж не
случайную помету: "услышал о смерти декабристов 24".
Совпадение помет, - конечно, не случайное. Если два раза под-ряд Пушкин
записывает такие странные даты, как даты времени, когда он услышал о двух
поразивших его событиях, то ясно, что он имел в виду сопоставление этих дат, что
они тесно связаны друг с другом, - вторая столь же тесно с первой, как первая -
с самим стихотворением. А в таком случае стихотворение не могло быть написано
раньше более поздней из этих дат, т.-е. 24 июля 1826 года. И тогда мы вправе
заключить, что написанное над элегией число "29 июля 1826" представляет дату
действительного написания элегии.
Тот же П. О. Морозов в более ранних по времени примечаниях в Венгеровском
издании Пушкина (III, 577) читает первую помету иначе: "Услышал о смерти 25
июля". Так же читает ее и П. Е. Щеголев в своем известном исследовании об Амалии
Разнич ("Пушкин", СПБ. 1912, стр. 215). Нам такое чтение пометы представляется
более правильным. На подлиннике цифры в пометах поставлены точно одна под
другой, - для этого Пушкину пришлось вторую помету, более длинную, начать,
отступив влево от начала первой пометы, и несколько сжать в ней буквы. Очевидно,
вся суть для него была в сопоставлении цифр. И естественно предположить, что
цифры сопоставлялись равнокачественные: услышал о смерти декабристов 24 июля
(1826 года), услышал о смерти Ризнич - 25 июля... Но какого года? 1825 или 1826?
Для решения этого вопроса мы не имеем достаточно данных. Во всяком случае, мы не
решились бы утверждать уверенно, что в 1825 году: 13-го августа этого года
Пушкин пишет В. И. Туманскому в Одессу: "Об Одессе, кроме газетных известий, я
ничего не знаю; напиши мне что-нибудь" ("Переписка", I, 261).
Второй довод, приводимый редакторами новейших изданий Пушкина за датировку
элегии 1825 годом, - что сам Пушкин датировал ее 1825 годом. Но Пушкин нередко
вполне сознательно давал в печати своим стихам неверные даты. В майковском
собрании пушкинских рукописей, принадлежащем Академии Наук, находится, между
прочим, перечень стихотворений, сделанный Пушкиным для предполагавшегося издания
его сочинений (описан П. О. Морозовым, - "Пушкин и его современники", XVI, 117).
В нем, между прочим, поименованы "Расставание", "Заклинание" и "Для берегов
отчизны дальной". Все три стихотворения эти тесно связаны между собою одним
общим настроением и с совершенною достоверностью написаны в знаменитую
болдинскую "детородную" осень 1830 года. Между тем, в перечне - "Расставание"
отнесено к 1829 году, другие два стихотворения - к 1828. Мотивы вполне ясны:
осенью 1830 года Пушкин был счастливым женихом своей красавицы-невесты и вот, в
вынужденной разлуке с нею, страстно рвется - не к ней, а к призраку какой-то
умершей своей возлюбленной. Конечно, оповещать об этом публику и ревнивую жену
было не совсем удобно, - и Пушкин отнес стихотворения к более ранним годам.
Другой пример - стихотворение "К фонтану Бахчисарайского дворца". Сам Пушкин
помечал его 1820 годом (время посещения им Бахчисарая). Однако основной черновик
стихотворения находится в тетради 1824 года, среди черновиков "Подражаний
Корану", написанных несомненно в 1824 году. И авторитетнейшие современные
исследователи - Л. Н. Майков, П. О. Морозов - совершенно справедливо считают это
стихотворение написанным в 1824 году. Причина неверной датировки Пушкиным, как
стихотворения "К фонтану", так и разбираемой нами элегии, вполне очевидна. С
виду, - душа на распашку, Пушкин в действительности был глубоко-скрытен. Всего
менее любил он допускать любопытных в святилище своего творчества, в котором и
до сих пор еще для нас так много неизведанных тайн. Но приятелей, знакомых со
всеми внешними обстоятельствами его жизни, у Пушкина всегда была бездна. Если
даже теперь, через сотню ле
т, даже М. О. Гершензон может полагать, что несвоевременная реакция на
впечатления жизни служит свидетельством "нечестности" поэта, - то можно себе
представить, сколько недоумений мог ждать Пушкин от своих приятелей,
опубликовывая подлинные даты написания "К фонтану Бахчисарайского дворца" и
элегии на смерть г-жи Ризнич.
- Помилуй, любезный друг! Что же это? В Бахчисарае ты был в двадцатом
году, а воспеть свое посещение собрался в двадцать четвертом! Ризнич умерла в
начале 1825 года, а ты только летом 1826 раскачался почтить ее память элегией!
... Шутками одними
Тебя, как шапками, и враг, и друг,
Соединясь, все закидают вдруг...
И, чтобы в корне пресечь все эти недоумения и шутки, Пушкин стихотворение
"К фонтану" помещает под 1820 годом, и элегию на смерть Ризнич - под 1825.
---------------
Развитые соображения лично для меня кажутся достаточно вескими и
убедительными, чтобы с полною уверенностью отнести разбираемую элегию к 1826
году. Но рассуждения эти становятся только подсобными и даже, пожалуй,
совершенно излишними для всякого, кто возьмет на себя труд ознакомиться с
подлинником того "черновика", о котором тут уж так много говорилось. Ведь
фундаментом, на котором строились все доводы новейших редакторов Пушкина, было
предположение, что пометы при стихотворении к нему не относятся, написаны позже
и попали сюда случайно. Подлинник элегии находится в Москве, в рукописном
отделении Румянцовского музея (N 3266), и всякий желающий может с ним
познакомиться.
Прежде всего, это вовсе не "черновик", как все время говорит Морозов,
очевидно, его не видевший. Это несомненнейший беловик, переписанный Пушкиным
весьма тщательно. Правда, сравнительно с печатным текстом есть несколько
вариантов. Но всего три незначительных помарки. А ведь известно, как исчерканы и
перечерканы все черновики Пушкина, каким они исписаны своеобразным почерком,
нервным и нетерпеливым. Тут же ничего похожего.
Для всякого, кто даже бегло взглянет на эту четвертушку серой бумаги,
будет совершенно несомненно, что стихотворение со всеми своими пометами написано
одновременно, в один присест. Тот же ровный, спокойно-беловой почерк, те же
выцветшие, рыжеватые, одинакового тона чернила от первой буквы до последней.
Верхняя помета помещена не сбоку где-нибудь, не наскоро. Совершенно определенно
(на это указал уже П. В. Анненков) помета написана, как заглавие стихотворения,
- подчеркнута - и дальше тем же тщательным почерком выписано все стихотворение.
Только в последней помете, как я уже указывал, буквы написаны несколько более
узко, для того, чтобы цифры пришлись одна под другою.
На этом я настаиваю: верхняя помета с полною очевидностью представляет из
себя подлинное заглавие элегии. Пример такого рода заглавия мы знаем у Пушкина.
Дата написания стихотворения - "Дар напрасный, дар случайный, - Жизнь, зачем ты
мне дана?" - тоже представляет собою заглавие стихотворения: "26 маия 1828". Под
таким заглавием оно при жизни Пушкина и печаталось. Но ясно, что в таком случае
дата была не случайным числом, в ней было для Пушкина нечто знаменательное. И
действительно, 26 мая был день рождения Пушкина. Столь же, очевидно,
знаменательна в каком-то отношении была для Пушкина и дата написания элегии на
смерть Ризнич. Что-то в этой дате было для него особенное, тесно связанное с
стихотворением, что-то, что он считал нужным для себя подчеркнуть.
В последнее время М. Л. Гофман ведет энергичную и обоснованную агитацию за
"канонический" текст Пушкина. Но нельзя, конечно, считать каноническим просто
тот текст, с которым Пушкин, по ряду личных соображений, считал нужным выступать
перед своими современниками. В таком случае, напр., канонический текст элегии -
"Редеет облаков летучая гряда" - пришлось бы печатать без трех заключительных
стихов: Пушкин очень сердился на А. Бестужева за то, что тот по недосмотру
напечатал элегию целиком, и в последующих изданиях печатал ее без заключительных
трех стихов, имевших для Пушкина слишком интимный характер. Это обстоятельство,
разумеется, нисколько не обязывает и нас откидывать указанные три стиха.
Интимным, не предназначенным для современников заглавием на смерть г-жи Ризнич
было: "29 июля 1826". Это заглавие, мне кажется, и должно бы считаться
каноническим.
---------------
Но раз все это так, то в пометах Пушкина при элегии нельзя не видеть
кратко отмеченного им для себя какого-то своеобразного пути, которым он от вести
о казни декабристов пришел к написанию элегии на смерть г-жи Ризнич. Пометы эти
приоткрывают краешек завесы над одною из самых загадочных тайн пушкинского
творчества.
Приведенная выдержка из новейшей книги М. О. Гершензона показывает, как
прочно и до сих пор распространено мнение, что лирический поэт творит под
непосредственным впечатлением жизни, что эта непосредственность отклика служит
лучшим свидетельством правдивости и художественной честности поэта. С этой точки
зрения, чем сильнее впечатление, полученное поэтом от жизни, чем живее бьется в
его душе радость, гнев, отчаянье, скорбь, - тем сильнее будет и само его
произведение. Величайшее и самое завидное преимущество поэта перед нами,
обыкновенными людьми, заключается в том, что теснящие душу чувства, которые мы
изживаем молча, поэт гармонизирует в своих стихах, очищая и просветляя этим свою
душу. Как говорит Торквато Тассо у Гете:
Und wenn der Mensch in seiner Qual verstummt,
Gab mir ein Gott zu sagen, wie ich leide, -
"другие люди в своих мучениях осуждены на молчание, мне же некий бог дал
возможность рассказывать о том, как я страдаю". У таких поэтов их лирика есть их
полная биография. Все, что они сильно переживали в жизни, естественно, наиболее
сильно отражалось и в их лирике. Характерны в этом отношении древне-эллинские
поэты. Даже по тем скудным отрывкам, которые дошли до нас от Архилоха, Алкмана,
Алкея и Сафо, мы имеем возможность установить все важнейшие моменты их
биографии. В новое время характернейший тип такого рода поэта представляет
Байрон. Он мог писать только в состоянии аффекта, властно охваченный силою
непосредственного переживания. "Все судороги кончаются у меня рифмами, - говорит
он. - Я никогда ничего не переделываю. Я подобен тигру: если первый прыжок мне
не удается, я, ворча, возвращаюсь обратно в кустарники". "Шильонский узник"
написан им в течение первых двух дней после посещения Шильонского замка, "Жалоба
Тасса" вылилась чуть ли не в той самой тюрьме, где сидел Тассо. У таких поэтов
сила поэтического отзвука на впечатление жизни прямо пропорциональна силе этого
впечатления. Лермонтовское стихотворение на смерть Пушкина могло быть написано
только под свежим впечатлением его смерти.
Совсем не то у Пушкина. Процесс своего творчества он подробно описывает в
заключительных строфах первой песни "Онегина". Признания эти часто цитируются, и
все-таки далеко недостаточно восприняты в своей своеобразности и во всей своей
психологической парадоксальности.
Любви безумную тревогу
Я безотрадно испытал.
Блажен, кто с нею сочетал
Горячку рифм: он тем удвоил
Поэзии священный бред,
Петрарке шествуя во след,
А муки сердца успокоил,
Поймал и славу между тем;
Но я, любя, был глуп и нем.
Прошла любовь, явилась Муза,
И прояснился темный ум.
Свободен, вновь ищу союза
Волшебных звуков, чувств и дум;
Пишу, и сердце не тоскует...
Погасший пепел уж не вспыхнет,
Я все грущу; но слез уж нет,
И скоро, скоро бури след
В душе моей совсем утихнет:
Тогда-то я начну писать...
Тревога любви проходит для Пушкина "безотрадно", он не может в творчестве
успокоить "мук сердца". Сила непосредственного чувства "затемняет" его ум; это
непосредственное чувство должно совершенно перегореть, превратиться в пепел, -
тогда затемненный страстью ум "проясняется", и поэт, став "свободным", обретает
союз между волшебными звуками, с одной стороны, чувствами и думами - с другой.
Это ставит вверх ногами все обычные наши представления о процессе
творчества лирического поэта. Если непосредственное чувство должно быть
предварительно совершенно изжито, должно потерять всю свою живую остроту, - то
последовательная реакция на него, естественно, будет уже только случайною и
психологически не повелительною. Это мы и видим у Пушкина.
Мы знаем, в жизни Пушкина было несколько очень глубоких и сильных любовных
увлечений. И вот, если мы рассмотрим стихотворения, отражающие эти сильные
увлечения, то увидим, что в подавляющем большинстве их изображается не
непосредственное переживание, а воспоминание ("Погасло дневное светило", "Редеет
облаков летучая гряда", "Ненастный день потух", "Ты видел деву", "Талисман",
"Кто знает край", "Расставание", "Заклинание", "Для берегов отчизны" и т. д.).
Есть рядом с этим стихотворения, изображающие и непосредственное переживание,
но, во-первых, их поразительно мало, а во-вторых, - и относительно этих
стихотворений мы не знаем, написаны ли они под непосредственным впечатлением или
позже, - когда само чувство уже превратилось в "погасший пепел". Под
непосредственным впечатлением, мы знаем, написано стихотворение к А. П. Керн (19
июля 1825 года, в день ее от'езда из Тригорского). Но процесс, приведший Пушкина
к написанию этого стихотворения, - самый фантастический. Останавливаться на нем
здесь не место. Но напомню, что Анна Петровна Керн, уезжая из Тригорского,
увозила с собою два посвященных ей стихотворения Пушкина. Одно:
Я помню чудное мгновенье,
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты...
Другое - циничное послание к Родзянке, сожителю г-жи Керн, в котором об
этом самом "гении чистой красоты" писалось:
Хвалю, мой друг, ее охоту,
Поотдохнув, рожать детей,
И счастлив, кто разделит с ней
Сию приятную заботу...
Далее. Мы находим у Пушкина большое количество стихотворений, отражающих
его увлечения, не "затемнявшие" ум, - к бесчисленным барышням Вульф, их
родственницам и кузинам, ко всяким московским барышням. Но и здесь наблюдается
большая случайность. Несколько стихотворений посвящено сестрам Ушаковым, и ни
одного - сестрам княжнам Урусовым, которыми в 1827 году Пушкин увлекался не
менее, чем Ушаковыми. Несоразмерно большое количество стихотворений посвящено А.
А. Олениной ("Город пышный", "К Доу эскв.", "Ее глаза", "Ты и вы", может быть, -
"Предчувствие", "Приметы", "Что в имени тебе моем", "Я вас любил"). Между тем в
биографических и эпистолярных материалах это увлечение Пушкина не находит почти
никакого отражения. Повидимому, увлечение носило почти эстетический характер. На
неглубокость его указывает и стихотворение самого Пушкина к Нетти Вульф: "За
Нетти сердцем я летаю - В Твери, в Москве - И Р. и О. позабываю - Для Н. и В."
О. - Оленина, фигурирует тут рядом с другою красавицею, - Р - Росетт, и все
трое, вместе с Нетти Вульф, владеют сердцем поэта. И взять рядом увлечение
Пушкина Натальей Николаевной Гончаровой, будущей его женою. Это был ураган, в
течение двух с лишним лет трепавший, как былинку, душу Пушкина и совершенно
затуманивший его ум. Попросил руки, - отказали. Через год просит вторично. Из-за
любви к этой недалекой шестнадцатилетней девочке-бесприданнице он решается
пожертвовать своею холостою свободою и материальною независимостью, идет на
противные ему денежные заботы, мало того, - готов связать свою судьбу с
девушкою, которая, как он прекрасно понимает, не любит и не может любить его, -
в обывательском расчете: "стерпится, - слюбится". Теряется, как застенчивый
мальчик, от надежды переходит к отчаянью, в тоске мечется из Москвы в Петербург,
из Петербурга в Михайловское, бросается под турецкие пули, рвется уехать хоть в
Китай. Ужасается той петли, которую сам же собирается на себя накинуть, - и тем
настойчивее старается добиться цели. Как же сильна должна была быть его страсть!
И вот, - только дв
а, всего два стихотворения, с несомненностью относящихся к Гончаровой, -
элегический отрывок "Поедем, я готов" и "Мадонна!"*. Служат ли эти стихотворения
хотя бы отдаленным отображением действительных чувств, которые переживал Пушкин
в любви своей к Гончаровой?
"br"/* Известное стихотворение "Красавице" ("Все в ней гармония, все диво"), как
доказано новейшими исследованиями, обращено не к Гончаровой.
Так - в области любви. Но так у Пушкина в области и вообще всякого
сильного чувства. Умер барон Дельвиг, - лучший и самый близкий друг Пушкина.
"Никто на свете не был мне ближе Дельвига", - пишет Пушкин Плетневу. Вяземский
сообщает: "Едва ли не Дельвиг был, между приятелями, ближайшая и постояннейшая
привязанность Пушкина" (Соч. кн. П. А. Вяземского, VIII, 442). И никакого
непосредственного поэтического отзвука на эту смерть! Только много позже, когда
непосредственная боль утраты совершенно уже прошла, Пушкин с светлою грустью
поминает своего друга в стихотворении - "Чем чаще празднует лицей". Умерла няня
Арина Родионовна. А. П. Керн говорит в своих воспоминаниях, что из женщин Пушкин
"никого истинно не любил, кроме няни своей и потом сестры". Поэт Языков, всего
несколько раз видевший Арину Родионовну, пишет стихотворение на ее смерть. А
Пушкин молчит. И только через семь лет посвящает ее памяти задушевные, грустные
строки в стихотворении "Опять на родине".
Последние месяцы жизни Пушкина, кончившиеся дуэлью. Ревность, злоба,
бешенство непрерывно кипят в нем, доводят почти до сумасшествия. И ни единого
отзвука этих чувств в его поэзии. Какими ослепительными, зловещими молниями
засверкало бы при таких обстоятельствах творчество Архилоха или Байрона! Друг
Архилоха совершил по отношению к нему какое-то предательство.
Пускай близ Салмидесса ночью темною
Взяли б фракийцы его
Чубатые, - у них он настрадался бы,
Рабскую пищу едя! -
Пусть взяли бы его, - закоченевшего,
Голого, в травах морских,
А он зубами, как собака, ляскал бы,
Лежа без сил на песке
Ничком, среди прибоя волн бушующих.
Рад бы я был, если б так
Обидчик, клятвы растоптавший, мне предстал, -
Он, мой товарищ былой!
Вот как пишут под непосредственным впечатлением. Пушкин же под
непосредственным впечатлением, повидимому, способен был писать только свои
"пакости", эпиграммы и сатиры вроде "На выздоровление Лукулла", в которых позже
сам раскаивался. Итак, становится понятным, почему Пушкин не любил волнующей
кровь весны и способен был творить только в спокойную, бесстрастную осеннюю
пору!
Пометы Пушкина при разобранной нами элегии на смерть Ризнич привносят в
эту своеобразную психологию пушкинского творчества черту, еще более
своеобразную.
24 июля 1826 года Пушкин узнал о казни декабристов. Большинство их он знал
лично, с некоторыми, как с Рылеевым, был близок. Мы знаем, как потрясла Пушкина
эта весть. Несколько раз он говорит об этом в письмах. В черновиках его находим
рисунки, изображающие виселицу с висящими на ней пятью фигурами, находим
инициалы повешенных с припискою: "видел во сне". И вот, через пять дней после
этой потрясающей вести Пушкин пишет элегию на смерть... Амалии Ризнич! Через
пять дней! Перед глазами - проклятая виселица, трупы повешенных друзей не дают
покоя ни днем, ни ночью, - а он поет о "бедной, легковерной тени" своей
возлюбленной, умершей полтора года назад! Возлюбленной, весть о смерти которой,
как сам же он сообщает в элегии, оставила его совершенно равнодушным! Что же это
такое? Психика Пушкина, бесспорно, была очень подвижная, но ведь это уж
превосходит всякое вероятие.
Мы имеем перед собою два несомненных факта. Первый: на художественную
об'ективацию непосредственной своей жизненной боли и радости Пушкин был
неспособен, - он переживал их "безотрадно", не умея горячкой рифм успокоить мук
сердца. Второй, столь же несомненный, факт - именно уход в творчество - давал
Пушкину силу нести тяготы жизни и сохранять душу живую.
А ты, младое вдохновенье,
Дремоту сердца оживляй,
В мой угол чаще прилетай,
Не дай остыть душе поэта,
Ожесточиться, очерстветь
И наконец окаменеть
В мертвящем упоеньи света, -
В сем омуте, где с вами я
Купаюсь, милые друзья!
Как венецианский гондольер,
Он любит песнь свою, поет он для забавы,
Без дальних умыслов; не ведает ни славы,
Ни страха, ни надежд, и тихой музы полн,
Умеет услаждать свой путь над бездн
...Поділитися у соцмережах
