Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...же и в Библии? Вы видите единство христианства в католицизме, тоесть
в папе. Не заключается ли оно в идее Христа, которую мы находим также и в
протестантизме? Первоначально эта идея была монархической, потом она стала
республиканской. Я плохо излагаю свои мысли,
но вы поймете меня. Пишите мне, друг мой, даже если бы вам пришлось бранить
меня. Лучше, говорит Экклезиаст, внимать наставлениям мудрого, чем песням
безумца.
6 июля. Царское Село.
(197) Милый друг, я просил вас вернуть мою рукопись; жду ответа. Признаюсь,
мне не терпится получить ее обратно; пришлите мне ее, пожалуйста, как можно
скорее. У меня есть основание полагать, что я могу немедленно использовать ее и
выпустить в свет вместе с остальными моими писаниями.
Неужели вы не получили моего письма? Это вполне возможно, вследствие
великого бедствия, которое на нас обрушилось. Я слышал, что оно не коснулось
Царского Села. Излишне говорить вам о том, как я был счастлив это узнать.
Простите, друг мой, что я занимаю вас своей особой в то время, как ангел смерти
так грозно витает над местами, где вы живете. Я не сделал бы этого, живи вы в
самом Петербурге, но уверенность, что вы не подвергаетесь опасности там, где
находитесь, придала мне смелость написать вам.
Как мне было бы радостно, друг мой, если бы в ответ на это письмо вы
сообщили [много] побольше о себе и продолжали сообщать все время, пока длится
эпидемия. Могу ли я на это рассчитывать? Будьте здоровы. Без конца желаю вам
благополучия и нежно обнимаю вас. Пишите мне, пожалуйста. Преданный вам
Чаадаев.
7 июля 1831.
(198) свое любезное "я"
(199) Нельзя ни от кого требовать невозможного. Бывший служитель культов.
(200) 19 июля.
Спасибо за ваше любезное письмо, только что мною полученное, дорогой
Александр, спасибо за его дружеский характер. Мы надеемся, что Евпраксия будет
счастлива со своим избранником, который, повидимому, обладает всеми качествами,
создающими семейное счастье. Венчание состоялось 7-го сего месяца, и так как я
провела три дня во Вреве, то ваше письмо пришло в мое отсутствие; вдобавок,
будучи адресовано в Опочку, оно пролежало там еще некоторое время. Несмотря на
сведения Петербургской литературной газеты, холера побывала в Острове только в
воображении лекарей, а до прошлого понедельника она щадила и Псков. - С тех пор
я ничего нового о ней не слышала. Наш маленький кружок, слава богу, пока еще не
пострадал, - однако в Островском уезде она, по слухам, обнаружилась, но,
кажется, не приняла угрожающих размеров. Вообще, повидимому, большую смертность
следует приписать неумению лечить эту болезнь и ее быстрому течению, а не ее
заразительности. "....." Мы живем потихоньку и благодарим господа за его
доброту, которая охраняет нас, однако мы не будем счастливы и спокойны до тех
пор, пока не получим уверенности, что наши петербургские, царскосельские и
павловские друзья вне опасности. - Нравится ли мне ваш воздушный замок? Если я
найду малейшую к тому возможность, я не успокоюсь, пока это не осуществится, -
но если это окажется несбыточным, то у границы моих владений, на берегу реки
Великой, находится маленькая усадьба: местоположение прелестно, домик окружен
прекрасной березовой рощей. Продается одна лишь земля, без крестьян. Не
пожелаете ли вы приобрести ее, если владельцы Савкина не захотели бы с ним
расстаться? - Во всяком случае, я постараюсь сделать все возможное. Прошу вас
отрекомендовать меня вашей прекрасной супруге как особу, которая нежно любит
вас, а ею восхищается по наслышке и готова полюбить от всего сердца. Да спасет и
охранит вас бог - вот главное желание, наполняющее сейчас мой ум и сердце.
(201) Раз он женат и небогат, надо дать ему средства к жизни (буквально:
заправить его кастрюлю).
(202) Пишу тебе только два слова, да и то лишь для того, чтобы снова докучать
тебе относительно денег. - Я занял у генерала Раевского 300 рублей, которые
прошу тебя уплатить ему или подателю сего.
Лев Пушкин.
1831. Сего 24 июля.
Милостивому государю господину Пушкину, в Петербурге.
(203) Ваше молчание начало уже меня тревожить, дорогая и добрая Прасковья
Александровна; письмо ваше, пришедшее очень кстати, меня успокоило. Еще раз
поздравляю вас и от глубины души желаю всем благополучия, спокойствия и
здоровья. Я сам доставил ваши письма в Павловск, умирая от желания знать их "Н. Н. Пушкина:"
Разрешите мне, милостивая государыня, поблагодарить вас за те любезности,
которые вы высказываете мне в письме к моему мужу; заранее поручаю себя вашему
расположению и расположению ваших дочерей. Примите, милостивая государыня,
выражение моего почтения.
Наталья Пушкина.
(204) Мне надо рассказать вам о тысяче вещей, но так как нас разделяют
двадцать две версты, я вынужден написать вам всего десять слов. Проект
политической и литературной газеты - прелесть, я много о нем думаю: я искал и,
кажется, нашел для его выполнения путь верный и вместе с тем благородный. Вы
знакомы с г-ном Уваровым, бывшим арзамасцем: мне кажется, он хорошо ко мне
относится, хотя и не очень ладит с моим начальством, но зато он очень хорош с
генералом Бенкендорфом; ему сообщили о вашем проекте, он его одобряет,
приветствует, он от него в восторге и поговорит о нем с генералом, когда вам это
будет угодно. Я повторяю, вы знакомы с г. Уваровым: следовательно, вы знаете,
что это царедворец, раздраженный неудачами, но который никогда не зайдет так
далеко в своем злопамятстве, чтобы отказаться от значительной должности, если
ему предложат ее; это умный человек, пресыщенный наслаждениями, которые может
доставить разум, но всегда готовый вернуться к литературной и ученой
деятельности; в конечном итоге, это добрый малый, но тщеславный, обиженный и
раздосадованный тем, что он не достиг той степени почета и власти, к которым
стремился двумя путями, испробованными им один за другим; он избрал третий путь
- путь богатства, и встретил здесь еще больше препятствий. Думаю, что он
исправился, по крайней мере, я нахожу, что он стал гораздо любезнее, чем был
раньше. Вся беда в том, что сначала он следовал путем славы, затем путем
почестей, принял одно за другое и смешал их. Это была ошибка, но все же надо
заметить, что его прежние друзья оказались слишком требовательными, скажу даже -
несправедливыми; они вообразили, не знаю право почему, что он обладает
стоической твердостью и душою римлянина, а когда убедились в своем заблуждении,
- отвернулись от него, словно он изменник и клятвопреступник. Несмотря на все
мое уважение и почтение к ним, я не считаю его столь виновным; я его ценю, я
расположен к нему, и мне кажется, он мне платит тем же. Он с жаром, я сказал бы
даже - с детской непосредственностью ухватился за идею вашего
проекта. Он обещает, клянется помочь его осуществлению; с того момента, как он
уверился в ваших благих намерениях, он готов преклоняться перед вашим талантом,
которым до сих пор только восхищался. Ему не терпится увидеть вас почетным
членом своей Академии Наук; первое свободное академическое кресло у Шишкова
должно быть предназначено вам, оставлено за вами; вы - поэт, и не обязаны
служить, но почему бы вам не быть при дворе? Если лавровый венок украшает чело
сына Аполлона, почему бы ключу не украсить зада потомка древнего и благородного
рода? Словом, одно только счастье и слава ждет того, кто не довольствуется тем,
чтобы быть украшением своего отечества, но и хочет послужить ему своим пером.
В общем, вы видите, что только от вас зависит приобрести себе горячих и
ревностных сторонников. - Он очень хочет, чтобы вы пришли к нему, но желал бы,
для большей верности, чтобы вы написали ему и попросили принять вас и назначить
час и день, вы получите быстрый и удовлетворительный ответ. В вашей записке вы
можете сослаться на меня, но не упоминайте о содержании настоящего письма. Оно
должно было заключать в себе десять слов, как я заметил в начале, но, как видно,
я принадлежу к тем людям, которым требуется два часа для того, чтобы их
высказать, и три страницы, чтобы их написать. Прощайте, до свидания. А когда
будет это свидание?
Вигель.
(205) то есть на известное проявление христианского духа. Насколько
христианство потеряло при этом в отношении своего единства, настолько же оно
выиграло в отношении своей народности.
(206) несущественное, мелочи
(207) Quarterly "Review" - "Трехмесячное обозрение"
(208) верьте нежности той, которая будет любить вас и за гробом
(209) Морнея.
(210) О женщина, женщина! созданье слабое и обманчивое...
(211) У нас, в окрестностях Тригорского, холера проявляется только в одном
неудобстве, - из-за нее опаздывает почта; и этому, я думаю, надо приписать
позднее получение вашего письма от 29 июля, дорогой Александр; я получила его 11
августа, а так как все это время я чувствовала себя неважно, то не могла вам
ответить раньше. Кроме того, меня навещали архиерей и г-н Пещуров, затем надо
было съездить к Борису и Евпраксии, затем еще тысяча разных мелочей помешали мне
написать вам - вплоть до нынешнего дня. Благодарю вас за доверие ко мне, но чем
более оно глубоко, тем более и я обязана показать себя достойной его, - и
совесть не даст мне покоя. Вот почему, рискуя вам наскучить, я спрашиваю вас,
мой молодой друг, какую сумму вы намереваетесь затратить на приобретение того,
что вы называете хижиной, - думаю, что не более 4 или 5 тысяч. Обитатели
Савкина имеют около 42 десятин, разделенных между тремя владельцами. Двое из
них почти уже согласились на продажу, но самый старший не решается и поэтому
заламывает цену. Но если только вы мне сообщите сумму, какую вы хотите
употребить на покупку, то у нас есть средство согласить пожелания старика с
нашими. На что, в самом деле, вам земля, которая удалит вас от Михайловского -
(а по вашему любезному выражению осмелюсь добавить) и от Тригорского,
привлекающего меня теперь лишь надеждой на ваше соседство. Вот почему я, пока не
утрачу всякую надежду, буду стоять за Савкино. - Мы узнали, увы, о беспорядках в
военных поселениях. Вы правы, говоря о том, чего не следует делать. Но до тех
пор, пока храбрый Николай будет придерживаться военных приемов управления, дела
будут итти все хуже и хуже. Должно быть, он читал невнимательно или вовсе не
читал "Историю восточной римской империи" Сегюра.* - Что думают у вас об этой
нелепой польской войне? Когда же она кончится? Я забываю о времени, беседуя с
вами, любезный сын моего сердца. Будь у меня лист бумаги величиной с небо, а
чернил столько же, сколько воды в море, этого все же не хватило бы, чтобы
выразить всю мою дру
жбу к вам; и однако можно так же хорошо высказать ее в двух словах: любите меня
хотя бы в четверть того, как я вас люблю, и с меня будет достаточно. Анета и
Александрина вам кланяются.
Прасковья Осипова.
Передайте от меня тысячу приветствий вашим родителям.
"Н. Н. Пушкиной:"
Поистине, сударыня, те три строчки, которые вы прибавили для меня в
письме, только что полученном мною от вашего мужа, доставили мне больше
удовольствия, чем в другое время доставили бы три страницы, и я благодарю вас за
них от всего сердца. Радуюсь надежде когда-нибудь увидеть вас, ибо я готова
восхищаться вами и любить вас, как это делают все, имеющие удовольствие быть
знакомыми с вами. Благодаря вам, счастливы люди, которых я люблю, и тем самым вы
уже имеете право на мою благодарность. Прошу вас верить очень дружеским чувствам
покорной слуги вашей Прасковьи Осиповой.
Если моя милая Ольга с вами, благоволите передать ей от меня наилучшие
пожелания.
* И многих других авторов, писавших о причинах падений империй.
(212) Донья Соль.
(213) "Красное и черное"
(214) Морнее
(215) Донья Соль
(216) Донью Соль
(217) куда бы я ни обернулся, всюду вижу порт Ливорно
(218) les absents ont toujours tort - отсутствующие всегда неправы
(219) ни время, ни разлука, ни дальность расстояния
(220) инкогнито, анонимно
(221) Соль
(222) и обвиняет тебя в фатовстве
(223) Благодарю вас, сударыня, за труд, который вы взяли на себя, вести
переговоры с владетелями Савкина. Если один из них упорствует, то нельзя ли
уладить дело с двумя остальными, махнув на него рукой? Впрочем, спешить некуда:
новые занятия удержат меня в Петербурге по крайней мере еще на 2 или на 3 года.
Я огорчен этим: я надеялся провести их вблизи Тригорского.
Моя жена очень благодарна вам за несколько строк, с которыми вы изволили к
ней обратиться. Она предобрая и готова всем сердцем полюбить вас.
Не буду говорить вам о взятии Варшавы. Вы представляете себе, с каким
восторгом мы приняли это известие после 9-месячных тяжелых неудач. Что скажет
Европа? вот вопрос, который нас занимает.
Холера перестала свирепствовать в Петербурге, но теперь она пойдет гулять
по провинции. Берегиге себя, сударыня. Ваши желудочные боли меня пугают. Не
забывайте, что холеру лечат, как обычное отравление: молоком и постным маслом -
и еще: остерегайтесь холодного.
Прощайте, сударыня, прошу верить моему уважению и искренней привязанности.
Приветствую все ваше семейство.
11 сент. Царское Село.
(224) Хотя вам уже знакомы эти стихи, но, ввиду того, что сейчас я послал
экземпляр их графине Ламберт, справедливо, чтобы и у вас был такой же.
"......................................"
Вы получите второй стих, как только я подберу его для вас.
(225) Я только что [прочла] прочла ваши прекрасные стихи - и заявляю, что,
если вы не пришлете мне экземпляра (говорят, что их невозможно достать), я
никогда вам этого не прощу.
(226) Стихи эти были написаны в такую минуту, когда позволительно было пасть
духом - слава богу, это время миновало. Мы опять заняли положение, которое не
должны были терять. Это, правда, не то положение, каким мы были обязаны руке
князя, вашего батюшки, но все же оно достаточно хорошо. У нас нет слова для
выражения понятия безропотной покорности, хотя это душевное состояние, или,
если вам больше нравится, эта добродетель, чрезвычайно свойственна русским.
Слово "столбняк", пожалуй, передает его с наибольшей точностью.
Хотя я и не докучал вам своими письмами в эти бедственные дни, я все же не
упускал случая получать о вас известия, я знал, что вы здоровы и развлекаетесь,
это, конечно, вполне достойно "Декамерона". Вы читали во время чумы вместо того,
чтобы слушать рассказы, это тоже очень философично.
Полагаю, что мой брат участвовал в штурме Варшавы; я не имею от него
известий. Однако, насколько пора было взять Варшаву! Вы, полагаю, читали стихи
Жуковского и мои: ради бога, исправьте стих
"........................"
Поставьте:"гробов". Речь идет о могилах Ярослава и печерских угодников; это
поучительно и имеет [какой-то] смысл. "Градов" ничего не означает.
Надеюсь явиться к вам в конце этого месяца. Царское Село может свести с
ума; в Петербурге гораздо легче уединиться.
Госпоже Хитровой.
(227) Ну, друг мой, что же вы сделали с моей рукописью? Не заболела ли она
холерой? Но, говорят, холера у вас не появлялась. Не сбежала ли она случайно? Но
в таком случае, дайте мне какое-нибудь указание. Для меня было большим
удовольствием снова увидеть ваш почерк. Он напомнил мне время, которое, правда,
немногого стоило, но все же было не лишено надежд; пора великих разочарований
тогда еще не наступила. Поймите, я говорю о себе; но и для вас, мне кажется,
было преимуществом то, что вы еще не исчерпали всех жизненных возможностей.
Действительность для вас оказалась сладостной и блестящей, друг мой: и все же,
бывает ли такая действительность, которая стоила бы обманчивых чаяний,
неоправдавшихся предчувствий, лживых видений счастливого возраста неведения? Вы
сказали, что хотите побеседовать: поговорим же. Но предупреждаю вас: я не весел;
а вы - вы раздражительны. И притом, о чем нам говорить? Я полон одной мыслью, вы
знаете это. Если случайно у меня в голове и появятся какие-нибудь другие мысли,
они наверное будут связаны в конце концов все с той же, одной: подумайте,
устроит ли это вас. Если бы еще вы передали мне какие-либо мысли из вашего
умственного мира, если бы вы вызвали меня как-нибудь. Но вы хотите, чтобы я
заговорил первый; будь по вашему, но еще раз: берегите нервы! Итак, вот что я
скажу вам. Заметили ли вы, что в недрах мира нравственного происходит нечто
необыкновенное, нечто подобное тому, что происходит, как говорят, в недрах мира
физического? Скажите мне, пожалуйста, как это на вас действует? С моей точки
зрения этот великий переворот вещей в высшей степени поэтичен; вряд ли вы можете
оставаться к нему равнодушны, тем более, что поэтический эгоизм может найти себе
в этом, как мне представляется, обильную пищу: разве можно оказаться
незатронутым в самых сокровенных своих чувствах во время этого всеобщего
столкновения всех элементов человеческой природы? Я видел недавно письмо вашего
друга, великого поэта: его живость, веселость наводят страх. Не можете ли вы мне
объяснить, почему теперь в этом чел
овеке, который прежде мог грустить о всякой мелочи, гибель целого мира не
вызывает ни малейшей скорби? Посмотрите, друг мой: разве воистину не гибнет мир?
разве для того, кто не в состоянии предчувствовать новый, грядущий на его место
мир, [заметьте, что] это не является ужасным крушением? [Вы] Неужели вы также
можете не останавливаться на этом мыслью и чувством? Я уверен, что и чувство и
мысль вынашиваются, неведомые вам, где-то в глубине вашей души, только они не
могут проявиться, будучи, вероятно, погребены в куче старых идей, привычек,
условностей, которыми, что бы вы ни говорили, неизбежно проникнут всякий поэт,
во всем, что он делает, вследствие того, друг мой, что, со времен индуса
Вальмики, певца "Рамаяны", и грека Орфея до шотландца Байрона, всякий поэт и
посейчас должен повторять одно и то же, в какой бы части земного шара он ни пел.
Ах, как хотелось бы мне пробудить одновременно все силы вашей поэтической
личности! Как хотел бы я сейчас же вскрыть все, что, как я знаю, таится в ней,
чтобы когда-нибудь услышать от вас одну из тех песен, которых требует наш век!
Как тогда все, что сегодня проходит мимо, не оставляя следа в вашем уме, сразу
же поразит вас! Как все примет в ваших главах новое обличье! До тех пор,
продолжим нашу беседу. Еще недавно, год тому назад, мир жил в спокойной
уверенности в своем настоящем и будущем и молчаливо рассматривал свое прошлое и
поучался им. Дух возрождался в спокойствии, человеческая память пробуждалась,
убеждения приводились в согласие, страсть подавлялась, не было пищи для
pаздражения, тщеславные находили удовлетворение в прекрасных трудах; все
человеческие потребности постепенно сосредоточивались в познании и все
человеческие интересы постепенно сводились к единому интересу - к участию в
развитии всемирного разума. Во мне была безграничная вера, безграничное к этому
доверие. В блаженном согласии мира, в этом будущем, я находил свой душевный
покой, свою будущность. И вдруг неожиданно ворвалась тупость одного человека,
одного из тех людей, которые, без их на то согласия, призваны руководить
человеческими делами. И вот, сразу же спокойствие, мир, будущность - все
исчезло. Подумайте только: это явилось следствием не одного из тех великих
событий, которые созданы для того, чтобы потрясать империи и губить народы:
глупость одного человека! В водовороте вашей жизни вы не могли почувствовать
этого так, как я: это ясно; но неужели изумительное, не имеющее себе подобных
происшествие, отмеченное печатью провидения, представляется вам обыкновеннейшей
прозой или, в лучшем случае, дидактической поэмой, вроде Лиссабонского
землетрясения, до которого вам нет никакого дела? Не может быть! У меня слезы
выступают на глазах, когда я всматриваюсь в великий распад старого [общ"ества"],
моего старого общества; это мировое страдание, обрушившееся на Европу так
неожиданно, удвоило мое собственное страдание. Однако же, все закон
чится хорошо, я вполне в этом уверен и имею утешение видеть, что не я один не
теряю надежды на возврат разума к здравому смыслу. Но как произойдет перемена,
когда? При посредстве ли могущественного ума, нарочитым образом посланного нам
провидением для совершения этого деяния, или же оно явится следствием ряда
событий, порожденных им для просвещения рода человеческого? Не знаю. Но смутное
предчувствие говорит мне, что скоро появится человек, который принесет нам
истину веков. Может быть, вначале это будет некоторым подобием политической
религии, проповедуемой в настоящее время Сен-Симоном в Париже, или же нового
рода католицизма, которым несколько смелых священников, как говорят, хотят
заменить тот, который утвердила святость веков. Почему нет? Не все ли равно, как
произойдет первый толчок того движения, которое должно завершить судьбы
человечества? Многое, предшествовавшее великой минуте, когда благая весть
была провозглашена божественным посланцем, было предназначено для приготовления
к ней мира; и в ваши дни, без сомнения, также произойдет многое для подобной же
цели; перед тем, как мы получим от неба новую благую весть. Будем ждать.
Не поговаривают ли о всеобщей войне? Я утверждаю, что ее не будет. Нет,
друг мой, путь крови уже не есть путь провидения. Как бы ни были глупы люди, они
не будут больше терзать друг друга как звери: "непереводимая игра слов: bеte
значит "глупый" и "зверь"" последняя река крови пролилась, и сейчас, когда я вам
пишу, источник ее, слава богу, иссяк. Без сомнения, нам угрожают еще грозы и
общественные бедствия; но уже не народная ярость принесет людям блага, которые
им суждено получить; отныне не будет больше войн, кроме случайных - нескольких
бессмысленных и смешных войн, чтобы вернее отвратить людей от привычки к
убийствам и разрушениям. Наблюдали ли вы за тем, что творилось во Франции? Не
казалось ли, что она подожжет мир с четырех сторон? И что же? Ничего подобного.
Что происходит? В глаза посмеялись любителям славы, захвата; мирные и разумные
люди восторжествовали, старые фразы, которые так хорошо звучали еще недавно в
ушах французов, не находят в них больше отклика.
Отклик! Вот о чем я мечтаю. Очень, конечно, хорошо, что господа Ламарк и
его присные не находят во Франции отклика, но я, друг мой, найду ли его в вашей
душе? Увидим. Однако из-за этого сомнения перо выпадает у меня из рук. От вас
будет зависеть, чтобы я опять взялся за него; выразите мне немного симпатии
[пожалуйста] в вашем следующем письме. Нащокин говорит, что вы поразительно
ленивы. Поройтесь немного в своей голове, особенно же в своем сердце, которое
так горячо бьется, когда хочет: вы найдете больше чем нужно, чтобы мы могли
писать друг другу до конца наших дней. Прощайте, милый старый друг. А моя
рукопись? Чуть было не забыл про нее. Вы-то не забудьте о ней, пожалуйста.
Чаадаев.
18 сентября.
Я узнал, что вы получили назначение, или как это назвать? что вам поручено
написать историю Петра Великого. В добрый час! Поздравляю вас от всей души.
Перед тем как высказываться дальше, я подожду, пока вы сами заговорите со мной
об этом. Прощайте же.
Я только что прочел ваши два стихотворения. Друг мой, никогда еще вы не
доставляли мне столько удовольствия. Вот вы, наконец, и национальный поэт; вы,
наконец, угадали свое призвание. Не могу достаточно выразить свое
удовлетворение. Мы побеседуем об этом в другой раз, обстоятельно. Не знаю,
хорошо ли вы понимаете меня. Стихотворение к врагам России особенно
замечательно; это я говорю вам. В нем больше мыслей, чем было высказано и
осуществлено в течение целого века в этой стране. Да, друг мой, пишите историю
Петра Великого. Не все здесь одного со мною мнения, вы, конечно, не сомневаетесь
в этом, но пусть говорят, что хотят - а мы пойдем вперед; когда найдена "......"
"вырвано" одна частица подталкивающей нас силы, то второй раз ее наверное
найдешь целиком. Мне хочется сказать себе: вот, наконец, явился наш Данте "...."
"вырвано" это было бы, может быть, слишком поспешно. Подождем.
(228) 29 сентября. Тригорское.
В прошлую субботу я с невыразимым удовольствием прочитала "........": они
до такой степени заняли мое воображение, что всю ночь я видела вас во сне.
Помню, поцеловала вас в глаза - судите же о неожиданном моем удовольствии, когда
в то же утро почтальон принес мне ваше письмо от 11-го. Мне хотелось бы
поцеловать оба ваших милых глаза, дорогой Александр, за проявленное ко мне
внимание, - но будьте покойны. Холера обошла губернию по всем правилам - города
и деревни, но с меньшими опустошениями, чем в других местах. Но вот что
действительно замечательно: в Великих Луках и Новоржеве она не появлялась до
проследования тела великого князя Константина - и была там жестока. Никто из
свиты великого князя не заболел, однако же сразу после отбытия их из дома Д. Н.
Философова за одни сутки захворало не менее 70 человек. Так всюду на его пути.
Это наблюдение подтверждается полученным мною от моей племянницы Бегичевой
письмом, в котором она сообщает, что с некоторых пор болезнь в Петербурге опять
усилилась, что ежедневно заболевает по 26 или более человек, - и я подозреваю,
что одна и та же причина производит одно и то же действие, - а так как Петербург
обширнее всех мест, по которым следовало тело великого князя, то болезнь в нем и
удержится дольше. Повторяю, она не поднимается на наши высоты. Умным людям
приходят в голову сходные мысли, и у нас с вами явилась общая мысль о Савкине.
Акулина Герасимовна, которой принадлежит половина земли, может быть и продаст
ее. А так как вы говорите, что это не к спеху, то есть надежда; но то, что вы
пишете о пребывании вашем в Петербурге, заронило во мне мысль: разве не навсегда
вы там обосновались? - Савкино может служить приютом лишь на два летних месяца,
и если вы приобретете его, то потребуется целое лето, чтобы сделать его
обитаемым.- Прошу вас приветствовать свою красавицу-жену, дочери мои вам
кланяются. Напомните об мне моей милой Надежде Осиповне. Я все это время была
...Поділитися у соцмережах
