Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
... и
занимаются теми же грубыми ремеслами. Дань их составляет неограниченный "?"
доход супруги господаря.
"2."
Примеч."ание."
Бессарабия, известная в самой глубокой древности, должна быть особенно
любопытна для нас:
Она Державиным воспета,
И славой русскою полна.
Но доныне область сия нам известна по ошибочным описаниям двух или трех
путешественников. Не знаю, выдет ли когда-нибудь Ист."орическое" и
стат."истическое" опис."ание" оной, составленное И. П. Липранди, соединяющим
ученость истинную с отличными достоинствами военного человека.
"1824"
"ВООБРАЖАЕМЫЙ РАЗГОВОР С АЛЕКСАНДРОМ I."
Когда б я был царь, то позвал бы А."лександра" П"ушкина" и сказал ему:
"А"лександр" С."ергеевич", вы прекр"асно" "?" сочиняете стихи". Пуш"кин"
поклонился бы мне с некоторым скромным замешательством - а я бы продолжал: "Я
читал вашу Оду Свобода. Она вся писана немного сбивчиво, слегка обдумано, но
тут есть три строфы очень хорошие. Поступив очень неблагоразумно, [вы однако ж
не] старались очернить меня в глазах народа распространением нелепой клеветы. Вы
можете иметь мнения неосновательные, [но вижу], что вы уважили правду и личную
честь даже в царе". - Ах, в."аше" в."еличество", зачем упоминать об этой детской
Оде? лучше бы вы прочли хоть 3 и 6 песнь Рус."лана" и Люд"милы", ежели не всю
поэму, или 1 часть К."авказского" п. "пленника", Бахчис."арайский" фонт."тан".
Онегин печатается, буду иметь честь отправить 2 экз."емпляра" в библиотеку
в"ашего" в"еличества" к Ив. Анд. Крылову, и если в"аше" в"еличество" найдете
время... "Помилуйте, А."лександр" С."ергеевич". Наше царское правило: дела не
делай, от дела не бегай. Скажите, как это вы могли ужиться с Инз"овым", а не
ужились с г"рафом" Вор."онцовым"?" - В"аше" в"еличество", генерал Инзов добрый и
почтенный [старик], он русский в душе, он не предпочитает первого английского
шалопая всем "известным" и неизвест"ным" своим соотечест"венникам". Он уже не
волочится, ему не 18 лет от роду: страсти, если и были в нем, то уж давно
погасли. "Он" доверяет благородству чувств, потому что сам имеет ч."увства"
благородные, не боится насмешек, потому что выше их, и никогда не подвергнется
заслуженной колкости, потому что он со всеми вежлив, не опрометчив, не верит
враже"ским" "?" паскв"илям". - В."аше" в."еличество", вспомните, что всякое
слово вольное, всякое сочинение противузаконное приписывают мне так, как всякие
остроумные вымыслы к."нязю" Ц."ицианову". От дурных стихов не отказываюсь,
надеясь на добрую славу своего имени, а от хороших, признаюсь, и силы нет
отказываться. Слабость непозволительная. "Но вы же и аф
ей? вот что уж ни куда не годится". В"аше" в"еличество", как можно судить
человека по письму, писанному товарищу, можно ли школьническую шутку взвешивать
как преступление, и две пустые фразы судить как бы всенародную проповедь? Я
всегда почитал и почи"таю" вас как лучшего из европейских нынеш."них"
власт."ителей" (ув"идим", однако, что будет из Карла X), но ваш последний
поступок со мною - и смело в том ссылаюсь на собств."енное" ваше сердце -
противоречит вашим правилам и просв"ещенному" образу мыслей. "Признайтесь, вы
всегда надеялись на мое великодушие" - Это не было бы оскорб"ительно" ваше"му"
в"еличеству", но вы видите, что я бы ошибся в своих расчетах.
Тут бы П."ушкин" разгорячился и наговорил мне много лишнего, я бы
рассердился и сослал его в Сибирь, где бы он написал поэму, Ермак или Кочум
русским "?" размером с рифмами.
"1824"
ПРИМЕЧАНИЕ.
(1) в стране моей родной
Журналов "тысячи, а книги ни одной"
"ВОЗРАЖЕНИЕ НА СТАТЬЮ А. БЕСТУЖЕВА "ВЗГЛЯД НА РУССКУЮ СЛОВЕСНОСТЬ В ТЕЧЕНИЕ 1824
И НАЧАЛА 1825 ГОДОВ"."
"1".
Б."естужев" предполагает, что словесность всех народов следовала обидим
законам природы. Что это значит? [Первый] век ее был возрастом гениев.
"2".
Кажется автор хотел сказать, что всякая словесность имеет свое постепенное
развитие и упадок. Нет.
Автор первым ее периодом предполагает век сильных чувств и гениальных
творений. "По времени круг сей (какой?) "стесняется... Жажда нового ищет
нечерпанных источников, и гении смело кидаются в обход мимо толпы в поиске новой
земли мира нравственного и вещественного, пробивают свои стези"" etc.
Следовательно, настает новый период, но г-н Бестужев сливает их в одно и
продолжает: "За сим "веком творения и полноты следует век посредственности,
удивления и отчета. Песенники последовали за лириками, комедия вставала за
трагедиею; но история, критика и сатира были всегда младшими ветвями словесности
Так было везде". Нет. О греческой поэзии судить нам невозможно - до нас дошло
слишком мало памятников оной. О греческой критике мы не имеем и понятия. Но мы
знаем, что Геродот жил прежде Эсхила, гениального творца трагедии. Невий
предшествовал Горацию, Энний Виргилию, Катулл Овидию, Гораций Квинтилиану, Лукан
и Сенека явились гораздо позже. Все это не может подойти под общее определение
г. Б."естужева".
Спрашивается, которая из новейших словесностей являет постепенность,
своевольно определ"енную" г. Б."естужевым"? Ром."антическая" слов."есность"
началась триолетами. Таинства, ле, фаблио предшествовали созданиям Ариоста,
Кальдерона, Dante, Шекспира. - После кавалера Marini явился Alfieri, Monti и
Foscolo, после Попа и Аддиссона - Байрон, Мур и Соуве. Во Фр"анции"
ром."антическая" поэзия долго младенч"ествовала". "Лучший стихотворец времени
Франциска I" Marot
"Rima des triolets, fit fleurir la ballade.
Проза уже имела сильный перевес: Монтань, Рабле были современниками
Марота."
Спрашивается, где видим и тень закона, "определенного" г. Б"естужевым"?...
"3."
У нас есть критика? где ж она? Где наши Аддис."соны", Лаг."арпы", Шлегели,
Sismondi? - что мы разобрали? чьи литературные мнения сделались народными, на
чьи критики можем мы сослаться, опереться?
Но г-н Б."естужев" сам же говорит ниже - ""критик, антикритик и перекритик
мы видим много, а дельных критиков мало"."
"1825"
О Г-ЖЕ СТАЛЬ И О Г. А. М-ВЕ.
Изо всех сочинений г-жи Сталь книга десятилетнее изгнание должна была
преимущественно обратить на себя внимание русских. Взгляд быстрый и
проницательный, замечания разительные по своей новости и истине, благодарность и
доброжелательство, водившие пером сочинительницы - все приносит честь уму и
чувствам необыкновенной женщины. Вот что сказано об ней в одной рукописи: "Читая
ее книгу Dix ans d'exil, можно видеть ясно, что, тронутая ласковым приемом
русских бояр, она не высказала всего, что бросалось ей в глаза. (1) Не смею в
том укорять красноречивую, благородную чужеземку, которая первая отдала полную
справедливость русскому народу, вечному предмету невежественной клеветы
писателей иностранных". Эта снисходительность, которую не смеет порицать автор
рукописи, именно и составляет главную прелесть той части книги, которая
посвящена описанию нашего отечества. Г-жа Сталь оставила Россию как священное
убежище, как семейство, в которое она была принята с доверенностию и радушием.
Исполняя долг благородного сердца, она говорит об нас с уважением и скромностию,
с полнотою душевною хвалит, порицает осторожно, не выносит сора из избы. Будем
же и мы благодарны знаменитой гостье нашей; почтим ее славную память, как она
почтила гостеприимство наше...
Из России г-жа Сталь ехала в Швецию по печальным пустыням Финляндии. В
преклонных летах удаленная от всего милого ее сердцу, семь лет гонимая
деятельным деспотизмом Наполеона, принимая мучительное участие в политическом
состоянии Европы, она не могла, конечно, в сие время (в осень 1812 года)
сохранить ясность души, потребную для наслаждения красотами природы. Не мудрено,
что почернелые скалы, дремучие леса и озеры наводили на нее уныние.
Недоконченные ее записки останавливаются на мрачном описании Финляндии...
Г. A. M., (2) пробегая снова книжку г-жи Сталь, набрел на сей последний
отрывок и перевел его довольно тяжелой прозою, присовокупив к оному следующие
замечания на грезы г-жи Сталь: "Не говоря уже о обличении ветреного
легкомыслия, отсутствия наблюдательности и совершенного неведения местности,
невольно поражающих читателей, знакомых с творениями автора книги о Германии, я
в свою очередь был поражен самим рассказом, во всем подобным пошлому
пустомельству тех щепетильных французиков, которые, не много времени тому назад,
являясь с скудным запасом сведений и богатыми надеждами в Россию, так радостно
принимались щедрыми и подчас неуместно-добродушными нашими соотечественниками
(только по образу мыслей не нашими современниками)".
Что за слог и что за тон! какое сношение имеют две страницы записок с
Дельфиною, Кориною, Взглядом на французскую революцию и пр.? и что есть общего
между щепетильными (?) французиками и дочерью Неккера, гонимой Наполеоном и
покровительствуемой великодушием русского императора?
"Кто читал творения г-жи Сталь", продолжает г. А. М., "в коих так часто
ширяется она и пр..., тому точно покажется странным, как беспредельные леса и
пр... не сделали другого впечатления на автора Корины кроме скуки от
единобразия!" - За сим г. А. М. ставит в пример самого себя. "Нет! никогда",
говорит он, "не забуду я волнения души моей, расширявшейся для вмещения столь
сильных впечатлений. Всегда буду помнить утра... и пр." - Следует описание
северной природы слогом, совершенно отличным от прозы г-жи Сталь.
Далее советует он покойной сочинительнице, посредством какого-либо толмача,
расспросить извозчиков своих о точной причине пожаров и пр.
Шутка о близости волков и медведей к Абовскому университету отменно не
понравилась г-ну А. М. - но г. А. М. и сам расшутился. "Ужели", говорит он, "400
студентов, там воспитывающихся, готовят себя в звероловы? В этом случае академию
сию могла бы она точнее назвать псарным двором? Ужели г-жа Сталь не нашла
другого способа отыскивать причин, замедляющих ход просвещения, как,
перерядившись Дианой, заставить читателя рыскать вместе с собою в лесах
финляндских, по порошам за медведями и волками, и зачем их искать в берлогах?..
Наконец от страха, наведенного на робкую душу нашей барыни, и проч."
О сей барыне должно было говорить языком вежливым образованного человека.
Эту барыню удостоил Наполеон гонения, монархи доверенности, Байрон своей
дружбы, Европа своего уважения, а г. А. М. журнальной статейки не весьма острой
и весьма неприличной.
Уважен хочешь быть, умей других уважить.
Ст. Ар.
9 июня 1825
"О СТИХОТВОРЕНИИ "ДЕМОН"."
[Думаю, что критик ошибся]. Многие того же мнения, иные даже указывали на
лицо, которое Пушкин будто бы хотел изобразить в своем странном стихотворении.
Кажется, они неправы, по крайней мере вижу я в "Демоне" цель иную, более
нравственную.
В лучшее время жизни сердце, еще не охлажденное опытом, доступно для
прекрасного. Оно легковерно и нежно. Мало по малу вечные противуречия
существенности рождают в нем сомнения, чувство [мучительное, но]
непродолжительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и поэтические
предрассудки души. Недаром великий Гете называет вечного врага человечества
духом отрицающим. И Пушкин не хотел ли в своем демоне олицетворить сей дух
отрицания или сомнения? и в приятной картине начертал [отличительные признаки
и] печальное влияние [оного] на нравствен"ность" вашего века.
О ПРЕДИСЛОВИИ Г-НА ЛЕМОНТЕ К ПЕРЕВОДУ БАСЕН И. А. КРЫЛОВА.
Любители нашей словесности были обрадованы предприятием графа Орлова, хотя
и догадывались, что способ перевода, столь блестящий и столь недостаточный,
нанесет несколько вреда басням неподражаемого нашего поэта. Многие с большим
нетерпением ожидали предисловия г-на Лемонте; оно в самом деле очень
замечательно, хотя и не совсем удовлетворительно. Вообще там, где автор должен
был необходимо писать по наслышке, суждения его могут иногда показаться
ошибочными; напротив того, собственные догадки и заключения удивительно
правильны. Жаль, что сей знаменитый писатель едва коснулся до таких предметов, о
коих мнения его должны быть весьма любопытны. Читаешь его статью (3) с
невольной досадою, как иногда слушаешь разговор очень умного человека, который,
будучи связан какими-то приличиями, слишком многого не договаривает и слишком
часто отмалчивается.
Бросив беглый взгляд на историю нашей словесности, автор говорит несколько
слов о нашем языке, признает его первобытным, не сомневается в том, что он
способен к усовершенствованию, и, ссылаясь на уверения русских, предполагает,
что он богат, сладкозвучен и обилен разнообразными оборотами.
Мнения сии не трудно было оправдать. Как материал словесности, язык
славяно-русской имеет неоспоримое превосходство пред всеми европейскими: судьба
его была чрезвычайно счастлива. В XI веке древний греческий язык вдруг открыл
ему свой лексикон, сокровищницу гармонии, даровал ему законы обдуманной своей
грамматики, свои прекрасные обороты, величественное течение речи; словом,
усыновил его, избавя таким образом от медленных усовершенствований времени. Сам
по себе уже звучный и выразительный, отселе заемлет он гибкость и правильность.
Простонародное наречие необходимо должно было отделиться от книжного, но
впоследствии они сблизились, и такова стихия, данная нам для сообщения наших
мыслей.
Г. Лемонте напрасно думает, что владычество татар оставило ржавчину на
русском языке. Чуждый язык распространяется не саблею и пожарами, но собственным
обилием и превосходством. Какие же новые понятия, требовавшие новых слов, могло
принести нам кочующее племя варваров, не имевших ни словесности, ни торговли, ни
законодательства? Их нашедствие не оставило никаких следов в языке образованных
китайцев, и предки наши, в течении двух веков стоная под татарским игом, на
языке родном молились русскому богу, проклинали грозных властителей и передавали
друг другу свои сетования. Таковой же пример видели мы в новейшей Греции. Какое
действие имеет на порабощенный народ сохранение его языка? Рассмотрение сего
вопроса завлекло бы нас слишком далеко. Как бы то ни было, едва ли пол-сотни
татарских слов перешло в русской язык. Войны литовские не имели также влияния на
судьбу нашего языка; он один оставался неприкосновенною собственностию
несчастного нашего отечества.
В царствование Петра I-го начал он приметно искажаться от необходимого
введения голландских, немецких и французских слов. Сия мода распространяла свое
влияние и на писателей, в то время покровительствуемых государями и вельможами;
к счастию, явился Ломоносов.
Г. Лемонте в одном замечании говорит о всеобъемлющем гении Ломоносова; но
он взглянул не с настоящей точки на великого сподвижника великого Петра.
Соединяя необыкновенную силу воли с необыкновенною силою понятия, Ломоносов
обнял все отрасли просвещения. Жажда науки была сильнейшею страстию сей души,
исполненной страстей. Историк, ритор, механик, химик, минералог, художник и
стихотворец, он все испытал и все проник: первый углубляется в историю
отечества, утверждает правила общественного языка его, дает законы и образцы
классического красноречия, с несчастным Рихманом предугадывает открытия
Франклина, учреждает фабрику, сам сооружает махины, дарит художества
мозаическими произведениями и наконец открывает нам истинные источники нашего
поэтического языка.
Поэзия бывает исключительною страстию немногих, родившихся поэтами; сна
объемлет и поглощает все наблюдения, все усилия, все впечатления их жизни: но
если мы станем исследовать жизнь Ломоносова, то найдем, что науки точные были
всегда главным и любимым его занятием, стихотворство же - иногда забавою, но
чаще должностным упражнением. Мы напрасно искали бы в первом нашем лирике
пламенных порывов чувства и воображения. Слог его, ровный, цветущий и
живописный, заемлет главное достоинство от глубокого знания книжного славянского
языка и от счастливого слияния оного с языком простонародным. Вот почему
преложения псалмов и другие сильные и близкие подражания высокой поэзии
священных книг суть его лучшие произведения. (4) Они останутся вечными
памятниками русской словесности; по ним долго еще должны мы будем изучаться
стихотворному языку нашему; но странно жаловаться, что светские люди не читают
Ломоносова, и требовать, чтоб человек, умерший 70 лет тому назад, оставался и
ныне любимцем публики. Как будто нужны для славы великого Ломоносова мелочные
почести модного писателя!
Упомянув об исключительном употреблении французского языка в образованном
кругу наших обществ, г. Л."емонте" столь же остроумно, как и справедливо,
замечает, что русский язык чрез то должен был непременно сохранить драгоценную
свежесть, простоту и, так сказать, чистосердечность выражений. Не хочу
оправдывать нашего равнодушия к успехам отечественной литературы, но нет
сомнения, что если наши писатели чрез то теряют много удовольствия, по крайней
мере язык и словесность много выигрывают. Кто отклонил французскую поэзию от
образцов классической древности? Кто напудрил и нарумянил Мельпомену Расина и
даже строгую музу старого Корнеля? Придворные Людовика XIV. Что навело холодный
лоск вежливости и остроумия на все произведения писателей 18-го столетия?
Общество M-es du Deffand, Boufflers, d'Epinay, очень милых и образованных
женщин. Но Мильтон и Данте писали не для благосклонной улыбки прекрасного пола.
Строгой и справедливый приговор французскому языку делает честь
беспристрастию автора. Истинное просвещение беспристрастно. Приводя в пример
судьбу сего прозаического языка, г. Лемонте утверждает, что и наш язык не
столько от своих поэтов, сколько от прозаиков должен ожидать европейской своей
общежительности. Русской переводчик оскорбился сим выражением; но если в
подлиннике сказано civilisation Euroрйеnne, то сочинитель чуть ли не прав.
Положим, что русская поэзия достигла уже высокой степени образованности;
просвещение века требует пищи для размышления, умы не могут довольствоваться
одними играми гармонии и воображения, но ученость, политика и философия еще порусски
не изъяснялись; метафизического языка у нас вовсе не существует. Проза
наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены
создавать обороты для изъяснения понятий самых обыкновенных, так что леность
наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы давно готовы и
всем известны.
Г. Лемонте, входя в некоторые подробности косательно жизни и привычек
нашего Крылова, сказал, что он не говорит ни на каком иностранном языке и только
понимает по-французски. Неправда! резко возражает переводчик в своем
примечании. В самом деле, Крылов знает главные европейские языки и, сверх того,
он, как Альфиери, пятидесяти лет выучился древнему греческому. В других землях
таковая характеристическая черта известного человека была бы прославлена во всех
журналах; но мы в биографии славных писателей наших довольствуемся означением
года их рождения и подробностями послужного списка, да сами же потом и жалуемся
на неведение иностранцев о всем, что до нас косается.
В заключении скажу, что мы должны благодарить графа Орлова, избравшего
истинно-народного поэта, дабы познакомить Европу с литературою Севера. Конечно
ни один француз не осмелится кого бы то ни было поставить выше Лафонтена, но мы,
кажется, можем предпочитать ему Крылова. Оба они вечно останутся любимцами своих
единоземцев. Некто справедливо заметил, что простодушие (nапvetй, bonhomie)
есть врожденное свойство французского народа; напротив того, отличительная черта
в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный
способ выражаться: Лафонтен и Крылов представители духа обоих народов.
Н. К.
12 августа.
P. S. Мне показалось излишним замечать некоторые явные ошибки,
простительные иностранцу, напр. сближение Крылова с Карамзиным (сближение, ни на
чем не основанное), мнимая неспособность языка нашего к стихосложению совершенно
метрическому и проч.
"1825"
"ОБ АНДРЕ ШЕНЬЕ."
A"ndrй" Ch"йnier" погиб жертвою Фр."анцузской" револ"юции" на 31 году от
рождения. Долго славу его составляло неск."олько" сл."ов", сказан."ных" о н."ем"
Шатобр."ианом", два или три отрывка, и общее сожаление об утрате всего прочего.
- Наконец творения его были отысканы и вышли в свет 1819 года. - Нельзя
воздержаться от горестного чувства.
"1825"
О ПОЭЗИИ КЛАССИЧЕСКОЙ И РОМАНТИЧЕСКОЙ.
Наши критики не согласились еще в ясном различии между родами
кл."ассическим" и ром."антическим". Сбивчивым понятием о сем предмете обязаны мы
фр."анцузским" журналистам, которые обыкновенно относят к романтизму все, что им
кажется ознаменованным печатью мечтательности и германского идеологизма или
основанным на предрассудках и преданиях простонародных: определение самое
неточное. Стихотворение может являть все сии признаки, а между тем принадлежать
к роду классическому.
Если вместо формы стихотв."орения" будем [брать] за основание только дух,
в котором оно писано, - то никогда не выпутаемся из определений. Гимн Ж. Б.
Руссо духом своим, конечно, отличается от оды Пиндара, сатира Ювенала от сатиры
Горация, Освобожденный Иерусалим от Энеиды - однако ж все они принадлежат к роду
классическому.
К сему роду должны отнестись те стихотворения, коих формы известны были
грекам и римлянам, или коих образцы они нам оставили; след."ственно" сюда
принадл."ежат": эпопея, поэма дид."актическая", трагедия, комедия, ода, сатира,
послание, ироида, эклога, элегия, эпиграмма и баснь.
Какие же роды стихотворения должны отнести"сь" к поэзии ром."антической"?
Те, которые не были известны древним и те, в коих прежние формы изменились
или заменены другими.
Не считаю за нужное говорить о поэзии гр."еков" и римл."ян" - каждый
образованный европеец должен иметь достаточное понятие о бессмертных созданиях
величавой древности. Взглянем на происхождение и на постепенное развитие поэзии
нов."ейших" народов.
З."ападная" И."мперия" клонилась быстро к падению, а с нею науки,
словесность и художества. Наконец, она пала; просвещение погасло. Невежество
омрачило окровавленную Европу. Едва спаслась латинская грамота; в пыли
книгохранилищ монастырских монахи соскобляли с пергамента стихи Лукреция и
Виргилия и вместо их писали на нем свои хроники и легенды.
Поэзия проснулась под небом полуденной Франции - рифма отозвалась в
романском языке; сие новое украшение стиха, с первого взгляда столь мало
значущее, имело важное влияние на словесность новейших народов. Ухо обрадовалось
удвоенным ударениям звуков - побежденная трудность всегда приносит нам
удовольствие - любить размеренность, соответственность свойственно уму
человеческому. Трубадуры играли рифмою, изобретали для нее все возможные
изменения стихов, придумывали самые затруднительные формы: явились virlet,
баллада, рондо, сонет и проч.
От сего произошла необходимая натяжка выражения, какое-то жеманство, вовсе
неизвестное древним; мелочное остроумие заменило чувство, которое не может
выражаться триолетами. Мы находим несчастные сии следы в величайших гениях
новейших времен.
Но ум не может довольствоваться одними игрушками гармонии, воображение
требует картин и рассказов. Трубадуры обратились к новым источникам вдохновения,
воспели любовь и войну, оживили народные предания, - родился ле, роман и фаблио.
Темные понятия о древней трагедии и церковные празднества подали повод к
сочинению таинств (mystиre). [Они] почти все писаны на один образец и подходят
под одно уложенье, но к несчастию в то время не было Аристотеля для установления
непреложных законов мистической драматургии.
Два обстоятельства имели решительное действие на дух европейской поэзии:
нашествие мавров и крестовые походы.
Мавры внушили ей исступление и нежность любви, приверженность к чудесному и
роскошное красноречие востока; рыцари сообщили свою набожность и простодушие,
свои понятия о геройстве и вольность нравов походных станов Годфреда и Ричарда.
Таково было смиренное начало романтической поэзии. Если бы она остановилась
на сих опытах, то строгие приговоры фр."анцузских" критиков были бы справедливы,
но отрасли ее быстро и пышно процвели, и она является нам соперницею древней
музы.
Италия присвоила себе ее эпопею. Полу-африканская Гишпания завладела
трагедией и романом. Англия противу имен Dante, Ариосто и Калдерона с гордостию
выставила имена Спенсера, Мильтона и Шекспира. В Германии (что довольно странно)
отличилась новая сатира, едкая, шутливая, [коей памятником остался Ренике Фукс].
Во Франции тогда поэзия все еще младенчествовала: лучший стихотворец
времени [Франциска I]
rima des triolets, fit fleurir la ballade.
Проза уже имела сильный перевес: Монтань, Рабле были современниками Марота.
В Италии и в Гипшании народная поэзия уже существовала прежде появления ее
гениев. Они пошли по дороге уже проложенной: были поэмы прежде Ариостова
Орландо, были трагедии прежде созданий de Vega и Калдерона.
Во Франции просвещение застало поэзию в ребячестве, без всякого
направления, безо всякой силы. Образованные [умы] века Л."юдовика" XIV
справедливо презрели ее ничтожность и обратили ее к древним образцам. Буало
обнародовал свой Коран - и фр."анцузская" слов."есность" ему покорилась.
Сия лжеклассическая поэзия, образованная в передней и никогда не доходившая
далее гостинной, не могла отучиться от некоторых врожденных привычек, и мы видим
в ней все романтич."еское" жеманство, облеченное в строгие формы классические.
P. S. Не должно думать однако ж, чтоб и во Франции не осталось никаких
памятников чистой ром."антической" поэзии. Сказки Лафонтена и Вольтера и Дева
сего последнего носят на себе ее клеймо. - Не говорю уже о многочисленных
подражаниях тем и той (подр."ажаниях", по большей части посредственных; легче
превзойти гениев в забвении всех приличий, нежели в поэтическом достоинстве).
"1825"
"О ТРАГЕ
...Поділитися у соцмережах
