Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...альи.
Г-н Транд."афырь" открыл заседание прекрасною речию, в которой трогательно
изобразил он беспомощное состояние нашей словесности, недоумение наших
писателей, подвизающихся во мраке, не озаренных светильником критики г-на
Трандафырина. Красноречиво убеждал он приняться за дело. "Что сделали мы до сих
пор, почт."енные" слуш."атели", сказал он, перевели романы, доставлявшие нам 700
рубл. от Ширяева, и разобрали заглавный лист Истории Государства Российского -
труды бессмертные бесспорно, но совершенно недостаточные".
После речи г-на председателя г-н Невеждин прочел проект нового журнала,
имеющего быть издаваемым в след."ующем" 1830 "году" под названием Аз."иатский"
Рак.
Журнал сей будет выходить каждый месяц по одной книжке. Каждая книжка будет
заключать в себе 4 отделе"ния".
Отдел."ение" I. Изящная словесность. Переводы Байрона с польского; стихи
молодых семинаристов. Отрывки из записок г-на Трандафырина; для примеру г-н
секретарь общ."ества" прочел пленительное описание отрочества почтенного г.
Транд."афырина". Все с удовольствием слушали милые проказы маленького купчика, и
тогда уже столь много обещавшего.
Отдел."ение" II. Критика.
"1829"
"О ПЕРЕВОДЕ РОМАНА Б. КОНСТАНА "АДОЛЬФ"."
Князь Вяземский перевел и скоро напечатает славный роман Беж. Констана.
Адольф принадлежит к числу двух или трех романов,
В которых отразился век,
И современный человек
Изображен довольно верно
С его безнравственной душой
Себялюбивой и сухой,
Мечтаньям преданной безмерно,
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом. (1)
Бенж. Констан первый вывел на сцену сей характер, впоследствии
обнародованный гением лорда Байрона. С нетерпением ожидаем появления сей книги.
Любопытно видеть, каким образом опытное и живое перо кн. Вяземского победило
трудность метафизического языка, всегда стройного, светского, часто
вдохновенного. В сем отношении перевод будет истинным созданием и важным
событием в истории нашей литературы.
"1829"
Примечание
(1) Евг. Онегин, гл. VII.
ИЛИАДА ГОМЕРОВА, переведенная Н. Гнедичем, членом императорской Российской
академии и пр. - 2 ч. С. П. б., в типогр. императорской Российской академии,
1829 (в 1-й..ч. XV-354, во 2-й-362 стр. в боль. 4-ю д. л.).
Наконец вышел в свет так давно и так нетерпеливо ожиданный перевод Илиады!
Когда писатели, избалованные минутными успехами, большею частию устремились на
блестящие безделки; когда талант чуждается труда, а мода пренебрегает образцами
величавой древности; когда поэзия не есть благоговейное служение, но токмо
легкомысленное занятие; с чувством глубоким уважения и благодарности взираем на
поэта, посвятившего гордо лучшие годы жизни исключительному труду, бескорыстным
вдохновениям, и совершению единого, высокого подвига. Русская Илиада перед нами.
Приступаем к ее изучению, дабы со временем отдать отчет нашим читателям о книге,
долженствующей иметь столь важное влияние на отечественную словесность.
"1830"
"О ЖУРНАЛЬНОЙ КРИТИКЕ. "
В одном из наших журналов дают заметить, что Литературная Газета у нас не
может существовать по весьма простой причине: у нас нет литературы. Если б это
было справедливо, то мы не нуждались бы и в критике; однако ж произведения нашей
литературы, как ни редки, но являются, живут и умирают, не оцененные по
достоинству. Критика в наших журналах или ограничивается сухими
библиографическими известиями, сатирическими замечаниями, более или менее
остроумными, общими дружескими похвалами, или просто превращается в домашнюю
переписку издателя с сотрудниками, с корректором и проч. - "Очистите место для
новой статьи моей", пишет сотрудник. "С удовольствием", отвечает издатель. И это
все напечатано. Недавно в одном журнале было упомянуто о порохе. "Вот ужо вам
будет порох!" сказано в замечании наборщика; а сам издатель возражает на сие:
"Могущему пороку - брань,
Бессильному - презренье".
Эти семейственные шутки должны иметь свой ключ и вероятно очень забавны; но
для нас они покамест не имеют никакого смысла.
Скажут, что критика должна единственно заниматься произведениями, имеющими
видимое достоинство; не думаю. Иное сочинение само по себе ничтожно, но
замечательно по своему успеху или влиянию; и в сем отношении нравственные
наблюдения важнее наблюдений литературных. В прошлом году напечатано несколько
книг (между прочими Иван Выжигин), о коих критика могла бы сказать много
поучительного и любопытного. Но где же они были разобраны, пояснены? Не говоря
уже о живых писателях, Ломоносов, Державин, Фон-Визин ожидают еще египетского
суда. Высокопарные прозвища, безусловные похвалы, пошлые восклицания уже не
могут удовлетворить людей здравомыслящих. Впрочем Литературная Газета была у
нас необходима не столько для публики, сколько для некоторого числа писателей,
не могших по разным отношениям являться под своим именем ни в одном из
петербургских или московских журналов.
"1830"
"РАЗГОВОР О КРИТИКЕ."
А. Читали вы в последнем • Г"алатеи" критику NN?
В. Нет, я не читаю русской критики. -
А. Напрасно. Ничто иное не даст вам лучшего понятия о состоянии нашей
литературы.
В. Как! неужели вы полагаете, что журнальная критика [есть] окончательный
суд произведениям нашей словесности?
А. Ни мало. Но она дает понятие об отношениях писателей между собою, о
большей или меньшей их известности, наконец о мнениях господствующих в публике.
В. Мне не нужно читать Т."елеграф", чтобы знать, что поэмы Пушкина в моде -
и что романтической поэзии у нас никто не понимает - что же касается до
отношений г-на Раича и г. Полевого, г-на К."аченовского" и г. Б."улгарина" - это
вовсе не любопытно....
А. Однако же забавно. -
В. Вам нравятся кулачные бойцы?
А. Почему же нет. Державин их воспевал. Наши бояре ими тешились. - Мне
столь же нравится кн. В."яземский" в схватке с каким-нибудь журнальным буяном,
как и гр. Орлов в бою с ямщиком. - Это черты народности. -
В. Вы упомянули о кн. В."яземском". - Признайтесь, что из высшей литературы
он один пускается в полемику.
"А". Тем хуже для литературы. Если бы все писатели, заслуживающие уважение
"и" доверенность публики, взяли на себя труд управлять общим мнением, то вскоре
критика сделалась бы не тем, чем она есть. Не любопытно ли было бы, например,
читать мнения Гнедича о ром"антизме", или Кры"лова" об нынешней элегической
поэзии? Не приятно ли было бы видеть Пушкина, разбирающего трагедию Хомякова?
Эти господа в короткой связи между собою и вероятно друг другу передают взаимные
замечания о новых произведениях. Зачем не сделать и нас участниками в их
критических беседах.
"В." Публика довольно равнодушна к успехам словесности - истинная критика
для нее не занимательна. Она изредко смотрит на драку двух журналистов,
мимоходом слушает монолог раздраженного автора - или пожимает плечами.
"А." Воля ваша, я останавливаюсь, смотрю и слушаю до конца и аплодирую
тому, кто сбил своего противника. Если б я сам был автор, то почел бы за
малодушие не отвечать на нападение - какого бы оно роду ни было. Что за
аристократическая гордость позволять всякому уличному шалуну метать в тебя
грязью! посмотрите на анг."лийского" лорда: он готов отвечать на учтивый вызов
gentleman и стреляться на кухенрейтерских пистолетах или снять с себя фрак и
боксовать на перекрестке с извозчиком. Это настоящая храбрость. Но мы и в
литературе, и в общественном быту слишком чопорны, слишком дамоподобны.
В. Критика не имеет у нас никакой гласности, вероятно и писатели высшего
круга не читают р."усских" журналов и не знают, хвалют ли их или бранят. -
А. Извините, Пушкин читает все • Вестника **, где его ругают, что значит,
по его энергическому выражению - подслушивать у дверей, что говорят об нем в
прихожей.
В. Куда как любопытно!
А. Любопытство, по крайней мере, очень понятное! - Пушкин и отвечает
эпиграммами, чего вам более.
В. Но сатира не критика - эпиграмма не опровержение. Я хлопочу о пользе
словесности, не только о своем удовольствии.
"1830"
ЮРИЙ МИЛОСЛАВСКИЙ, ИЛИ РУССКИЕ В 1612 ГОДУ. Соч. М. Н. Загоскина. - М. в типогр.
Н. Степанова, 1829. - 3 части, с виньетками на заглавных листах (в 1-й части
255, во II-й 166, в III-й 263 стр. в 12 д. л.).
В наше время под словом роман разумеем историческую эпоху, развитую на
вымышленном повествовании. Валтер Скотт увлек за собою целую толпу подражателей.
Но как они все далеки от шотландского чародея! подобно ученику Агриппы, они,
вызвав демона старины, не умели им управлять и сделались жертвами своей
дерзости. В век, в который хотят они перенести читателя, перебираются они сами с
тяжелым запасом домашних привычек, предрассудков и дневных впечатлений. Под
беретом, осененным перьями, узнаете вы голову, причесанную вашим парикмахером;
сквозь кружевную фрезу а la Henri IV проглядывает накрахмаленный галстух
нынешнего dandy. Готические героини воспитаны у Madame Campan, а
государственные люди XVI-го столетия читают Times и Journal des dйbats.
Сколько несообразностей, ненужных мелочей, важных упущений! сколько
изысканности! а сверх всего, как мало жизни! Однако ж сии бледные произведения
читаются в Европе. Потому ли, что люди, как утверждала Madame de Stалl, знают
только историю своего времени и, следственно, не в состоянии заметить нелепости
романических анахронизмов? потому ли, что изображение старины, даже слабое и
неверное, имеет неизъяснимую прелесть для воображения, притупленного
однообразной пестротою настоящего, ежедневного?
Спешим заметить, что упреки сии вовсе не касаются Юрия Милославского. Г.
Загоскин точно переносит нас в 1612 год. Добрый наш народ; бояре, козаки,
монахи, буйные шиши - все это угадано, все это действует, чувствует, как должно
было действовать, чувствовать в смутные времена Минина и Авраамия Палицына. Как
живы, как занимательны сцены старинной русской жизни! сколько истины и
добродушной веселости в изображении характеров Кирши, Алексея Бурнаша, Федьки
Хомяка, пана Копычинского, батьки Еремея! Романическое происшествие без насилия
входит в раму обширнейшую происшествия исторического. Автор не спешит своим
рассказом, останавливается на подробностях, заглядывает и в сторону, но никогда
не утомляет внимания читателя. Разговор (живой, драматический везде, где он
простонароден) обличает мастера своего дела. Но неоспоримое дарование г.
Загоскина заметно изменяет ему, когда он приближается к лицам историческим. Речь
Минина на нижегородской площади слаба: в ней нет порывов народного красноречия.
Боярская дума изображена холодно. Можно заметить два-три легких анахронизма и
некоторые погрешности противу языка и костюма. Напр. новейшее выражение:
столбовой дворянин употреблено в смысле человека знатного рода (мужа честна,
как говорят летописцы); охотиться вместо: ездить на охоту, пользовать вместо
лечить. Эти два последние выражения не простонародные, как, видно, полагает
автор, но просто принадлежат языку дурного общества. Быть в ответ, значило в
старину: быть в посольстве. Некоторые пословицы употреблены автором не в их
первобытном смысле: из сказки слова не выкинешь вместо из песни. В песне слова
составляют стих, и слова не выкинешь, не испортив склада, сказка - дело
другое. Но сии мелкие погрешности и другие, замеченные в 1-м • Московского
Вестника нынешне
го года, (1) не могут повредить блистательному, вполне заслуженному успеху
Юрия Милославского.
"1830"
"О ЗАПИСКАХ САМСОНА."
Французские журналы извещают нас о скором появлении Записок Самсона,
парижского палача. Этого должно было ожидать. Вот до чего довела нас жажда
новизны и сильных впечатлений.
После соблазнительных Исповедей философии XVIII века явились политические,
не менее соблазнительные откровения. Мы не довольствовались видеть людей
известных в колпаке и в шлафроке, мы захотели последовать за ними в их спальню и
далее. Когда нам и это надоело, явилась толпа людей темных с позорными своими
сказаниями. Но мы не остановились на бесстыдных записках Генриетты Вильсон,
Казановы и Современницы. Мы кинулись на плутовские признания полицейского шпиона
и на пояснения оных клейменого каторжника. Журналы наполнились выписками из
Видока. Поэт Гюго не постыдился в нем искать вдохновений для романа,
исполненного огня и грязи. Недоставало палача в числе новейших литераторов.
Наконец и он явился, и к стыду нашему скажем, что успех его Записок кажется
несомнительным.
Не завидуем людям, которые, основав свои расчеты на безнравственности
нашего любопытства, посвятили свое перо повторению сказаний, вероятно,
безграмотного Самсона. Но признаемся же и мы, живущие в веке признаний; с
нетерпеливостию, хотя и с отвращением, ожидаем мы Записок парижского палача.
Посмотрим, что есть общего между им и людьми живыми? На каком зверином реве
объяснит он свои мысли? Что скажет нам сие творение, внушившее графу Мейстру
столь поэтическую, столь страшную страницу? Что скажет нам сей человек, в
течение сорока лет кровавой жизни своей присутствовавший при последних
содроганиях стольких жертв, и славных, и неизвестных, и священных, и
ненавистных? Все, все они - его минутные знакомцы - чредою пройдут перед нами по
гильотине, на которой он, свирепый фигляр, играет свою однообразную роль.
Мученики, злодеи, герои - и царственный страдалец, и убийца его, и Шарлотта
Корде, и прелестница Дю-Барри, и безумец Лувель, и мятежник
Бертон, и лекарь Кастен, отравлявший своих ближних, и Папавуань, резавший
детей: мы их увидим опять в последнюю, страшную минуту. Головы, одна за другою,
западают перед нами, произнося каждая свое последнее слово... И, насытив
жестокое наше любопытство, книга палача займет свое место в библиотеках, в
ожидании ученых справок будущего историка.
"1830"
"О "РАЗГОВОРЕ У КНЯГИНИ ХАЛДИНОЙ" ФОНВИЗИНА."
Недавно в одном из наших журналов изъявили сомнение: точно ли Разговор у
Княгини Халдиной, напечатанный в 3-м • Литер. Газеты, есть сочинение ФонВизина.
Во-первых: родной племянник покойного автора ручается в достоверности
оного; во-вторых, не так легко, как думают, подделаться под руку творца
Недоросля и Бригадира: кто хотя немного изучал дух и слог Фонвизина, тот узнает
тотчас их несомненные признаки и в Разговоре. Статья сия замечательна не только
как литературная редкость, но и как любопытное изображение нравов и мнений,
господствовавших у нас лет сорок тому назад. Княгиня Халдина говорит Сорванцову
ты, он ей также. Она бранит служанку, зачем не пустила она гостя в уборную.
"Разве ты не знаешь, что я при мужчинах люблю одеваться?" - "Да ведь стыдно, В.
С.", - отвечает служанка. - "Глупа, радость", возражает княгиня. Все это,
вероятно, было списано с натуры. Мы и тут узнаем подражание нравам парижским.
Изображение Сорванцова достойно кисти, нарисовавшей семью Простаковых. Он
записался в службу, чтоб ездить цугом. Он проводит ночи за картами и спит в
присутственном месте, во время чтения запутанного дела. Он чувствует нелепость
деловой бумаги, и соглашается с мнением прочих из лености и беспечности. Он
продает крестьян в рекруты, и умно рассуждает о просвещении. Он взяток не берет
из тщеславия, и хладнокровно извиняет бедных взяткобрателей. Словом, он истинно
русский барич прошлого века, каковым образовали его природа и полупросвещение.
Здравомысл напоминает Правдина и Стародума, хотя в нем и менее педантства.
Прочитав Разговор у княгини Халдиной, пожалеешь невольно, что не Фонвизину
досталось изображать новейшие наши нравы.
"1830"
"О СТАТЬЯХ КН. ВЯЗЕМСКОГО."
Некоторые журналы, обвиненные в неприличности их полемики, указали на князя
Вяземского, как на начинщика брани, господствующей в нашей литературе. Указание
неискреннее. Критические статьи к. Вяземского носят на себе отпечаток ума
тонкого, наблюдательного оригинального. Часто не соглашаешься с его мыслями, но
они заставляют мыслить. Даже там, где его мнения явно противоречат нами принятым
понятиям, он невольно увлекает необыкновенною силою рассуждения (discussion) и
ловкостию самого софизма. Эпиграмматические же разборы его могут казаться
обидными самолюбию авторскому, но к. Вяземский может смело сказать, что личность
его противников никогда не была им оскорблена: они же всегда преступают черту
литературных прений и поминутно, думая напасть на писателя, вызывают на себя
негодование члена общества и даже гражданина. Но должно ли на них негодовать? Не
думаем. В них более извинительного незнания приличий, чем предосудительного
намерения. - Чувство приличия зависит от воспитания и других обстоятельств. Люди
светские имеют свой образ мыслей, свои предрассудки, непонятные для другой
касты. Каким образом растолкуете вы мирному алеуту поединок двух французских
офицеров? Щекотливость их покажется ему чрезвычайно странною, и он чуть ли не
будет прав.
Доказательством, что журналы наши никогда не думали выходить из границ
благопристойности, служит их добродушное изумление при таковых обвинениях и их
единогласное указание на того, чьи произведения более всего носят на себе печать
ума светского и тонкого знания общежития.
"1830"
"О НОВЕЙШИХ БЛЮСТИТЕЛЯХ НРАВСТВЕННОСТИ."
Но не смешно ли им судить о том, что принято или не принято в свете, что
могут, чего не могут читать наши дамы, какое выражение принадлежит гостиной (или
будуару, как говорят эти господа). Не забавно ли видеть их опекунами высшего
общества, куда вероятно им и некогда и вовсе не нужно являться. Не странно ли в
ученых изданиях встречать важные рассуждения об отвратительной безнравственности
такого-то выражения и ссылки на паркетных дам? - Не совестно ли вчуже видеть
почтенных профессоров, краснеющих от светской шутки? - Почему им знать, что в
лучш"ем обществе" "?" жеманство и напыщенность еще нестерпимее, чем
простонародность (vulgaritй) и что оно-то именно и обличает незнание света?
Почему им знать, что откровенные, оригинальные выражения простолюдимов
повторяются и в высшем обществе, не оскорбляя слуха - между тем как чопорные
обиняки провинциальной вежливости возбудили бы только общую невольную улыбку? -
Хорошее общество может существовать и не в высшем кругу, а везде, где есть люди
честные, умные и образованные.
Эта охота выдавать себя за членов высшего общества вводила иногда наших
журналистов в забавные промахи. Один из них думал, что невозможно говорить при
дамах о блохах, и дал за них строгой выговор - кому же - одному из молодых
блестящих царедворцев. - В одном журнале сильно напали на неблагопристойность
поэмы, где сказано, что молодой человек осмелился войти ночью к спящей
красавице. И между тем как стыдливый рецензент разбирал ее как самую вольную
сказку Бокаччио иль Каста - все петерб."ургские" дамы читали ее, и знали целые
отрывки наизусть. Недавно ист."орический" роман обратил на себя внимание
всеобщее, и отвлек на несколько дней всех наших дам от fashionable tales и
исторических записок. Что же? Газета дала заметить автору, что в его
простонародных сценах находятся слова ужасные: сукин сын. Возможно ли - что
скажут дамы, если паче чаяния взор их упадает на это неслыханное выражение? -
Что б они сказали Фонвизину, который императрице Екатерине читал своего
Недоросля, где на каждой стр."анице" эта невежливая Простакова бранит Еремеевну
собачьей дочерью? - Что сказали б новейшие блюстители нравственности и о чтении
Душеньки, и об успехе сего прелестного произведения? - Что думают они о шутливых
одах Державина, о прелестных сказках Дмитриева? - Модная жена не столь же ли
безнравственна, как и Граф Нулин?
"1830"
"ОБЪЯСНЕНИЕ ПО ПОВОДУ ЗАМЕТКИ ОБ ИЛИАДЕ."
В одном из московских журналов выписывают объявление об Илиаде,
напечатанное в 2-м • Литературной Газеты, и говорят, что сие воззвание на счет
(?) труда г-на Гнедича обнаруживает дух партии, которая в литературе не должна
быть терпима. В доказательство чего дают заметить, что в Литературной Газете
сказано: "Русская Илиада должна иметь важное влияние на отечественную
словесность"; а что в предисловии к своему переводу Н. И. Гнедич похвалил
гекзаметры барона Дельвига.
Вот лучшее доказательство правила, слишком пренебрегаемого нашими
критиками: ограничиваться замечаниями чисто-литературными, не примешивая к оным
догадок на счет посторонних обстоятельств, догадок большею частию столь же
несправедливых, как и неблагопристойных. Объявление о переводе Илиады писано
мною и напечатано во время отсутствия барона Дельвига. Принужденным нахожусь
сказать, что нынешние отношения барона Дельвига к Н. И. Гнедичу не сутъ
дружеские, но как бы то ни было, это не может повредить их взаимному уважению.
Н. И. Гнедич, по благородству чувств, ему свойственному, откровенно сказал свое
мнение на счет таланта барона Дельвига, похвалив произведения музы его. Пример
утешительный в нынешнюю эпоху русской литературы. (2)
Александр Пушкин.
"1830"
ДЕТСКАЯ КНИЖКА.
"1."
Ветреный мальчик.
Алеша был очень не глупый мальчик, но слишком ветрен и заносчив. Он ничему
не хотел порядочно научиться. Когда учитель ему за это выговаривал, то он
старался оправдываться разными увертками. Когда бранили его за то, что он
пренебрегал французским или немецким языком, то он отвечал, что он русской, и
что довольно для него, если он будет понимать слегка иностранные языки.
Латинский, по его мнению, вышел совсем "из" употребления, и одним педантам
простительно было им заниматься; русской грамматике не хотел он учиться, ибо
недоволен был изданною для нар."одных" учил"ищ" и ожидал новой
философ."ической". Логика казалась ему наукою прошлого века, недостойною наших
просвещенных времен, и когда учитель бранил его за вокабулы, Алеша отвечал ему
имена"ми" Шеллинга, Фихте, Кузеня, Геерена, Нибура, Шлегеля, и проч. - Что же?
при всем своем уме и способностях Алеша знал [только] первые 4 пр."а-вила"
арифметики и читал довольно бегло по русски, - прослыл невеждою, и все его
товарищи смеялись над Алешею.
"2."
Маленький лжец.
Павлуша был опрятный, добрый, прилежный мальчик, но имел большой порок - он
не мог сказать трех слов, чтоб не солгать. Папенька его в его именины подарил
ему деревянную лошадку. Павлуша уверял, что эта лошадка принадлежала Карлу XII и
была та самая, на которой он ускакал из Полтавского сражения. Павлуша уверял,
что в доме его родителей находится поваренок астроном, форрейтор историк, и что
птичник Прошка сочиняет стихи лучше Ломоносова. Сначала все товарищи ему верили,
но скоро догадались, и никто не хотел ему верить даже тогда, когда случалось ему
сказать и правду.
"3."
Ванюша, сын приходского дьячка, был ужасный шалун. Целый день проводил он
на улице с мальчишками, валяясь с ними в грязи и марая свое праздничное платье.
Когда проходил мимо их порядочный человек, Ванюша показывал ему язык, бегал за
ним и изо всей силы кричал: пьяница, урод, развратник! зубоскал, писака!
безбожник, нигилист! - и кидал в него грязью. - Однажды степенный человек, им
замаранный, рассердился и, поймав его за вихорь, больно побил его тросточкой.
Ванюша в слезах побежал жаловаться своему отцу. Старый дьячок сказал ему:
поделом тебе, негодяй; дай бог здоровья тому, кто не побрезгал поучить тебя.
Ванюша стал очень печален, почувствовал свою вину и исправился.
"1830"
ДЕННИЦА. Альманах на 1830 год, изданный М. Максимовичем. - М. в Универс. типогр.
1830. (XXXIV - 256 стр. в 16-ю д. л., с гравир. заглав. листком.) (3)
В сем альманахе встречаем имена известнейших из наших писателей, также
стихотворения нескольких дам: украшение неожиданное, приятная новость в нашей
литературе.
Но замечательнейшая статья сего альманаха, статья заслуживающая более,
нежели беглый взгляд рассеянного читателя, есть Обозрение русской словесности
1829 года, сочинение г-на Киреевского. Автор принадлежит к молодой школе
московских литераторов, школе, которая основалась под влиянием новейшей немецкой
философии, и которая уже произвела Шевырева, заслужившего одобрительное внимание
великого Гете, и Д. Веневитинова, так рано оплаканного друзьями всего
прекрасного. Несколько критических статей г. Киреевского были напечатаны в
Московском Вестнике и обратили на себя внимание малого числа истинных ценителей
дарования. Вероятно, Обзор г. Киреевского сделает большее впечатление не
потому, что мысли в нем зрелее (что, впрочем, неоспоримо, несмотря на слишком
систематическое умонаправление автора), но потому только, что некоторые из его
мнений выражены резко и неожиданно.
Г. Киреевский, ставя успехи гражданственности выше славы воинских подвигов,
в начале статьи своей признает издание нового Ценсурного Устава "важнейшим
событием для блага России в течение многих лет и важнее наших блистательных
побед за Дунаем и Араратом, важнее взятия Арзерума, и той славной тени, которую
бросили русские знамена на стены царьградские". Он приписывает сему уставу уже
заметное движение в текущей словесности прошедшего года. "Наши журналы
заимствовали более из журналов иностранных; переводы, хотя по большей части
дурные, передавали нам более следов умственной жизни наших соседей, и от того
вся литература наша неприметно приближалась более к жизни обще-европейской.
Самые перебранки наших журналов, их неприличные критики, их дикий тон, их
странные личности, их вежливости негородские - все это было похоже на
нестройные движения распеленатого ребенка: движения, необходимые для развития
силы, для будущей красоты и здоровья".
Сначала, рассматривая характер словес
...Поділитися у соцмережах
