Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
... "1830"
"ВОЗРАЖЕНИЕ КРИТИКАМ "ПОЛТАВЫ"."
Habent sua fata libelli. Полтава не имела успеха. Вероятно она и не стоила
его; но я был избалован приемом, оказанным моим прежним, гораздо слабейшим
произведениям; к тому ж, это сочинение совсем оригинальное, а мы из того и
бьемся.
Наши критики взялись объяснить мне причину моей неудачи - и вот каким
образом.
Они во-первых объявили мне, что отроду никто не видывал, чтоб женщина
влюбилась в старика, и что следственно любовь Марии к старому гетману (NB
исторически доказанная) не могла существовать.
"Ну что ж что ты Честон? Хоть знаю, да не верю". Я не мог довольствоваться
этим объяснением: любовь есть самая своенравная страсть. Не говорю уже о
безобразии и глупости, ежедневно предпочитаемых молодости, уму и красоте.
Вспомните предания мифологические, превращения Овидиевы, Леду, Филлиру, Пазифаю,
Пигмалиона - и признайтесь, что все сии вымыслы не чужды поэзии. А Отелло,
старый негр, пленивший Дездемону рассказами о своих странствиях и битвах?.. А
Мирра, внушившая италиянскому поэту одну из лучших его трагедий?.. Мария (или
Матрена) увлечена была, говорили мне, тщеславием, а не любовию: велика честь для
дочери генерального судии быть наложницею гетмана! - Далее говорили мне, что мой
Мазепа злой и глупый старичишка. Что изобразил я Мазепу злым, в том я каюсь:
добрым я его не нахожу, особливо в ту минуту, когда он хлопочет о казни отца
девушки им обольщенной. Глупость же человека оказывается или из его действий,
или из его слов: Мазепа действует в моей поэме точь в точь как и в истории, а
речи его объясняют его исторический характер. - Заметили мне, что Мазепа слишком
у меня злопамятен, что малороссийский гетман не студент и за пощечину или за
дерганье усов мстить не захочет. Опять история, опроверженная литтературной
критикой, - опять хоть знаю, да не верю! Мазепа, воспитанный в Европе в то
время, как понятия о дворянской чести были на высшей степени силы, Мазепа мог
помнить долго обиду московского царя и отомстить ему при случае. В этой черте
весь его характер, скрытый, жестокий, постоянный. Дернуть ляха или казака за усы
все равно было, что схватить россиянина за бороду. Хмельницкий за все обиды,
претерпенные им, помнится, от Чаплицкого, получил в возмездие, по приговору Речи
посполитой, остриженный ус своего неприятеля (См. Летоп. Кониского).
Старый гетман, предвидя неудачу, наедине с наперсником бранит в моей поэме
молодого Карла, и называет его, помнится, мальчишкой и сумасбродом: критики
важно укоряли меня в неосновательном мнении о шведском короле. У меня сказано
где-то, что Мазепа ни к кому не был привязан: критики ссылались на собственные
слова гетмана, уверяющего Марию, что он любит ее больше славы, больше власти.
Как отвечать на таковые критики?
Слова усы, визжать, вставай, Мазепа, ого, пора - показались критикам
низкими, бурлацкими выражениями. Как быть!
В Вестнике Европы заметили, что заглавие поэмы ошибочно, и что вероятно не
назвал я ее Мазепой, чтоб не напомнить о Байроне. Справедливо, - но была тут и
другая причина: эпиграф. Так и Бахчисарайский Фонтан в рукописи назван был
Харемом, но меланхолический эпиграф (который конечно лучше всей поэмы)
соблазнил меня.
Кстати о Полтаве критики упомянули однако ж о Байроновом Мазепе; но как они
понимали его! Байрон знал Мазепу только по Вольтеровой Истории Карла XII. Он
поражен был только картиной человека, привязанного к дикой лошади и несущегося
по степям. Картина конечно поэтическая, и за то посмотрите, что он из нее
сделал. Но не ищите тут ни Мазепы, ни Карла, ни сего мрачного, ненавистного,
мучительного лица, которое проявляется во всех почти произведениях Байрона, но
которого (на беду одному из моих критиков) как нарочно в Мазепе именно и нет.
Байрон и не думал о нем: он выставил ряд картин одна другой разительнее - вот и
все: но какое пламенное создание! какая широкая, быстрая кисть! Если ж бы ему
под перо попалась история обольщенной дочери и казненного отца, то вероятно
никто бы не осмелился после него коснуться сего ужасного предмета.
"1830"
ОПЫТ ОТРАЖЕНИЯ НЕКОТОРЫХ НЕЛИТЕРАТУРНЫХ ОБВИНЕНИЙ.
Сколь ни удален я моими привычками "и"
правилами от полемики всякого роду, еще не
отрекся я совершенно от права самозащищения.
Southey.
"¦ 1."
У одного из наших известных писателей спрашивали, зачем не возражал он
никогда на критики. Критики не понимают меня, отвечал он, а я не понимаю моих
критиков. Если будем судиться перед публикою, вероятно и она нас не поймет. Это
напоминает старинную эпиграмму:
Глухой глухого звал к суду судьи глухого,
Глухой кричал: моя им сведена корова.
Помилуй, возопил глухой тому в ответ,
Сей пустошью владел еще покойный дед.
Судья решил: Почто ж идти вам брат на брата:
Не тот и не другой, а девка виновата.
Можно не удостоивать ответом своих критиков (как аристократически говорит
сам о себе изд."атель" Истории Р."усского" Н."арода"), когда нападения суть
чисто литературные и вредят разве одной продаже разбраненной книги. Но из
ув."ажения" к себе не должно по лености или добродушию оставлять без внимания
оскорб."ительные" лич."ности" и клеветы, ныне к несчастию слишком обыкновенные.
- Публика не заслуживает такого неуважения.
Если в течении 16-ти летней авторской жизни я никогда не отвечал ни на одну
критику ([не говорю] уж о ругательствах), то сие происходило конечно не из
презрения.
Состояние критики само по себе показывает степень образованности всей
литературы вообще. Если приговоры журн."алов" на"ших" достаточны для нас, то из
сего следует, что мы не имеем еще нужды ни в Шлегелях, ни даже в Лагарпах.
Презирать критику значит презирать публику (чего боже сохрани). Как наша
словесность с гордостию может выставить перед Европою Историю Карамзина,
несколько од, несколько басен, пэан 12 года Ж."уковского", перевод Илиады,
несколько цветов элегической поэзии, - так и наша критика может представить
несколько отдельных статей, исполненных светлых мыслей и важного остроумия. Но
они являлись отдельно, в расстоянии одна от другой, и не получили еще веса и
постоянного влияния. Время их еще не приспело.
Не отвечал я моим критикам не потому также, чтоб недоставало во мне
веселости или педанства; не потому, чтоб я не полагал в сих критиках никакого
влияния на читающую публику. Я заметил, что самое неосновательное суждение,
глупое ругательство получает вес от волшебного влияния типографии. Нам все еще
печатный лист кажется святым. Мы все думаем: как может это быть глупо или
несправедливо? ведь это напечатано! Но признаюсь, мне совестно было идти
судиться перед публикою и стараться насмешить ее (к чему ни малейшей не имею
склонности). Мне было совестно для опровержения критик повторять школьные или
пошлые истины, толковать об азбуке и риторике, оправдываться там, где не было
обвинений, а что всего затруднительное, важно говорить:
Et moi je vous soutiens que mes vers sont trиs bons
Ибо критики наши говорят обыкновенно: это хорошо потому что прекрасно, а
это дурно потому что скверно. Отселе их никак не выманить.
Еще причина и главная: леность. Никогда не мог я до того рассердиться на
непонятливость или недобросовестность, чтоб взять перо и приняться за возражения
и доказательства. Нынче в несносные часы карантинного заключения, не имея с
собою ни книг, ни товарища, вздумал я для препровождения времени писать
возражения не на критики (на это никак не могу решиться), но на обвинения
нелитературныя, которые нынче в большой моде. Смею уверить моего читателя (если
господь пошлет мне читателя), что глупее сего занятия отроду ничего не мог я
выдумать.
----
Один из великих наших сограждан сказал однажды мне (он удостоивал меня
своего внимания и часто оспоривал мои мнения), что если у нас была бы свобода
книгопечатания, то он с женой и детьми уехал бы в Константинополь. Все имеет
свою злую сторону - и неуважение к чести граждан и удобность клеветы суть одни
из главнейших невыгод свободы тиснения. У нас, где личность ограждена цензурою,
естественно нашли косвенный путь для личной сатиры, именно обиняки. Первым
примером обязаны мы **, который в своем журнале напечатал уморительный анекдот о
двух китайских журналистах, которых судия наказал бамбуковою палкою за плутни,
унижающие честное звание литератора. Этот китайский анекдот так насмешил публику
и так понравился журналистам, что с тех пор, коль скоро газетчик прогневался на
кого-нибудь, тотчас в листках его является известие из за границы (и большею
частию из за китайской), в коем противник расписан самыми черными красками, в
лице какого-нибудь вымышленного или безыменного писателя. Большею частию сии
китайские анекдоты, если не делают чести изобретательности и остроумию
сочинителя, по крайней мере достигают цели своей, по злости, с каковой они
написаны. Не узнавать себя в пасквиле безыменном, но явно направленном, было бы
малодушием. Тот, о котором напечатают, что человек такого-то звания, таких-то
лет, таких-то примет - крадет например платки из карманов - все-таки должен
отозваться и вступиться за себя, конечно не из уважения к газетчику, но из
уважения к публике. Что за аристократическая гордость, дозволять всякому негодяю
швырять в вас грязью. Английский лорд равно не отказывается и от поединка на
кухенрейтерских пистолетах с учтивым джентельменом и от кулачного боя с пьяным
конюхом. Один из наших литераторов, бывший, говорят, в военной службе, отказался
от пистолетов, под предлогом, что на своем веку он видел более крови, чем его
противник чернил. Отговорка забавная, но в таком случае, что прикажете делать с
тем, который, по выражению Шатобриана, comme un homme de noble race,
outrage et ne se bat pas?
Однажды (официально) напечатал кто-то, что такой-то фр."анцузский"
стихотворец, подражатель Байрону, печатающий критические статьи в
Лит."ературной" Газ."ете", человек подлый и безнравственный, а что такой-то
журналист, человек умный, скромный, храбрый, служил с честью сперва одному
отечеству, потом другому и проч. Фр."анцуз" отвечал подлинно так, что скромный и
храбрый журналист об двух отечествах, вероятно, долго будет его помнить. On en
rit, l'en ris encore moi-мкме.
Недавно в Пекине случилось очень забавное происшедствие. Некто из класса
грамотеев, написав трагедию, долго не отдавал ее в печать - но читал ее
неоднократно в порядочных пекинских обществах и даже вверял свою рукопись
некоторым мандаринам. Другой грамотей (следуют китайские ругательства) или
подслушал трагедию из прихожей (что гов."орят" за ним важивалось), или тихонько
взял рукопись из шкатулки мандарина (что в старину также с ним случалось), [и]
склеил на скору руку из довольно нескладной трагедии черезвычайно скучный роман.
Грамотей-трагик, человек бесталанный, но смирный, поворчав немного, оставил было
в покое похитителя, но грамотей-романист, человек ловкий и беспокойный, опасаясь
быть обличенным, перв"ый" стал кричать изо всей мочи, что трагик Фан-Хо обокрал
его бесст."ыдным" обр."азом". Траг."ик" Фан-Хо, рассердясь не на шутку, позвал
романиста Фан-Хи в совестный Пекинский суд и проч. и проч.
-----
Сам съешь. (15) Сим выражением в энергическом наречии нашего народа
заменяется более учтивое, но столь же затейливое выражение: обратите это на
себя. То и другое употребляется нецеремонными людьми, которые пользуются удачно
шутками и колкостями своих же противников. Сам съешь есть ныне главная пружина
нашей журнальной полемики. - Является колкое стихотворение, в коем сказано что
Феб, усадив было такого-то, велел его после вывести лакею, за дурной тон и
заносчивость, нестерпимую в хорошем обществе - и тотчас в ответ явилась
эпиграмма, где то же самое пересказано немного похуже, с надписью: сам съешь.
Поэту вздумалось описать любопытное собрание букашек. - Сам ты букашка,
закричали бойкие журналы, и стихи-то твои букашки, и друзья-то твои букашки. Сам
съешь.
Г."оспода" чиновные журналисты вздумали было напасть на одного из своих
собратиев за то, что он не дворянин. Другие литераторы позволили себе посмеяться
над нетерпимостию дворян-журналистов. - Осмелились спросить, кто сии феодальные
бароны, сии незнакомые рыцари, гордо требующие гербов и грамот от смиренной
братии нашей? Что же они в ответ? Помолчав немного, г."оспода" чин."овные"
журн."алисты" с жаром возразили, что в литературе дворянства нет, что чваниться
своим дворянством перед своею братьею (особенно мещанам во дворянстве)
уморительно смешно, что и настоящему дворянину 600-летние его грамоты не помогут
в плохой прозе или посредственных стихах. Ужасное Сам съешь! К несчастию в
Литературной Газете отыскали, кто были аристократические литераторы, открывшие
гонение на недворянство. А публика-то что? а публика, как судия беспристрастный
и благоразумный, всегда соглашается с тем, кто последний жалуется ей. Например,
в сию минуту она, покамесгь, совершенно согласна с нашим мнением: т. е. что сам
съешь вообще показывает или мало остроумия или большую надеянность на
беспамятство читателей и что фиглярство и недобросовестность унижают почтенное
звание литераторов, как сказано в Китайском анекдоте • 1.
"¦ 4."
А. Читал ты замечание в • "45" Литературной Газеты, где сравнивают наших
журн."алистов" с дем."ократическими" писателями XVIII ст."олетия"?
Б. Читал.
А. Как же ты его находишь?
Б. Довольно неуместным.
А. Конечно, иначе нельзя и думать. Как не стыдно литераторам обижать таким
образом свою братью!
Б. Согласен.
А. Русские журналисты не заслуживали такого унизительного сравнения!
Б. А так извини: я с тобою не согласен.
А. Как так?
Б. Я было тебя не понял. Мне казалось, что ты находишь обиженными
дем."ократических" писателей XVIII ст."олетия", которых (как очень хорошо
сказано в Газете) с нашими никаким образом сравнивать нельзя, - а между тем
сравнивают.
А. Да помилуй, эти фр."анцузские" пис."атели" такие люди, что боже упаси!
посмотри, как негодуют наши журналисты от одной мысли быть им уподобленными.
Б. Да кто же эти фр"анцузские" писатели, о коих упомянуто в Л."итературной"
Газете?
А. А я почему знаю.
Б. Так я же тебе их назову: добродетельный Томас, прямодушный Дюкло,
твердый Шамфор и другие столь же умные, как честные люди, не бессмертные гении,
но литераторы с отличным талантом.
А. Зачем же обруганы они в Л."итературной" Газ."ете"?
Б. То-то я и говорю.
А. Как можно печатать такую клевету? Умные и честные литераторы станут ли
кричать: повесим их, повесим! и арист."ократов" к фон."арю".
Б. Извини, брат. Опять было тебя не понял. Этого в Газ."ете" не сказано.
А. Как не сказано? постой, она на мне... (вынимает из кармана Газету). А
ты прав, ты прав. Сказано только, что эпиграммы их приуготовили крики etc. - Так
неужто в самом деле эпигр."аммы" приуготов"или" фр."анцузскую" револ."юцию"?
Б. О фр."анцузской" революции Лит."ературная" Газ."ета" молчит и хорошо
делает.
А. Помилуй, да посмотри же, читай: les arist." ocrвtes" а la lanterne и
повесим "их, повесим". - Ca ira.
Б. И ты видишь тут фр."анцузскую" революцию?
А. А ты что тут видишь, если смею спросить?
Б. Крики бешеной черни.
А. А что же значили эти крики?
Б. Что тогдашняя чернь остервенилась противу дворянства и вообще пр"отиву"
всего, что не было чернь.
А. Вот, я тебя и поймал: а отчего чернь остервенилась именно на дворянство?
Б. Потому что с некоторых пор дворянство было "ей" представлено сословием
презренными и ненавистным.
А. Следственно я и прав. В крике les arist."ocrates" а la l."anterne" вся
революция.
Б. Ты не прав. В крике les arist."ocrates" а la l."anterne" один жалкий
эпизод фр."анцузской" р."еволюции" - гадкая фарса в огромной драме.
А. И честн"ые" и добрые писатели были тому причиною! Если и в самом деле,
то уж конечно неумышленно!
Б. Вероятно.
A. A propos, какого ты мнения о Полиньяке?
Б. Милый мой, ты знаешь, что о политике я с тобою никогда не говорю.
А. Ну так обратимся к нашим литераторам. Читал ли ты, как отд"елала" Пчела
всю Лит."ературную" Газ."ету", издателя и сотрудников за это замечание?
Б. Нет еще.
А. Так прочти же (дает ему журналы):
Б. Что значут эти точки?
А. Ах! я спрашивал - тут были ругательства ужасные, да цензор не пропустил.
Б. (отдавая журнал). Жаль, в этих ругательствах может быть был смысл, а в
строках печатных его нет.
А. Вот тебе еще что-то (дает другой журнал).
Б. (прочитав). Тут и ругательства есть, а смысла все таки не более. -
А. Так ты видно стоишь за Лит."ературную" Газету. Давно ль ты сделался
аристократом?
Б. Как аристократом? что такое аристократ?
А. Что такое аристократ? о, да ты журналов не читаешь! Вот видишь ли:
издатель Лит."ературной" Газ."еты" и сотрудники его, и читатели его - все
аристократы (разумеется в ироническом смысле).
Б. Воля твоя, я смысла тут никакого не вижу. Будучи сам литератором, я
читаю Литературную Газету: ибо мне любопытно знать ее мнения; мне досадно видеть
в ней иногда личности и колкости, ответы, возражения, мелочную войну, которую не
худо предоставить литерат."урным" башкирцам; но никогда я не видал в
Лит."ературной" Газ."ете" ни дворянской спеси, ни гонения на прочие сословия.
Дворяне ли: б."арон" Д."ельвиг", кн. В."яземский", Пушкин, Баратынский и пр. мне
до того и дела нет. Они об этом не толкуют. Заступись за грамотное купечество в
лице г-на Полевого, они сделали хорошо, заступясь ныне за просвещенное
дворянство, они сделали еще лучше.
А. Воля твоя, замечание Лит."ературной" Газеты могло повредить невинным.
Б. Что ты, шутишь или сам ты невинный - кто же сии невинные?
А. Как, кто? Издатели Сев."ерной" Пч."елы".
Б. Так успокойся ж. Образ мнения почтенных издателей Сев."ерной" Пч."елы"
слишком хорошо известен, и Лит."ературная" Газ."ета" повредить им не может, а г.
Полевой в их компании под их покровительством может быть безопасен.
А. Что значит avis au lecteur? к кому это относится? ты скажешь к
журналистам, а я так думаю, не к цензуре ли?
Б. Да хоть бы и к цензуре, что за беда. Уж если существует у нас цензура,
то не худо оградить и сословия, как ограждены частные лица, от явных нападений
злонамеренности. Позволяется и нужно нападать на пороки и слабости каждого
сословия. Но смеяться над сословием потому только, что оно такое-то сословие, а
не другое, не хорошо и не позволительно. И на кого журналисты наши нападают?
ведь не "на" новое дворянство, получившее свое начало при Петре I и императорах
и по большей части составляющее нашу знать, истинную, богатую и могущественную
аристократию - pas si bкte. Наши журналисты перед этим дв."орянством" вежливы
до крайности. Они нападают именно на старинное дворянство, кое ныне, по причине
раздробленных имений, составляет у нас род среднего состояния, состояния
почтенного, трудолюбивого и просвещенного, состояния, коему принадлежит и
большая часть наших литераторов. Издеваться над ним (и еще в официальной газете)
не хорошо - и даже неблагоразумно. [Положим, что эпиграммы демократических
фр."анцузских" писателей приуготовили крики les aristocrates а la lanterne; y
нас таковые же эпиграммы хоть и не отличаются их остроумием, могут иметь
последствия еще пагубнейшие....] Подумай о том, что значит у нас сие дворянство
вообще и в каком отношении находится оно к народу... Нужно ли тебе еще
объяснений?
А. Нет, понимаю, очень хорошо понимаю. Кажется, ты прав. Но почему же
некоторые журналы вступились с такою братскою горячностию за Северную Пчелу?
Б. Потому, что свой своему поневоле брат.
А. Отчего же замечание Газеты показалось сначала столь предосудительным,
даже людям самым благомыслящим и благородным?
Б. Потому что политические вопросы никогда не бывали у нас разбираемы.
Журналы наши, ненарочно наступив на один из таковых вопросов, сами испугались
движения, ими произведенного. Нет прения без двух противных сторон; ты политикой
занимаешься, и это тебе понятно, не правда ли? - Демократические наши журналы,
напав на дворянство...
А. Опять демократические журналы! Какой ты неблагонамеренный.
Б. Как же ты прикажешь назвать журналы, объявившие себя противу
аристократии? В прямом или переносном смысле, все-таки они демократические
журналы. Итак эти журналы, нападая на дворянство, должны были найти отпор, и
нашли его в Газ."ете" Литературной. Все это естественно и даже утешительно. Но
повторяю, вопросы политические еще для нас новость...
А. Знаешь ли ты что? Мне хочется разговор наш передать изд."ателю"
Л."итературной" Г."азеты", чтоб он напечатал его себе в оправдание.
Б. И хорошо сделает. Есть обвинения, которые не должны быть оставлены без
возражений, от кого б они впроччем ни происходили
"ОБ АЛЬФРЕДЕ МЮССЕ."
Между тем как сладкозвучный, но однообразный Ламартин готовил новые
благочестивые Размышления под заслуженным названием Harmonies religieuses,
между тем как важный Victor Hugo издавал свои блестящие, хотя и натянутые
Восточные стихотворения (Les Orientales), между тем как бедный скептик Делорм
воскресал в виде исправляющегося неофита и строгость нравов и приличий была
объявлена в приказе по всей французской литературе, вдруг явился молодой поэт с
книжечкой сказок и песен и произвел ужасный соблазн. Musset взял, кажется, на
себя обязанность воспевать одни смертные грехи, убийства и прелюбодеяние.
Сладострастные картины, коими наполнены его стихотворения, превосходят, может
быть, своею живостию самые обнаженные описания покойного Парни. О нравственности
он и не думает, над нравоучением издевается и к несчастию чрезвычайно мило, с
важным александрийским стихом чинится как нельзя менее, ломает его и коверкает
так, что ужас и жалость. Воспевает луну такими стихами, какие осмелился бы
написать разве только поэт блаженного XVI века, когда не существовали еще ни
Буало ни гг. Лагарп, Гофман и Кольне. Как же приняли молодого проказника? За
него страшно. Кажется, видишь негодование журналов и все ферулы поднятые на
него. Ничуть не бывало. Откровенная шалость любезного повесы так изумила, так
понравилась, что критика не только его не побранила, но еще сама взялась его
оправдывать, объявила, что Испанские сказки ничего не доказывают, что можно
описывать разбойников и убийц даже не имея целию объяснить, сколь непохвально
это ремесло - а быть между тем добрым и честным человеком; что живые картины
наслаждений простительны 20-летнему поэту, что вероятно семейство его, читая его
стихи, не станет разделять ужас газет и видеть в нем изверга, что, одним словом,
поэзия вымысел и ничего с прозаической истиной жизни общего не имеет. Слава
богу! давно бы так, м. г. Не странно ли в XIX веке воскрешать чопорность и
лицемерие, осмеянные некогда Молиер
ом, и обходиться с публикой, как взрослые люди обходятся с детьми; не дозволять
ей читать книги, которыми сами наслаждаетесь, и впопад и невпопад ко всякой
всячине приклеивать нравоучение. Публике это смешно, и она своим опекунам уж
верно спасибо не скажет.
Италиянские и испанск."ие" сказки отличаются, как уже мы сказали, живостию
необыкновенной. Из них Porcia, кажется, имеет более всего достоинства: сцена
ночного свидания; картина ревнивца, поседевшего вдруг; разговор двух любовников
на море - все это прелесть. Драмматической очерк Les marrons du feu обещает
Франции романтического трагика. А в повести Mardoche Musset первый из
фр."анцузских" поэтов умел схватить тон Байрона в его шуточных произведениях,
что вовсе не шутка. Если будем понимать слова Горация, как понял их
англ."ийский" поэт, (16) то мы согласимся с его мнением: трудно прилично
выражать обыкновенные предметы.
"1830"
"О НАРОДНОЙ ДРАМЕ И ДРАМЕ "МАРФА ПОСАДНИЦА"."
Между тем как эсфетика со времен Канта и Лессинга развита с такой ясностию
и обширностию, мы все еще остаемся при понятиях тяжел."ого" педанта Готштеда; мы
все еще повторяем, что прекрасное есть подражание изящной природе, и что
главное достоинство искусства есть польза. Почему же статуи раскрашенные
нравятся нам менее чисто мраморных и медных? Почему поэт предпочитает выражать
мысли свои стихами? И какая польза в Тициановой Венере и в Ап."оллоне"
Бельведерском?
Правдоподобие все еще полагается главным условием и основанием
драм."атичского" иск."усства". Что если докажут нам, что самая сущность
др."аматического" иск."усства" именно исключает правдоподобие? Читая поэму,
роман, мы часто можем забыться и полагать, что описываемое происшедствие не есть
вымысел, но истина. В оде, в элегии можем думать, что поэт изображал свои
настоящие чувствования в настоящих обстоятельствах. Но где правдоподобие в
здании, разделенном на две части, из коих одна наполнена зрителями, которые
условились etc. etc.
-----
Если мы будем пологать правдоподобие в строгом соблюдении костюма, красок,
времени и места, то и тут мы увидим, что величайшие драм."атические" пис."атели"
не повиновались сему правилу. У Шекспира римск."ие" ликт."оры" сохраняют обычаи
лондонских алдерманов. У Кальдерона храбрый Кориолан вызывает консула на дуель и
бросает ему перчатку. У Расина полу-скиф Иполит говорит языком молодого
благовоспитанного маркиза. Римляне Корнеля суть или исп."анские" рыцари, или
гаск."онские" бароны, а Корнелеву Клитемнестру сопровождает швейцарская гвардия.
Со всем тем. Кальдерон, Шексп."ир" и Расин стоят на высоте недосягаемой - и их
произведения составляют вечный предмет наших изучений и восторгов. -
Какого же правдоподобия требовать должны мы от драмматического писателя? Для
разрешения сего вопроса рассмотрим сначала, что такое драмма и какая ее цель.
Драма родилась на площади и составляла увеселение народное. Народ, как
дети, требует занимательности, действия. Драма представляет ему необыкновенное,
странное происшедствие. На
...Поділитися у соцмережах
