Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...характеры в романе он их находит вообще безнравственными. Порицает Онегина за
то, что он открыто и нравственно поступает с Татьяной влюблен"ной", и что жмет
руку у Ольги, с дурным намерением подразнить своего приятеля.
Ему странно, что тихий (?) мечтательный (?) (справедливее пылкий
влюбленный) Л."енский" за сущую безделицу хочет вызывать Онегина на дуэль, и
называет свою бесстрастную невесту кокеткой и ветреным ребенком (ибо молодые
люди обыкновенно стреляются за дело - а любовники никогда не поревнуют по
пустякам).
Негодует на Татьяну за то, что, раз увидев Онегина, она влюбилась без
памяти - и пишет ему любовное письмо; что конечно очень неприлично.
Наконец находит он, что сии две "главы" никуда не годятся - о чем я с ним и
не спорю.
Что касается до стихосложения, то критик отзывается о нем снисходительно и
с полною похвалою - хотя и находит в 2 после"дних" гл."авах" Онег"ина" 91 мелочь
и еще сотни других, цепляющих людей учивш"ихся" по старин"ному".
Из 291 мелочи - многие достойны осуждения, многие не требуют от [автора]
милостивого отеческого заступления - вольно всякому хвалить и порицать все, что
относится ко вкусу. Но критик ошибся, указывая на некоторые погрешности противу
языка и смысла. И я решился объяснить ему правила грамматики и риторики не
столько для собственной его пользы, как для назидания молодых словесников.
---
Времян след"ственно" Державин ошибся сказав: Глагол времен.
Но Б"атюшков" (который впроччем ошибался почти столь же часто как и
Д."ержавин") сказал
То древню "Русь" и нравы
Владимира времян
Что звук пустой вместо подобно звуку, как звук. - В поле etc.
Частица что вместо грубого как употребляется в песнях и в простонародном
нашем наречии, столь чистом, приятном. Крылов употребляет [его].
Кстати о Кр."ылове." Вслушивайтесь в простонародное наречие, молодые
писатели - вы в нем можете научиться многому, чего не найдете в наших журналах.
Так одевает "бури тень Едва рождающийся день." Там где сходство
имен."ительного" пад"ежа" с винит"ельным" может произвести двусмыслие, должно по
крайней мере писать все предложение в естест."венном" его порядке (sine
invers."ione").
Стесняет сожаленье, безумные страданья есть весьма простая метонимия.
Два века ссорить не хочу - кажется есть прав"ило об отрицании не" etc.
Грамматика наша еще не пояснена. Замечу во первых, что так наз."ываемая"
стихотворч"еская" вольность допускает нас со времен Лом."оносова" употреблять
indiffйremment после отриц."ательной" част."ицы" не родит."ительный"и
винит."ельный" падеж. Например "..."
Во вторых - в чем состоит правило: что действительный глагол,
непосредственно управляемый частицею не, требует вместо винитель"ного" падежа
родительного. Например - я не пишу стихов. Но если действ."ительный" глагол
зависит не от отрицательной частицы, но от другой части речи, управляемой оною
частицею, то он требует падежа винительного. Напр. я не хочу писать стихи, я не
способен писать стихи. В следующем предложении - я не могу позволить ему начать
писать стихи - ужели частица не упр"авляет" глаголом писать? Если критик об этом
подумает, то вероятно со мною согласится.
---
Младой и свежий поцалуй
вместо поцалуй молодых и свежих уст - очень простая метафора.
Мальч."ишек" рад."остный" народ
в извл."ечении для смысла: ребятишки катаются по льду). Точно так - сие
справедливое изъяснение делает честь догадливости автора.
[На красных лапках гусь тяжелый,
Задумав "плыть по лону вод"
Ступает бережно на лед]
Лоно не означает глубины, лоно значит грудь.
теплотою
Камин чуть дышет.
Опять простая метафора.
Кибитка удалая
Опять метафора.
Людская молвь и конский топ
Выражение сказачное (Бова Королевич).
Читайте простонародные сказки, молодые писатели - чтоб видеть свойства
русского языка.
Как приятно будет читать "роп вм. ропот, топ вм. топот и проч." На сие
замечу моему критику, что роп, топ и проч. употребляются простолюдимыми во
многих рус."ских" губерниях. NB мне случалось также слышать стукот вместо стук.
Если наши чопорные критики сомневаются, можно ли дозволить нам употребление
риторических фигуров и тропов, о коих они могли бы даже получить некоторое
понятие в предуготовительном курсе своего учения, что же они скажут о
поэтической дерзости Кал"дерона" "?", Шекспира или нашего Державина. Что скажут
они о Потемкине сего последнего
который взвесить "смел"
Дух Россов, мощь Екатерины
И опершись на них хотел
Воз"несть твой гром на те стремнины,
На коих древний Рим стоял
И всей вселенной колебал"?
Или о воине, который
Поникнул лавровой главою
Или "..."
---
Люди, выдающие "себя" за поборников старых грамматик, должны были бы по
крайней "мере" иметь школьные сведения о грамматиках и риториках - и иметь хоть
малое "понятие" о свойствах русского языка.
"1828"
"О ПОЭТИЧЕСКОМ СЛОГЕ."
В зрелой словесности приходит время, когда умы, наскуча однообразными
произведениями искусства, ограниченным кругом языка условленного, избранного,
обращаются к свежим вымыслам народным и к странному просторечию, сначала
презренному. Так некогда во Фр."анции" blasйs, светские люди, восхищались Музою
Ваде, так ныне Wo"r"dsworth, Coleridge увлекли за собою мнение многих. Но Ваде
не имел ни воображения ни поэтического чувства, его остроумные произведения
дышат одною веселостию, выраженной площадным языком торговок и носильщиков.
Произведения английских поэтов, напротив, исполнены глубоких чувств и
поэтических мыслей, выраженных языком честного простолюдима. - У нас это время
слава богу еще не приспело, так назыв."аемый" язык богов [так] еще для нас нов,
что мы называем поэтом всякого, кто может написать десяток ямбических стихов с
рифмами. Мы не только еще не подумали приблизить поэтический слог к благородной
простоте, но и прозе стараемся придать напыщенность, поэзию же, освобожденную от
условных украшений стихотворства, мы еще не понимаем. Опыты Жук."овского" и
Катен."ина" были неудачны, не сами по себе, но по действию, ими произведенному.
Мало, весьма мало людей поняли достоинство переводов из Гебеля, и еще менее силу
и оригинальность Убийцы, баллады, которая может стать на ряду с лучшими
произведениями Бюргера и Саувея. Обращение убийцы к месяцу, единственному
свидетелю ею злодеяния
Гляди, гляди, плешивый -
стих, исполненный истинно трагической силы, показался только смешон людям
легкомысленным, не рассуждающим, что иногда ужас выражается смехом. Сцена тени в
Гамлете вся писана шутливым слогом, даже низким, но волос становится дыбом от
Гамлетовых шуток.
"1828"
""БАЛ" БАРАТЫНСКОГО."
Наши [поэты] не могут жаловаться на излишнюю строгость критиков и публики -
напротив. Едва заметим в молодом писателе навык к стихосложению, знание языка, и
средств оного, уже тотчас спешим приветствовать его титлом Гения, за гладкие
стишки - нежно благодарим его в журналах от имени человечества, неверный
перевод, бледное подражание сравниваем без церемонии с бессм."ертными"
произведениями Гете и Байрона: (1) добродушие смешное, но безвредное; истинный
талант доверяет более собственному суждению, основ."анному" на любви к
искусству, нежели малообдуманному решению записных Аристархов. [Зачем] лишать
златую посредственность невинных удовольствий [доставляемых] журнальным
торжеством.
Из наших поэтов Баратынский всех менее пользуется обычной
благосклонно"стию" журналов. Оттого ли, что верность ума, чувства, точность
выражения, вкус, ясность и стройность менее действует на толпу, чем
преувеличение (exagйration) модной поэзии - потому "ли" что наш поэт некоторыми
эпиграммами заслужил негодование братии, не всегда смиренной, - как бы то ни
было, критики изъявляли в отношении к нему или недобросовестное равнодушие или
даже неприязненное расположение. Не упоминая уже об известных шуточках покойного
Благонамеренного, известного весельчака - заметим для назидания молодых
писателей, что появление Эды, произведения столь замечательного оригинальной
своею простотою, прелестью рассказа, живостью красок - и очерком характеров,
слегка, но мастерски означенных, появление Эды подало только повод к неприличной
статейке в Сев."ерной" Пчеле и слабому возражению, кажется, в М."осковском"
Т."елеграфе". Как отозвался М."осковский" В."естник" об собрании стихотворений
нашего первого элегического поэта! - Между тем Баратынский спокойно
усовершенствовался - последние его произведения являются плодами зрелого
таланта. Пора Баратынскому занять на русском Парнасе место, давно ему
принадлежащее.
[Его] последняя поэма Бал, напечатанная в Сев."ерных" Цве"тах", подтверждает
наше мнение. Сие блестящее произведение исполнено оригинальных красот и прелести
необыкновенной. Поэт с удивительным искусством соединил в быстром рассказе тон
шутливый и страстный, метафизику и поэзию.
Поэма начинается описанием московского бала. - Гости съехались, пожилые
дамы сидят в пышных уборах, сидят около стек и смотрят на толпу с тупым
вниманием. Вельможи в лент."ах" и звездах сидят за картами, и встав из"-за"
л."омберных" ст."олов", иногда приходят
Взглянуть на "мчащиеся пары
Под гул порывистый смычков."
Молодые красавицы кружатся около их.
Гусар крутит свои усы,
Писатель чопорно "острится."
Вдруг все смутились; посыпались вопросы. Княгиня Нина вдруг уехала с бала.
"Вся зала шопотом полна:
"Домой уехала она!
Вдруг стало дурно ей". Ужели?
- В кадрили весело вертясь,
Вдруг помертвела! - Что причиной?
Ах, боже мой! Скажите, князь,
Скажите, что с княгиней Ниной."
- Бог весть, отвечает с супружеским равнодушием князь, занятый своим
бостоном. Поэт отвечает вместо князя, ответ и составляет поэму.
Нина исключительно занимает "нас." Характер ее [совершенно новый, развит
con amore, широко и с удивительным искусством, для него поэт наш создал
совершенно сво"еобразный" язык и выразил на нем все оттенки своей метафизики -
для нее расточил он всю элегическую негу, всю прелесть своей поэзии.
"Презренья к мнению полна,
Над добродетелию женской
Не насмехается ль она,
Как над ужимкой деревенской?
Кого в свой дом она манит;
Не записных ли волокит,
Не новичков ли миловидных?
Не утомлен ли слух людей
Молвой побед ее бесстыдных
И соблазнительных связей?
Но как влекла к себе всесильно
Ее живая красота!
Чьи непорочные уста
Так улыбалися умильно!
Какая бы Людмила ей,
Смирясь, лучей благочестивых
Своих лазоревых очей
И свежести ланит стыдливых
Не отдала бы сей же час
За яркий глянец черных глаз,
Облитых влагой сладострастной,
За пламя жаркое ланит?
Какая фее самовластной
Не уступила б из харит?
Как в близких сердца разговорах
Была пленительна она!
Как угодительно-нежна!
Какая ласковость во взорах
У ней сияла! Но порой,
Ревнивым гневом пламенея,
Как зла в словах, страшна собой,
Являлась новая Медея!
Какие слезы из очей
Потом катилися у ней!
Терзая душу, проливали
В нее томленье слезы те:
Кто б не отер их у печали,
Кто б не оставил красоте?"
Напрасно поэт берет иногда строгий тон порицания, укоризны, напрасно он с
принужденной холодностью говорит о ее смерти, сатирически описывает нам ее
похороны, и шуткою кончит поэму свою. Мы чувствуем, что он любит свою бедную,
страстную героиню. Он заставляет и нас принимать болезненное соучастие в судьбе
падшего, но еще очаровательного создания.
Арсений есть тот самый, кого должна была полюбить бедная Нина. Он сильно
овладел ее воображением, и никогда вполне не удовлетворя ни ее страсти, ни
любопытству - должен был до конца сохранить над нею роковое свое влияние
(ascendant).
"1828"
Примечание
(1) Таким образом набралось у нас несколько своих Пиндаров, Ариостов и Байронов
и десятка три писателей, делающих истинную честь нашему веку.
ОТРЫВОК ИЗ ЛИТЕРАТУРНЫХ ЛЕТОПИСЕЙ.
Tantae ne animis scholasticis irae!
Распря между двумя известными журналистами и тяжба одного из них с цензурою
наделала шуму. Постараемся изложить исторически все дело sine ira et studio.
В конце минувшего года редактор Вестника Европы, желая в следующем 1829
году потрудиться еще и в качестве издателя, объявил о том публике, все еще худо
понимающей различие между сими двумя учеными званиями. Убедившись единогласным
мнением критиков в односторонности и скудости Вестника Европы, сверх того
движимый глубоким чувством сострадания при виде беспомощного состояния
литературы, он обещал употребить наконец свои старания, чтобы сделать журнал
сей обширнее и разнообразнее. Он надеялся отныне далее видеть, свободнее
соображать и решительнее действовать. Он собирался пуститься в неизмеримую
область бытописания, по которой Карамзин, как всем известно, проложил тропинку,
теряющуюся в тундрах бесплодных. "Предполагаю работать сам", говорил почтенный
редактор, "не отказывая однако ж и другим литераторам участвовать в трудах
моих". Сии поздние, но тем не менее благие намерения, сия похвальная
заботливость о русской литературе, сия великодушная снисходительность к своим
сотрудникам тронули и обрадовали нас черезвычайно. Приятно было бы нам
приветствовать первые труды, первые успехи знаменитого редактора Вестника
Европы. Его глубокие знания (думали мы), столь известные нам по слуху, дадут
плод во время свое (в нынешнем 1829 году). Светильник исторической его критики
озарит вышепомянутые тундры области бытописаний, а законы словесности, умолкшие
при звуках журнальной полемики, заговорят устами ученого редактора. Он не
ограничит своих глубокомысленных исследований замечаниями о заглавном листе
Истории Государства Российского или даже рассуждениями о куньих мордках, но
верным взором обнимет наконец творение Карамзина, оценит систему его разысканий,
укажет источники новых соображений, дополнит недосказанное. В критиках
собственно-литературных мы не будем слышать то брюзгливого ворчания какогонибудь
старого педанта, то непристойных криков пьяного семинариста. Критики
г. Каченовского должны будут иметь решительное влияние на словесность. Молодые
писатели не будут ими забавляться, как пошлыми шуточками журнального гаера.
Писатели известные не будут ими презирать, ибо услышат окончательный суд своим
произведениям, оцененным ученостью, вкусом и хладнокровием.
Можем смело сказать что мы ни единой минуты не усумнились в исполнении
планов г. Каченовского, изложенных поэтическим слогом в газетном объявлении о
подписке на Вестник Европы. Но г. Полевой, долгое время наблюдавший литературное
поведение своих товарищей-журналистов, худо поверил новым обещаниям Вестника. Не
ограничиваясь безмолвными сомнениями, он напечатал в 20-й книжке Московского
Телеграфа прошедшего года статью, в которой сильно напал он на почтенного
редактора Вестника Европы. Дав заметить неприличие некоторых выражений,
употребленных, вероятно неумышленно, г. Каченовским, он говорит:
"Если бы он (Вестник Европы), старец по летам, признался в незнании своем,
принялся за дело скромно, поучился, бросил свои смешные предрассудки, заговорил
голосом беспристрастия, мы все охотно уважили бы его сознание в слабости,
желание учиться и познавать истину, все охотно стали бы слушать его".
Странные требования! В летах Вестника Европы уже не учатся и не бросают
предрассудков закоренелых. Скромность, украшение седин, не есть необходимость
литературная; а если сознания, требуемые г. Полевым, и заслуживают какое-нибудь
уважение, то можно ли нам оные слушать из уст почтенного старца без болезненного
чувства стыда и сострадания?
"Но что сделал до сих пор издатель Вестника Европы?" продолжает г.
Полевой. "Где его права, и на какой возделанной его трудами земле он водрузит
свои знамена: где, за каким океаном эта обетованная земля? Юноши, обогнавшие
издателя Вестника Европы, не виноваты, что они шли вперед, когда издатель
Вестника Европы засел на одном месте и неподвижно просидел более 20 лет.
Дивиться ли, что теперь Вестнику Европы видятся чудные распри, грезятся кимвалы
бряцающие и медь звенящая?"
На сие ответствуем:
Если г. Каченовский, не написав ни одной книги, достойной некоторого
внимания, не напечатав в течение 20 лет ни одной замечательной статьи, снискал
однако ж себе бессмертную славу, то чего же должно нам ожидать от него, когда
наконец он примется за дело не на шутку? Г. Каченовский просидел 20 лет на одном
месте, - согласен: но как могли юноши обогнать его, если он ни за чем и не
гнался? Г. Каченовский ошибочно судил о музыке Верстовского: но разве он
музыкант? Г. Каченовский перевел Терезу и Фальдони: что за беда?
Доселе казалось нам, что г. Полевой неправ, ибо обнаруживается какое-то
пристрастие в замечаниях, которые с первого взгляда являются довольно
основательными. Мы ожидали от г. Каченовского возражений неоспоримых или
благородного молчания, каковым некоторые известные писатели всегда ответствовали
на неприличные и пристрастные выходки некоторых журналистов. Но сколь изумились
мы, прочитав в 24 • Вестника Европы следующее примечание редактора к статье
своего почтенного сотрудника, г. Надоумки (одного из великих писателей,
приносящих истинную честь и своему веку и журналу, в коем они участвуют).
"Здесь приличным считаю объявить, что препираться с Бенигною я не имею
охоты, отказавшись навсегда от бесплодной полемики, а теперь не имею на то и
права, предприняв другие меры к охранению своей личности от игривого произвола
сего Бенигны и всех прочих. Я даже не читал бы статьи Телеграфической, если б не
был увлечен следствиями неблагонамеренности, прикосновенными к чести службы и к
достоинству места, при котором имею счастие продолжать оную. Рдр".
Сие загадочное примечание привело нас в большое беспокойство. Какие меры к
охранению своей личности от игривого произвола г. Бенигны предпринял почтенный
редактор? что значит игривый произвол г. Бенигны? что такое: был увлечен
следствиями неблагонамеренности, прикосновенными к чести службы и достоинству
места? (Впрочем смысл последней фразы доныне остается темен, как в логическом,
так и в грамматическом отношении).
Многочисленные почитатели Вестника Европы затрепетали, прочитав сии
мрачные, грозные, беспорядочные строки. Не смели вообразить, на что могло
решиться рыцарское негодование Мiхаила Трофiмовича. К счастию, скоро все
объяснилось.
Оскорбленный, как издатель Вестника Европы г. Каченовский решился требовать
защиты законов, как ординарный профессор, статский советник и кавалер, и явился
в цензурный комитет с жалобою на цензора, пропустившего статью г-на Полевого.
Успокоясь на счет ужасного смысла вышепомянутого примечания, мы сожалели о
бесполезном действии почтенного редактора. Все предвидели последствия оного. В
статье г. Полевого личная честь г. Каченовского не была оскорблена. Говоря с
неуважением о его занятиях литературных, издатель Московского Телеграфа не
упомянул ни о его службе, ни о тайнах домашней жизни, ни о качествах его души.
Новое лицо выступило на сцену: цензор С. Н. Глинка явился ответчиком.
Пылкость и неустрашимость его духа обнаружились в его речах, письмах и деловых
записках. Он увлек сердца красноречием сердца и, вопреки чувству уважения и
преданности, глубоко питаемому нами к почтенному профессору, мы желали победы
храброму его противнику; ибо польза просвещения и словесности требует степени
свободы, которая нам дарована мудрым и благодетельным Уставом. В. В. Измайлов,
которому отечественная словесность уже многим обязана, снискал себе новое право
на общую благодарность свободным изъяснением мнения столь же умеренного, как и
справедливого.
Между тем ожесточенный издатель Московского Телеграфа напечатал другую
статью, в коей дерзновенно подтвердил и оправдал первые свои показания. Вся
литературная жизнь г. Каченовского была разобрана по годам, все занятия оценены,
все простодушные обмолвки выведены на позор. Г. Полевой доказал, что почтенный
редактор пользуется славою ученого мужа, так сказать, на честное слово; а
доныне, кроме переводов с переводов и кой-каких заимствованных кое-где статеек,
ничего не произвел. Скудость, более достойная сожаления, нежели укоризны! Но что
всего важнее, г. Полевой доказал, что Мiхаил Трофiмович несколько раз дозволял
себе личности в своих критических статейках, что он упрекал издателя Телеграфа
винным его заводом (пятном ужасным, как известно всему нашему дворянству!), что
он неоднократно с упреком повторял г. Полевому, что сей последний купец (другое,
столь же ужасное обвинение!) и все сие в непристойных, оскорбительных
выражениях. Тут уже мы приняли совершенно сторону г. Полевого. Никто, более
нашего, не уважает истинного, родового дворянства, коего существование столь
важно в смысле государственном; но в мирной республике наук, какое нам дело до
гербов и пыльных грамот? Потомок Трувора или Гостомысла, трудолюбивый профессор,
честный аудитор и странствующий купец равны перед законами критики. Князь
Вяземский уже дал однажды заметить неприличность сих аристократических выходок;
но не худо повторять полезные истины.
Однако ж таково действие долговременного уважения! И тут мы укоряли г.
Полевого в запальчивости и неумеренности. Мы с умилением взирали на почтенного
старца, расстроенного до такой степени, что для поддержания ученой своей славы
принужден он был обратиться к русскому букварю и преобразовать оный удивительным
образом. Утешительно для нас, по крайней мере, то, что сведения Мiхаила
Трофiмовича в греческой азбуке отныне не подлежат уже никакому сомнению.
С нетерпением ожидали мы развязки дела. Наконец решение главного управления
цензуры водворило спокойствие в области словесности и прекратило распрю миром,
равно выгодным для победителей и побежденных...
"1829"
"О ПУБЛИКАЦИИ БЕСТУЖЕВА-РЮМИНА В "СЕВЕРНОЙ ЗВЕЗДЕ"."
Возвратясь из путешествия, узнал я, что г. Б."естужев", пользуясь моим
отсутствием, напечатал несколько моих стихотворений в своем аль"манахе".
Неуважение к литературной собственности сделалось так у нас обыкновенно,
что поступок г-на Б."естужева" ни мало не показался мне странным. Так например,
г-н Фед."оров" напечатал под моим именем однажды какую-то "?" идиллическую
нелепость, сочиненную вероятно камердинером г-на П-"ан"аева. Но когда аль"манах"
нечаянно попался мне в руки, и когда в предисловии прочел "я" нежное изъявление
благодарности издателя г-ну An., доставившему ему (г. Б."естужеву") п"иесы", из
коих 5 и удостоились печати - то признаюсь удивление мое было чрезвычайно. В
числе пьес, доставленных г-ном An., некоторые принадлежат мне в самом деле;
другие мне вовсе неизвестны. Г-н An. собрал давно писанные и мною к п"ечати не
предназначенные стихотворения" и снисходительно заменил своими стихами те, кои
не могли быть пропущены цензурою. Однако, как в мои лета и в моем положении
неприятно отвечать за свои пре"жние" "?" и за чужие произведения, то честь имею
объявить г-ну An., что при первом таковом же случае принужден буду прибегнуть к
покровительству законов.
"1829"
"О "РОМЕО И ДЖЮЛЬЕТЕ" ШЕКСПИРА."
Многие из трагедий, приписываемых Шекспиру, ему не принадлежат, а только им
поправлены. Трагедия Ромео и Джюльета, хотя слогом своим и совершенно
отделяется от известных его приемов, но она так явно входит в его драмматическую
систему и носит на себе так много следов вольной и широкой его кисти, что ее
должно почесть сочинением Шекспира. В ней отразилась Италия, современная поэту,
с ее климатом, страстями, праздниками, негой, сонетами, с ее роскошным языком,
исполненным блеска и concetti. Так понял Шекспир драмматическую местность.
После Джюльеты, после Ромео, сих двух очаровательных созданий Шекспировской
грации, Меркутио, образец молодого кавалера того времени, изысканый,
привязчивый, благородный Меркутио есть замечательнейшее лицо изо всей трагедии.
Поэт избрал его в представители итальянцев, бывших модным народом Европы,
французами XVI века.
"1829"
О ""НЕКРОЛОГИИ ГЕНЕРАЛА ОТ КАВАЛЕРИИ Н. Н. РАЕВСКОГО"."
В конце истекшего года вышла в свет Некрология генерала от кавалерии Н. Н.
Раевского, умершего 16 сент."ября" 1829. Сие сжатое обозрение, писанное, как
нам кажется, человеком сведущим в военном деле, отличается благородною теплотою
слога и чувств. Желательно, чтобы то же перо описало пространнее подвиги и
приватную жизнь героя и добродетельного человека. С удивлением заметили мы
непонятное упущение со стороны неизвестного некролога: он не упомянул о двух
отроках, приведенных отцом на поля сражений в кровавом 1812-м году!.. Отечество
того не забыло.
"1829"
"ОБЩЕСТВО МОСКОВСКИХ ЛИТЕРАТОРОВ."
Несколько московских литераторов, приносящих истинную честь нашему веку как
своими произведениям, так и нравственностию, видя беспомощное состояние нашей
словесности и наскуча звуками кимвала звенящего, решились составить общество для
распространения правил здравой критики Курганова и Тредьяковского, и для
удержания отступников и насмешников в границах повиновения и благопристойности.
Общество имело первое свое заседание на Малой Бронной в доме г. X., бывшего
корректора типографии, 17 октября сего года при стечении многочисленной публики.
Некоторые соседние дамы удостоили заседание своим присутствием.
Председателем был избран единогласно г-н Трандафырь, знаменитый переводчик
одного бессмертного романа.
Секретарем был избран единогласно же Никодим Невеждин - молодой человек из
честного сословия слуг, оказавший недавно отличные успехи в словесности и
обещающий быть законодателем вкуса несмотря на лакейской тон своих статеек.
Ждали г-на Сравцова - но он не мог придти по причине флюса, полученного им
на ярмонке во время метания чрезвычайно счастливой т
...Поділитися у соцмережах
