Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...род требует сильных ощущений - для него и казни
зрелище. Смех, жалость и ужас суть три струны нашего воображения, потрясаемые
драм."атическим" волшебством. Но смех скоро ослабевает, и на нем одном
невозможно основать полного драматич."еского" действия. Древние трагики
пренебрегали сею пружиною. Народная сатира овладела ею исключительно, и приняла
форму драм. "атическую", более как пародию. Таким образом родилась комедия - со
временем столь усовершенствованная. - Заметим, что высокая комедия не основана
единственно на смехе, но на развитии характеров, - и что нередко "она" близко
подходит к трагедии.
Трагедия преимущественно выводила тяжкие злодеяния, страдания
сверхъестественные, даже физические (напр. Филоктет, Эдип, Лир). Но привычка
притупляет ощущения - воображение привыкает к убийствам и казням, смотрит на них
уже равнодушно, изображение же страстей и излияний "?" души человеческой для
него всегда ново, всегда занимательно, велико и поучительно. Драма стала
заведовать страстями и душою человеческою.
Истина страстей, правдоподобие чувствований в предполагаемых
обстоятельствах - вот чего требует наш ум от др."аматического" писателя.
Драма оставила площадь и перенеслася в чертоги по требованию образованного,
избранного общества. Поэт переселился ко двору. Между тем [драма] остается
верною первоначальному своему назначению - действовать на множество, занимать
его любопытство. Но тут драма оставила язык общепонятный и приняла наречие
модное, избранное, утонченное.
-----
Отселе важная разница между трагедией народной, Шекс."пировой" и драмой
придворной, Расиновой. Творец трагедии народной был образованнее своих зрителей,
он это знал, давал им свои свободные произведения с уверенностью своей
возвышенности, [и] признанием публики беспрекословно чувствуемым. - При дворе,
наоборот, поэт чувствовал себя ниже своей публики. Зрители были образованнее
его, по крайней мере так думали и он и они. Он не предавался вольно и смело
своим вымыслам. Он старался угадывать требования утонченного вкуса людей, чуждых
ему по состоянию. Он боялся унизить такое-то высокое звание, оскорбить таких-то
спесивых своих зрителей - отселе робкая чопорность, смешная надутость, вошедшая
в пословицу (un hйros, un roi de coмйdie), привычка смотреть на людей высшего
состояния с каким-то подобострастием и придавать им странный, не человеческий
образ изъяснения. У Расина (напр."имер") Нерон не скажет просто: je serai cachй
dans ce cabinet - но cachй prиs de ces lieux je vous verrai, Madame. Агамемнон
будит своего наперсника "и" говорит ему с напыщенностию:
Oui c'est Ag."amemnon..."
Мы к этому привыкли, нам кажется, что так и должно быть. Но надобно
признаться, что если герои выражаются в трагедиях "Шекспира" как конюхи, то нам
это не странно, ибо мы чувствуем, что и знатные должны выражать простые понятия,
как простые люди.
-----
Не имею целию и не смею определять выгоды и невыгоды той и другой трагедии
- развивать существенные разницы систем Расина и Шекспира, Кальдерона и Гете.
Спешу обозреть ист."орию" драмм."атического" искусства в России.
Драма никогда не была у нас потребностию народною. Мистерии Ростовского,
трагедии царе"вны" С."офьи" Алекс."еевны" были представлены при ц."арском" дворе
и в палатах ближних бояр - и были необыкновенным празднеством, а не постоянным
увеселением. Первые труппы, появившиеся в России, не привлекали народа, не
понимающего драмм."атического искусства" и не привыкшего к его условиям. Явился
Сумароков, несчастнейший из подражателей. Трагедии его, исполненные
противусмыслия, писанные варварским изнеженным языком, нравились двору Елисаветы
как новость, как подражание парижским увеселениям. Сии вялые, холодные
произв."едения" не могли иметь никакого влияния на народное пристрастие. Озеров
это чувствовал. Он попытался дать нам трагедию народную - и вообразил, что для
сего довольно будет, если выберет предмет из народной истории - забыв, что поэт
Франции брал все предметы для своих траг."едий" из римской, греческой, и
евр."ейской" ист."ории" и что самые народные траг."едии" Шексп."ира"
заимствованы им из италия"нских" новелей.
После Дмитрия Д."онского", после Пожарского, произведения незрелого
таланта, мы все не имели трагедии. Андромаха К."атенина" (может быть, лучшее
произведение нашей Мельпомены, по силе истинных чувств, по духу истинно
трагическому) не разбудила однако ж ото сна сцену, опустелую после Семеновой.
Идеализированный Ермак, лирическое произведение пылкого юношеского
вдохновения, не есть произведение драмматическое. В нем все чуждо нашим нравам и
духу, все, даже самая очаровательная прелесть поэзии.
-----
Комедия была счастливее. Мы имеем две драммат."ические" сатиры.
-----
Отчего же нет у нас н."ародной" трагедии? Не худо было бы решить, может
"ли" она и быть. Мы видели, что народная трагедия родилась на площади,
образовалась и потом уже была призвана в аристокр."атическое" общество. У нас
было бы напротив. Мы захотели бы придворную, Сумарок."овскую" тр."агедию"
низвести на площадь - но какие препятствия!
Трагедия наша, образованная по примеру тр."агедии" Рас."иновой" может ли
отвыкнуть от аристокр."атических" своих привычек? Как ей перейти от своего
разговора, размеренного, важного и благопристойного, к грубой откровенности
народных страстей, к вольности суждений площади - как ей вдруг отстать от
подобострастия, как а) обойтись без правил, к которым она привыкла,
насильственного приноровления всего русского ко всему европейскому, где, у кого
выучиться наречию, понятному народу? Какие суть страсти сего народа, какие
струны его сердца, где найдет она себе созвучия, - словом, где зрители, где
публика?
Вместо публики встретит она тот же малый, ограниченный круг - и оскорбит
надменные его привычки (dйdaigneux), вместо созвучия, отголоска и рукоплесканий
услышит она мелочную, привязчивую критику. Перед нею восстанут непреодолимые
преграды - для того, чтоб она могла расставить свои подмостки, надобно было бы
переменить и ниспровергнуть обычаи, нравы и понятия целых столетий...
Перед нами однако ж опыт народной трагедии...
-----
Прежде чем станем судить ** "Марфу Посадницу" поблагодарим неизвестного
автора за добросовестность его труда поруку истинного таланта. Он написал свою
трагедию не по расчетам самолюбия, жаждущего минутного успеха, не в угождение
общей массе читателей, не только не приуготовленных к романтической драме, но
даже решительно ей неприятствующих. (17) Он писал свою трагедию вследствие
сильного внутреннего убеждения, вполне предавшись независимому вдохновению,
уединясь в своем труде. Без сего самоотвержения в нынешнем состоянии нашей
литературы ничего нельзя произвести истинно достойного внимания.
-----
Автор Марфы Посадницы имел целию развитие важного исторического
происшедствия: падения Новагорода - решившего вопрос о единодержавии России. -
Два великих лица представлены ему были историею. Первое - Иоанн, уже начертанный
Карамзиным, во всем его грозном и хладном величии, второе - Новгород, коего
черты надлежало угадать.
Драм."атический" поэт - беспристрастный, как судьба - должен был изобразить
- столь же искренно, сколько глубокое, добросовестное исследование истины и
живость воображения юного, пламенного ему послужило - отпор погибающей
вольности, как глубоко обдуманный удар, утвердивший Россию на ее огромном
основании. Он не должен был хитрить и клониться на одну сторону, жертвуя другою.
Не он, не его политический образ мнений, не его тайное или явное пристрастие
должно было говорить в трагедии, - но люди минувших дней, [их] умы, их
предрассудки. Не его дело оправдывать и обвинять, подсказывать речи. Его дело
воскресить минувший век во всей его истине. Исполнил ли сии первоначальные,
необходимые условия автор Марфы Посадницы?
Отвечаем: исполнил - и если не везде, то изменило ему не желание, не
убеждение, не совесть, но природа человеческая, всегда несовершенная.
-----
Иоанн наполняет трагедию. Мысль его приводит в движение всю махину, все
страсти, все пружины. В первой сцене Новгород узнает о властолюбивых его
притязаниях и о нечаянном походе. Негодование, ужас, разногласие, смятение,
произведенное сим известием - дают уже понятие о его могуществе. - Он еще не
появлялся, но уже тут, - как Марфа, мы уже чувствуем его присутствие. Поэт
переносит нас в московский стан, средь недовольных князей, средь бояр и воевод.
И тут мысль об Иоанне господствует и правит всеми мыслями, всеми страстями.
Здесь видим могущество его владычества, укрощенную мятежность удельных князей,
страх наведенный на них Иоанном, слепую веру в его всемогущество. Князья
свободно и ясно понимают его действия, предвидят и изъясняют высокие замыслы;
послы новогородские ожидают его. Является Иоанн. Речь его послам не умаляет
понятия, которое поэт успел внушить. Холодная, твердая решимость, обвинения
сильные, притворное великодушие, хитрое изложение обид. - Мы слышим точно Иоанна
- мы узнаем мощный государственный его смысл, мы слышим дух его века. Новгород
отвечает ему в лице своих послов. Какая сцена! Какая верность историческая! Как
угадана дипломатика русского вольного города! Иоанн не заботится о том, правы ли
они или нет. Он предписывает свои последние условия - между тем готовится к
реш."ительной" битве. Но не одним оружием действует осторожный Иоанн. Измена
помогает силе. Сцена между Иоан."ном" и вымышленным Борецким кажется нам не
выдержанною. Поэту не хотелось совсем унизить новгородского предателя - отселе
заносчивость его речей - и не-драмматическая (т. е. неправдоподобная)
снисходительность Иоанна. Скажут: он терпит, ибо ему нужен Борецкий - правда. Но
пред его лицом не смел забыться бы Борецкий, и изменник не говорил бы уже
вольным языком новагородца. Зато с какой полнотою, с каким спокойствием
развивает Иоанн государственные свои мысли! - и заметим, откровенность - вот
лучшая лесть властителя, и единственно его достойная. Последняя речь Иоанна -
Российские бояре,
Вожди, князья и проч.
кажется нам не в духе властвования Иоанн."ова". Ему не нужно воспламенять их
усердия, он не станет им изъяснять причины своих действий. Довольно, если он
скажет им - завтра битва, будьте готовы.
-----
Мы расстаемся с Иоанном, узнав его намерения, его мысли, его могущую волю -
и уже видим его опять, когда молча въезжает он победителем в преданный ему
Новгород. Его распоряжения, переданные нам историею, сохранены и в трагедии без
добавлений затейливых, без объяснений. Марфа предрекает ему семейственные
несчастия и погибель его рода. Он отвечает:
Что господу уг"одно - да свершится!"
Спокоен я, исполнив подвиг свой.
-----
Таково изображение Иоанна, изображение, согласное с историей, почти везде
выдержанное. В нем трагик не ниже своего предмета. Он его понимает ясно, верно,
знает коротко - и представляет нам без театрального преувеличения, без
противусмыслия, без шарлатанства.
"1830"
"НАБРОСКИ СТАТЬИ О РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ."
Уважение к минувшему - вот черта, отличающая образованность от дикости;
кочующие племена не имеют ни истории ни дворянства.
-----
Приступая к изучению нашей словесности, мы хотели бы обратиться назад и
взглянуть с любопытством и благоговением на ее старинные памятники, сравнить их
с этою бездной поэм, романсов, ироических и любовных, простодушных и
сатирических, коими наводнены европейские литерат."уры" средних веков.
Нам приятно было бы наблюдать историю нашего народа в сих первоначальных
играх разума, творческого духа, сравнить влияние завоевания скандинавов с
завоеванием мавров. Мы бы увидели разницу между простодушною сатирою
франц."узских" trouveurs и лукавой насмешливостию скоморохов, между площадною
шуткою полудуховной мистерии - и затеями нашей старой комидии.
Но к сожалению - старинной словесности у нас не существует. За нами темная
степь - и на ней возвышается единственный памятник: Песнь о Полку Иг."ореве".
Словесность наша явилась вдруг в 18 столетии, подобно русскому дворянству,
без предков и родословной.
"1830"
"БАРАТЫНСКИЙ."
Баратынский принадлежит к числу отличных наших поэтов. Он у нас оригинален
- ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по своему, правильно и
независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко. Гармония его стихов,
свежесть слога, живость и точность выражения должны поразить всякого хотя
несколько одаренного вкусом "и" чувством. Кроме прелестных элегий и мелких
стихотворений, знаемых всеми наизусть и поминутно столь неудачно подражаемых,
Б."аратынский" написал две повести, которые в Европе доставили бы ему славу, а у
нас были замечены одними знатоками. Первые, юношеские произведения
Б."аратынского" были некогда приняты с восторгом. Последние более зрелые, более
близкие к совершенству, в публике имели меньший успех. Постараемся объяснить
причины.
Первой должно почесть самое сие усовершенствование и зрелость его
произведений. Понятия, чувства 18-летнего поэта еще близки и сродны всякому,
молодые читатели понимают его и с восхищением в его произведениях узнают
собственные чувства и мысли, выраженные ясно, живо и гармонически. Но лета идут
- юный поэт мужает, талант его растет, понятия становятся выше, чувства
изменяются. Песни его уже не те. А читатели те же и разве только сделались
холоднее сердцем и равнодушнее к поэзии жизни. Поэт отделяется от их, и мало-помалу
уединяется совершенно. Он творит - для самого себя и если изредка еще
обнародывает свои произведения, то встречает холодность, невнимание и находит
отголосок своим звукам только в сердцах некоторых поклонников поэзии, как он
уединенных, затерянных в свете.
Вторая причина есть отсутствие критики и общего мнения. - У нас
лит."ература" не есть потребность народная. Писатели получают известность
посторонними обстоятельствами. Публика мало ими занимается. Класс читателей
ограничен - и им управляют журналы, которые судят о лит."ературе", как о
полит."ической" экон."омии", о полит."ической" экон."омии", как о музыке, т. е.
наобум, по наслышке, безо всяких основательных правил и сведений, а большею
частию по личным расчетам. Будучи предметом их неблагосклонности, Б."аратынский"
никогда за себя не вступался, не отвечал ни на одну журнальную статью. Правда,
что довольно трудно оправдываться там, где не было обвинения, и что с другой
стороны довольно легко презирать ребяческую злость и площадные насмешки - тем не
менее их приговоры имеют решит."ельное" влияние.
Тр."етья" причина - эпиграммы Бар."атынского" - сии мастерские, образцовые
эпиграммы не щадили правителей русского Парнаса. Поэт наш не только никогда не
нисходил к журнальной полемике и ни разу не состязался с нашими Аристархами,
несмотря на необыкновенную силу своей диалектики, но и не мог удержаться, чтоб
сильно не выразить иногда своего мнения в этих маленьких сатирах столь забавных
и язвительных. Не смеем упрекать его за них. Слишком было бы жаль, если б они не
существовали. (18)
Сия беспечность о судьбе своих произведений, сие неизменное равнодушие к
успеху и похвалам, не только в отношении к журналистам, но и в отношении публики
- очень замечательны. Никогда не старался он малодушно угождать господствующему
вкусу и требованиям мгновенной моды, никогда не прибегал к шарлатанству,
преувеличению для произведения большего эффекта, никогда не пренебрегал трудом
неблагодарным, редко замеченным, трудом отделки и отчетливости, никогда не
тащился по пятам увлекающего свой век Гения, подбирая им оброненые колосья; он
шел своею дорогой один и независим. Время ему занять степень, ему принадлежащую
- и стать подле Жуковского и выше певца Пенатов и Тавриды.
-----
Перечтите его Эду (которую критики наши нашли ничтожной; ибо, как дети, от
поэмы требуют они происшедствий), перечтите сию простую восхитительную повесть;
вы увидите, с какою глубиною чувства развита в ней женская любовь. Посмотрите на
Эду после первого поцалуя предприимчивого обольстителя.
Взор укоризны, даже гнева
Тогда поднять хотела дева,
Но гнева взор не выражал.
Веселость ясная сияла
В ее младенческих очах -
Она любит как дитя, радуется его подаркам, резвится с ним, беспечно
привыкает к его ласкам. Но время идет, Эда уже не ребенок.
"На камнях розовых твоих"
Весна "игриво засветлела,
И ярко зелен мох на них,
И птичка весело запела,
И по гранитному одру
Светло бежит ручей сребристый
И лес прохладою душистой
С востока веет поутру;
Там за горою дол таится,
Уже цветы пестреют там;
Уже черемух фимиам
Там в чистом воздухе струится:
Своею негою страшна
Тебе волшебная весна.
Не слушай птички сладкогласной!
От сна восставшая, с крыльца
К прохладе утренней лица"
Не обращай...
Какая роскошная черта, как весь отрывок исполнен неги! Эда влюблена.
"1830"
"ЗАМЕТКА "О "ГРАФЕ НУЛИНЕ"."
В конце 1825 года находился я в деревне. Перечитывая Лукрецию, довольно
слабую поэму Шекспира, я подумал: что если б Лукреции пришла в голову мысль дать
пощечину Тарквинию? быть может это охладило б его предприимчивость и он со
стыдом принужден был отступить? - Лукреция б не зарезалась, Публикола не
взбесился бы, Брут не изгнал бы царей, и мир и история мира были бы не те.
Итак, республикою, консулами, диктаторами, Катонами, Кесарем мы обязаны
соблазнительному происшедствию, подобному тому, которое случилось недавно в моем
соседстве, в Новоржевском уезде.
Мысль пародировать историю и Шекспира мне представилась, я не мог
воспротивиться двойному искушению и в два утра написал эту повесть.
Я имею привычку на моих бумагах выставлять год и число. Гр. Нулин писан "?"
13 и 14 дек."абря". - Бывают странные сближения.
"1830"
ЗАПИСКИ П. В. Н."АЩОКИНА", ИМ ДИКТОВАННЫЕ В МОСКВЕ, 1830.
Я начинаю себя помнить на большом, барском дворе, сидящим в песке (что
почитается средством противу так называемой английской болезни). Около меня
толпа нянек и мамушек и шестнадцать дворовых мальчишек, готовых попеременно
таскать меня во весь дух в колясочке с барского на черный двор и на деревенской
базар. Помню отца моего и вот в каких обстоятельствах. Назначен отъезд в
Петербург. На дворе собирается огромный обоз - крыльцо усеяно народом -
гусарами, егерями, ливрейными лакеями, карликами, арапами, отставными майорами в
старинных мундирах и проч. Отец мой между ими в зеленом плаще. Одноколка подана.
Меня приносят к отцу с ним проститься. Он хочет взять меня с собою - я плачу:
жаль расстаться с нянею.... Отец с досадой меня отталкивает - садится в
одноколку, выезжает, за ним едет весь обоз - двор пустеет, челядь расходится - и
с тех пор впечатления мои становятся слабы и неясны до 10-го года моего
возраста...
Тут сцена переменяется: но сперва скажу несколько слов о моих родителях.
Отец мой генерал-поручик В."оин" В."асильевич" Н."ащокин" принадлежит к
замечательнейшим лицам Екатерининского века. Он был малого роста, сильного
сложения, горд и вспыльчив до крайности. Несколько анекдотов, сохранившихся по
преданию, дадут о нем понятие. После похода, в котором он отличился, он вместо
всякой награды выпросил себе и многим своим офицерам отпуск, и уехал с ними в
деревню, где и жил несколько месяцев, занимаясь охотою. Между тем, начались
вновь военные действия. С**"уворов" успел отличиться, и отец мой, возвратясь в
армию, застал уже его в Александровской ленте. Так-то, батюшка В."оин"
В."асильевич", сказал ему С**"уворов", указывая на свою ленту, покаместь вы
травили зайцев и я затравил красного зверя. Шутка показалась обидною моему отцу,
который и так уж досадывал; в замену эпиграммы он дал С**"уворову" пощечину.
С**"уворов" перевертелся, вышел, сел в перекладную, прискакал в П."етер"Б."ург",
бросился в ноги государыне, жалуясь на отца моего. Вероятно государыня уговорила
С**"уворова" оставить это дело, для избежания напрасного шума. Несколько времени
спустя присылают отцу моему Георгия при рескрипте, в коем было сказано, что "за"
обиду, учиненную храброму, храбрый лишается награды, коей он достоин, но что
отец мой получает орден по личному ходатайству А. В. С**"уворова". Отец мой не
принял ордена, говоря, что никому не хочет он быть обязану, кроме как самому
себе. Вообще он никого не почитал не только высшим, но и равным себе. Кн."язь"
Потемкин заметил, что он и о боге отзывался хотя и с уважением, но все как о
низшем по чину, так что когда он был генерал-майором, то на бога смотрел как на
бригадира, и сказал, когда отец мой был пожалован в генерал-поручики: Ну, теперь
и бог попал у Н**"ащокина" в 4-й класс, в порядочные люди! - Будучи назначен
командиром корпуса, находящегося в Киевской губернии, вскоре по своему прибытию
в оный, дал он за городом обед офицерам и городским чиновникам. Киевской
комендант, заметя, что
попойка пошла не на шутку, тихонько уехал. Отец, заметя его отсутствие,
взбесился, встал изо стола, приказал корпусу собраться и повел его к городу.
Поднялась пальба; ни одного окошка не осталось в Киеве целого. Город был взят
приступом, и отец мой возвратился со славою в лагерь, ведя предателя коменданта
военного пленным. По восшедствии на престол государя Павла I отец мой вышел в
отставку, объяснив царю на то причину: Вы горячи и я горяч, нам вместе не
ужиться. Государь с ним согласился и подарил ему воронежскую деревню. Отец мой
жил барином. Порядок его разъездов дает понятие об его жизни. Собираясь куданибудь
в дорогу, подымался он всем домом. Впереди на рослой испанской лошади
ехал поляк Куликовской с волторною - прозван он был Куликовским по причине
длинного своего носа; должность его в доме состояла в том, что в базарные дни
обязан он был выезжать на верблюде и показывать мужикам lanterne-magique. В
дороге же подавал он волторною сигнал привалу и походу. За ним ехала одноколка
отца моего; за одноколкою двуместная карета про случай дождя; под козлами
находилось место любимого его шута Ивана Степаныча. Вслед тянулись кареты,
наполненные нами, нашими мадамами, учителями, няньками и проч. За ними ехала
длинная решетчетая фура с дураками, арапами, карлами, всего 13 человек. Вслед за
нею точно такая же фура с больными борзыми собаками. Потом следовал огромный
ящик с роговою музыкою, буфет на 16-ти лошадях, наконец повозки с калмыцкими
кибитками и разной мебелью (ибо отец мой останавливался всегда в поле). Посудите
же сколько при всем этом находилось народу, музыкантов, поваров, псарей и разной
челяди.
В числе приближенных к отцу моему два лица достойны особенного внимания:
дурак Ив."ан" Степ."аныч" и арапка Мария. Арапка отправляла при нем должность
камердинера, она была высокого роста, и зла до крайности. Частехонько диралась
она с моим отцом, который никогда не сердился на нее. Иван Степанычь лицо
историческое. Он был известен под именем Дурака нашей фамилии. Потемкин, не
любивший шутов, слыша многое о затеях Ив."ана" Степ."аныча", побился об заклад с
моим отцом, что дурак его не рассмешит. Ив."ан" Ст."епаныч" явился, Потемкин
велел его привести под окошко и приказал себя смешить. Положение довольно
затруднительное. Ив."ан" Ст."епаныч" стал передразнивать Суворова, угождая
тайной неприязни Потемкина, который расхохотался, позвал его в свою комнату и с
ним не расставался. Государь Павел Петрович очень его любил, и Ив."ан"
Степ."аныч" имел право при нем сидеть в его кабинете. Шутки его отменно
нравились государю. Однажды царь спросил его, что родится от булочника? булки,
мука, крендели, сухари и пр., отвечал дурак. - А что родится от гр. Кутайсова?
бритвы, мыло, ремни, и проч. - А что родится от меня? - милости, щедроты, чины,
ленты, законы, счастие и проч. Государю это очень полюбилось. Он вышел из
кабинета и сказал окружающим его придворным: Воздух двора заразителен,
вообразите: уж и дурак мне льстит. Скажи, дурак, что от меня родится? - От тебя,
государь, отвечал рассердившись дурак, родится бестолковые указы, кнуты, Сибирь
и проч. Государь вспыхнул - и полагая, что дурак был подучен на таковую
дерзость, хотел узнать непременно кем. Ив."ан" Ст."епаныч" наименовал всех
умерших вельмож, ему знакомых. Его схватили, посадили в кибитку и повезли в
Сибирь. Воротили его уже в Рыбинске. При государе Александре был он также выслан
из П."етер"Б."урга" за какую-то дерзость. Он умер лет 6 тому назад.
Мать моя была в своем роде столь же замечательна, как и мой отец. Она была
из роду Нелидовых. Отец, заблудившись на охоте, приехал в дом "к" Нелидову,
влюбился в его дочь, и свадьба совершилась на другой же день. Она была женщина
необыкновенного ума и способностей. Она знала многие языки, между прочим
греческий. Английскому выучилась она 60 лет. - Отец мой ее любил, но содержал в
строгости. - Много вытерпела она от его причуд. Например: она боялась воды. Отец
мой в волновую погоду сажал ее в рыбачью лодку и катал ее по Волге. Иногда, чтоб
приучить ее к военной жизни, сажал ее на пушку и палил из под нее. До глубокой
старости сохранила она вид и обхождение знатной дамы. Я не видывал старушки
лучшего тону.
Сестра моя была старше меня несколькими годами. Она была красавица и
считалась таковою в Москве. Я с братом воспитывался дома. У нас было множество
учителей, гувернеров и дядек, из коих двое особенно для меня памятны. Один
пудреный, чопорный француз, очень образованный, бывший приятель Фридерика II, с
которым игрывал он дуэты на флейте, а другой, которому обязан "я
...Поділитися у соцмережах
