Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...ной
доверенности. Их не послушали и самовластие министра подавило и их и феодализм.
"1831"
ТОРЖЕСТВО ДРУЖБЫ ИЛИ ОПРАВДАННЫЙ АЛЕКСАНДР АНФИМОВИЧ ОРЛОВ.
In arenam cum aequalibus descendi.
Сiс.
Посреди полемики, раздирающей бедную нашу словесность, Н. И. Греч и Ф. В.
Булгарин более десяти лет подают утешительный пример согласия, основанного на
взаимном уважении, сходстве душ и занятий гражданских и литературных. Сей
назидательный союз ознаменован почтенными памятниками. Фаддей Венедиктович
скромно признал себя учеником Николая Ивановича; Н. И. поспешно провозгласил
Фаддея Венедиктовича ловким своим товарищем. Ф. В. посвятил Николаю Ивановичу
своего Димитрия Самозванца; Н. И. посвятил Фаддею Венедиктовичу свою Поездку в
Германию. Ф. В. написал для Грамматика Николая Ивановича хвалебное
предисловие, (1) Н. Ив. в Северной Пчеле (издаваемой гг. Гречем и Булгариным)
напечатал хвалебное объявление об Иване Выжигине. Единодушие истинно
трогательное! - Ныне Николай Иванович, почитая Фаддея Венедиктовича оскорбленным
в статье, напечатанной в • 9 Телескопа, заступился за своего товарища со
свойственным ему прямодушием и горячностию. Он напечатал в Сыне Отечества (•
27) статью, которая конечно заставит молчать дерзких противников Фаддея
Венедиктовича; ибо Николай Иванович доказал неоспоримо:
1) Что М. И. Голенищев-Кутузов возведен в княжеское достоинство в июне 1812
г.: (стр. 64).
2) Что не сражение, а план сражения составляет тайну главнокомандующего;
(стр. 64).
3) Что священник выходит на встречу подступающему неприятелю с крестом и
святою водою: (стр. 65).
4) Что секретарь выходит из дому в статском изношенном мундире, в
треугольной шляпе, со шпагой, в белом изношенном исподнем платье: (стр. 65).
5) Что пословица: vox populi vox dei есть пословица латинская, и что оная
есть истинная причина французской революции: (стр. 65).
6) Что Иван Выжигин не есть произведение образцовое, но, относительно,
явление приятное и полезное; (стр. 62).
7) Что Фаддей Венедиктович живет в своей деревне близь Дерпта, и просил его
(Николая Ивановича) не посылать к нему вздоров: (стр. 68).
И что следственно: Ф. В. Булгарин своими талантами и трудами приносит честь
своим согражданам: что и доказать надлежало.
Против этого нечего и говорить; мы первые громко одобряем Николая Ивановича
за его откровенное и победоносное возражение, приносящее столько же чести его
логике, как и горячности чувствований.
Но дружба (сие священное чувство) слишком далеко увлекла пламенную душу
Николая Ивановича, и с его пера сорвались нижеследующие строки:
- "Там - (в • 9 Телескопа) - взяли две глупейшие, вышедшие в Москве - (да,
в Москве) - книжонки, сочиненные каким-то А. Орловым".
О Николай Иванович, Николай Иванович! какой пример подаете вы молодым
литераторам? какие выражения употребляете вы в статье, начинающейся сими
строгими словами: "У нас издавна, и по справедливости, жалуются на цинизм,
невежество и недобросовестность рецензентов"? Куда девалась ваша умеренность,
знание приличия, ваша известная добросовестность? Перечтите, Николай Иванович,
перечтите сии немногие строки - и вы сами с прискорбием сознаетесь в своей
необдуманности.
- "Две глупейшие книжонки!.. какой-то А. Орлов!.." Шлюсь на всю почтенную
публику: какой критик, какой журналист решился бы употребить сии неприятные
выражения, говоря о произведениях живого автора? ибо, слава богу: почтенный мой
друг Александр Анфимович Орлов - жив! Он жив, несмотря на зависть и злобу
журналистов; он жив, к радости книгопродавцев, к утешению многочисленных его
читателей!
- "Две глупейшие книжонки!.." Произведения Александра Анфимовича,
разделяющего с Фаддеем Венедиктовичем любовь российской публики, названы:
глупейшими книжонками! - Дерзость неслыханная, удивительная, оскорбительная не
для моего друга - (ибо и он живет в своей деревне близ Сокольников; и он просил
меня не посылать к нему всякого вздору); но оскорбительная для всей читающей
публики! (2)
- "Глупейшие книжонки!" Но чем докажете вы сию глупость? Знаете ли вы,
Николай Иванович, что более 5000 экземпляров сих глупейших книжонок разошлись и
находятся в руках читающей публики, что Выжигины г. Орлова пользуются
благосклонностию публики наровне с Выжигиными г. Булгарина; а что образованный
класс читателей, которые гнушаются теми и другими, не может и не должен судить о
книгах, которых не читает?
Скрепя сердце, продолжаю свой разбор.
- "Две глупейшие! - (глупейшие!) - вышедшие в Москве, - (да, в Москве) -
книжонки"...
В Москве, да, в Москве!.. что же тут предосудительного? к чему такая
выходка противу первопрестольного града? Не в первый раз заметили мы сию
странную ненависть к Москве в издателях Сына Отечества и Северной Пчелы.
Больно для русского сердца слушать таковые отзывы о матушке Москве, о Москве
белокаменной, о Москве, пострадавшей в 1612 году от поляков, а в 1812 году от
всякого сброду.
Москва до ныне центр нашего просвещения; в Москве родились и воспитывались,
по большей части, писатели коренные русские, не выходцы, не переметчики, для
коих: ubi bene, ibi patria, для коих все равно: бегать ли им под орлом
французским, или русским языком позорить все русское - были бы только сыты.
Чем возгордилась петербургская литература? Г. Булгариным?.. Согласен, что
сей великой писатель, равно почтенный и дарованиями и характером, заслужил
бессмертную себе славу; но произведения г. Орлова ставят московского романиста
если не выше, то, по крайней мере, на ровне с петербургским его соперником.
Несмотря на несогласие, царствующее между Фаддеем Венедиктовичем и Александром
Анфимовичем, несмотря на справедливое негодование, возбужденное во мне
неосторожными строками Сына Отечества, постараемся сравнить между собою сии два
блистательные солнца нашей словесности.
Фаддей Венед. превышает Александра Анфимовича пленительною щеголеватостию
выражений; Александр Анф. берет преимущество над Фад. Венедиктовичем живостию и
остротою рассказа.
Романы Фаддея Венед, более обдуманы, доказывают большее терпение (3) в
авторе (и требуют еще большего терпения в читателе); повести Александра Анф.
более кратки, но более замысловаты и заманчивы.
Фаддей Венед. более философ; Александр Анф. более поэт.
Фад. Венедиктович гений; ибо изобрел имя Выжигина, и сим смелым
нововведением оживил пошлые подражания Совестдралу и Английскому Милорду;
Александр Анф. искусно воспользовался изобретением г. Булгарина и извлек из
оного бесконечно разнообразные эффекты.
Фаддей Венед., кажется нам, немного однообразен; ибо все его произведения
не что иное, как Выжигин в различных изменениях: Иван Выжигин, Петр Выжигин,
Димитрий Самозванец или Выжигин XVII столетия, собственные записки и
нравственные статейки - все сбивается на тот же самый предмет. Александр. Анф.
удивительно разнообразен: сверх несметного числа Выжигиных сколько цветов
рассыпал он на поле словесности! Встреча Чумы с Холерою; Сокол был бы сокол, да
курица его съела, или Бежавшая жена; Живые обмороки, Погребение купца, и проч.
и проч.
Однако же беспристрастие требует, чтоб мы указали сторону, с коей Фаддей
Венед. берет неоспоримое преимущество над своим счастливым соперником: разумею
нравственную цель его сочинений. В самом деле, любезные слушатели, что может
быть нравственнее сочинений г. Булгарина? Из них мы ясно узнаем; сколь не
похвально лгать, красть, предаваться пьянству, картежной игре и тому под. Г.
Булгарин наказует лица разными затейливыми именами: убийца назван у него
Ножевым, взяточник Взяткиным, дурак Глаздуриным, и проч. Историческая точность
одна не дозволила ему назвать Бориса Годунова Хлопоухиным, Димитрия Самозванца
Каторжниковым, а Марину Мнишек княжною Шлюхиной; зато и лица сии представлены
несколько бледно.
В сем отношении, г. Орлов решительно уступает г. Булгарину. Впрочем, самые
пламенные почитатели Фаддея Венед, признают в нем некоторую скуку, искупленную
назидательностию; а самые ревностные поклонники Александра Анф. осуждают в нем
иногда необдуманность, извиняемую однако ж порывами гения.
Со всем тем Александр Анф. пользуется гораздо меньшею славою нежели Фаддей
Венед. Что же причиною сему видимому неравенству?
Оборотливость, любезные читатели, оборотливость Фаддея Венедиктовича,
ловкого товарища Николая Ивановича! Иван Выжигин существовал еще только в
воображении почтенного автора, а уже в Северном Архиве, Северной Пчеле и Сыне
Отечества отзывались об нем с величайшею похвалою. Г. Ансело в своем
путешествии, возбудившем в Париже общее внимание, провозгласил сего, еще не
существовавшего Ивана Выжигина лучшим из русских романов. Наконец Иван Выжигин
явился; и Сын Отечества, Северный Архив и Северная Пчела превознесли его до
небес. Все кинулись его читать; многие прочли до конца; а между тем похвалы ему
не умолкали в каждом номере Сев. Архива, Сына Отеч. и Сев. Пчелы. Сии усердные
журналы ласково приглашали покупателей; ободряли, подстрекали ленивых читателей;
угрожали местью недоброжелателям, недочитавшим Ивана Выжигина из единой низкой
зависти.
Между тем какие вспомогательные средства употреблял Александр Анфимович
Орлов?
Никаких, любезные читатели!
Он не задавал обедов иностранным литераторам, не знающим русского языка,
дабы за свою хлеб-соль получить местечко в их дорожных записках.
Он не хвалил самого себя в журналах, им самим издаваемых. Он не заманивал
унизительными ласкательствами и пышными обещаниями подписчиков и покупателей.
Он не шарлатанил газетными объявлениями, писанными слогом афиш собачей
комедии.
Он не отвечал ни на одну критику; он не называл своих противников дураками,
подлецами, пьяницами, устрицами и тому под.
Но - обезоружил ли тем он многочисленных врагов? Ни мало. Вот как
отзывались о нем его собратья.
"Автор вышеисчисленных творений сильно штурмует нашу бедную русскую
литературу, и хочет разрушить русский Парнас не бомбами, но каркасами, при
помощи услужливых издателей, которые щедро платят за каждый манускрипт
знаменитого сего творца, по двадцати рублей ходячею монетою, как уверяли нас
знающие дело книгопродавцы. Автор есть муж - из ученых, как видно по латинским
фразам, которыми испещрены его творения, а сущность их доказывает, что он, как
сказано в Недоросле: "убоясь бездны премудрости, вспять обратился". -
Знаменитое лубочное произведение: мыши кота хоронят или небылицы в лицах, есть
Илиада в сравнении с творениями г. Орлова, а Бова Королевич - герой, до
которого не возвысился еще почтенный автор... Державин есть у нас Альфа, а г.
Орлов Омега в литературе, то есть, последнее звено в цепи литературных существ,
и потому заслуживает внимание, как все необыкновенное... (4) Язык его,
изложение и завязка могут сравняться только с отвратительными картинами,
которыми наполнены сии чада безвкусия, и с смелостью автора. Никогда в
Петербурге подобные творения не увидели бы света, и ни один из петербургских
уличных разносчиков книг (не говорим о книгопродавцах) не взялся бы их издавать.
По какому праву г. Орлов вздумал наречь своих холопей, Хлыновских степняков,
Игната и Сидора, детьми Ивана Выжигина, и еще в то самое время, когда автор
Выжигина издает другой роман под тем же названием?.. Никогда такие омерзительные
картины не появлялись на русском языке. Да здравствует московское
книгопечатание!" (Сев. Пч. 1831, • 46).
Какая злонамеренная и несправедливая критика! Мы заметили уже неприличие
нападений на Москву; но в чем упрекают здесь почтенного Александра Анфимовича?..
В том, что за каждое его сочинение книгопродавцы платят ему по 20 рублей? что
же? бескорыстному сердцу моего друга приятно думать что, получив 20 рублей,
доставил он другому 2000 выгоды; (5) между тем как некоторый петербургский
литератор, взяв за свою рукопись 30000, заставил охать погорячившегося
книгопродавца!!!
Ставят ему в грех, что он знает латинский язык. Конечно: доказано, что
Фаддей Венедиктович (издавший Горация с чужими примечаниями) не знает по латыни;
но ужели сему незнанию обязан он своею бессмертною славою?
Уверяют, что г. Орлов из ученых. Конечно: доказано, что г. Булгарин вовсе
не учен, но опять повторяю: разве невежество есть достоинство столь завидное?
Этого недовольно: грозно требуют ответа от моего друга: как дерзнул он
присвоить своим лицам имя, освященное самим Фаддеем Венедиктовичем? - Но разве
А. С. Пушкин не дерзнул вывести в своем Борисе Годунове все лица романа г.
Булгарина, и даже воспользоваться многими местами в своей трагедии (писанной,
говорят, пять лет прежде и известной публике еще в рукописи)?
Смело ссылаюсь на совесть самих издателей Сев. Пчелы: справедливы ли сии
критики? виноват ли Александр Анфимович Орлов?
Но еще смелее ссылаюсь на почтенного Николая Ивановича: не чувствует ли он
глубокого раскаяния, оскорбив напрасно человека с столь отличным дарованием, не
состоящаго с ним ни в каких сношениях, вовсе его не знающего и не писавшего о
нем ничего дурного? (6)
Феофилакт Косичкин.
"1831"
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О МИЗИНЦЕ Г. БУЛГАРИНА И О ПРОЧЕМ.
Я не принадлежу к числу тех незлопамятных литераторов, которые, публично
друг друга обругав, обнимаются потом всенародно, как Пролаз с Высоносом
говоря, в похвальбу себе и в утешение:
Ведь кажется у нас по полной оплеухе.
Нет: рассердясь единожды, сержусь я долго и утихаю не прежде, как истощив
весь запас оскорбительных примечаний, обиняков, заграничных анекдотов и тому
подобного. Для поддержания же себя в сем суровом расположении духа, перечитываю
я тщательно мною переписанные в особую тетрадь статьи, подавшие мне повод к
таковому ожесточению. Таким образом, пересматривая на днях антикритику, подавшую
мне случай заступиться за почтенного друга моего А. А. Орлова, напал я на
следующее место:
- "Я решился на сие" - (на оправдание г. Булгарина) - "не для того, чтоб
оправдать и защищать Булгарина, который в этом не имеет надобности, ибо у него в
одном мизинце более ума и таланта, нежели во многих головах рецензентов" (см. •
27 Сына Отечества, издаваемого г. г. Гречем и Булгариным).
Изумился я, каким образом мог я пропустить без внимания сии красноречивые,
но необдуманные строки! Я стал по пальцам пересчитывать всевозможных
рецензентов, у коих менее ума в голове, нежели у г. Булгарина в мизинце, и
теперь догадываюсь, кому Николай Иванович думал погрозить мизинчиком Фаддея
Венедиктовича.
В самом деле, к кому может отнестись это затейливое выражение? Кто наши
записные рецензенты?
Вы, г. издатель Телескопа? Вероятно мстительный мизинчик указует и на
вас: предоставляю вам самим вступиться за свою голову. (7) Но кто же другие?
Г. Полевой? Но несмотря на прежние раздоры, на письма Бригадирши, на
насмешки славного Грипусье, на недавнее прозвище Верхогляда и проч. и проч.,
всей Европе известно, что Телеграф состоит в добром согласии с Северной Пчелой
и Сыном Отечества: мизинчик касается не его.
Г. Воейков? Но сей замечательный литератор рецензиями мало занимается, а
известен более изданием Хамелеонистики, остроумного сбора статей, в коих
выводятся, так сказать, на чистую воду некоторые, так сказать, литературные
плутни. Ловкие издатели Северной Пчелы уж верно не станут, как говорится,
класть ему пальца в рот, хотя бы сей палец был и знаменитый, вышеупомянутый
мизинчик.
Г. Сомов? Но кажется Литературная Газета, совершив свой единственный
подвиг - совершенное уничтожение (литературной) славы г. Булгарина, - почиет на
своих лаврах, и г. Греч, вероятно, не станет тревожить сего счастливого
усыпления, щекотя Газету проказливым мизинчиком.
Кого же оцарапал сей мизинец? Кто сии рецензенты, у коих - и так далее?
Просвещенный читатель уже догадался, что дело идет обо мне, о Феофилакте
Косичкине. Всему свету известно, что никто постояннее моего не следовал за
исполинским ходом нашего века. Сколько глубоких и блистательных творений по
части политики, точных наук и чистой литературы вышло у нас из печати в течение
последнего десятилетия (шагнувшего так далеко вперед) и обратило на себя
справедливое внимание завидующей нам Европы! Ни одного из таковых явлений не
пропустил я из виду; обо всяком, как известно, написал я по одной статье,
отличающейся ученостию, глубокомыслием и остроумием. Если долг беспристрастия
требовал, чтоб я указывал иногда на недостатки разбираемого мною сочинения, то
может ли кто-нибудь из г.г. русских авторов жаловаться на заносчивость или
невежество Феофилакта Косичкина? Может быть, по примеру г. Полевого я слишком
лестно отзываюсь о самом себе; я мог бы говорить в третьем лице и попросить
моего друга подписать имя свое под сими справедливыми похвалами; но я гнушаюсь
таковыми уловками, и г. г. русские журналисты, вероятно, не укорят меня в
шарлатанстве.
И что ж! Г. Греч в журнале, с жадностию читаемом во всей просвещенной
Европе, дает понимать, будто бы в мизинце его товарища более ума и таланта, чем
в голове моей! Отзыв слишком для меня оскорбительный! Полагаю себя в праве
объявить во услышание всей Европы, что я ничьих мизинцев не убоюсь; ибо, не
входя в рассмотрение голов, уверяю, что пальцы мои (каждый особо и все пять в
совокупности) готовы воздать сторицею, кому бы то ни было. Dixi!
Взявшись за перо, я не имел однако ж целию объявить о сем почтеннейшей
публике; подобно нашим писателям-аристократам - (разумею слово сие в его
ироническом смысле) - я никогда не отвечал на журнальные критики: дружба,
оскорбленная дружба призывает опять меня на помощь угнетенного дарования.
Признаюсь: после статьи, в которой так торжественно оправдал и защитил я А.
А. Орлова - (статьи, принятой московскою и петербургскою публикою с отличной
благосклонностию) - не ожидал я, чтоб Северная Пчела возобновила свои нападения
на благородного друга моего и на первопрестольную столицу. Правда, сии нападения
уже гораздо слабее прежних, но я не умолкну, доколе не принужу к совершенному
безмолвию ожесточенных гонителей моего друга и непочтительного Сына Отечества,
издевающегося над нашей древнею Москвою.
Северная Пчела (• 201), объявляя о выходе нового Выжигина, говорит:
"Заглавие сего романа заставило нас подумать, что это одно из многочисленных
подражаний произведениям нашего блаженного г. А. Орлова, знаменитого автора...
Притом же всякое произведение московской литературы, носящее на себе печать
изделия книгопродавцев пятнадцатого класса... приводит нас в невольный трепет".
- "Блаженный г. Орлов"... Что значит блаженный Орлов? О! конечно: если
блаженство состоит в спокойствии духа, не возмущаемого ни завистью, ни
корыстолюбием; в чистой совести, не запятнанной ни плутнями, ни лживыми
доносами; в честном и благородном труде, в смиренном развитии дарования, данного
от бога: то добрый и небогатый Орлов блажен и не станет завидовать ни богатству
плута, ни чинам негодяя, ни известности шарлатана!!! Если же слово блаженный
употреблено в смысле, коего здесь изъяснять не стану, то удивляюсь охоте
некоторых людей, старающихся представить смешными вещи вовсе не смешные, и
которые даже не могут извинять неприличия мысли остроумием или веселостию
оборота.
Насмешки над книгопродавцами пятнадцатого класса обличают аристократию
чиновных издателей, некогда осмеянную так называемыми аристократическими нашими
писателями. Повторим истину, столь же неоспоримую, как и нравственные
размышления г. Булгарина: "чины не дают ни честности плуту, ни ума глупцу, ни
дарования задорному мараке. Фильдинг и Лабрюер не были ни статскими советниками,
ни даже коллежскими ассесорами. Разночинцы, вышедшие в дворянство, могут быть
почтенными писателями, если только они люди с дарованием, образованностию и
добросовестностию, а не фигляры и не наглецы".
Надеюсь, что сей умеренный мой отзыв будет последним и что почтенные
издатели Северной Пчелы, Сына Отечества и Северного Архива не вызовут меня
снова на поприще, на котором являюсь редко, но не без успеха, как изволите
видеть. Я человек миролюбивый, но всегда готов заступиться за моего друга; я не
похожу на того китайского журналиста, который, потакая своему товарищу и в глаза
выхваляя его бредни, говорит на ухо всякому: "этот пачкун и мерзавец ссорит меня
со всеми порядочными людьми, марает меня своим товариществом; но что делать? он
человек деловой и расторопный!"
Между тем полагаю себя в праве объявить о существовании романа, коего
заглавие прилагаю здесь. Он поступит в печать или останется в рукописи, смотря
по обстоятельствам.
НАСТОЯЩИЙ ВЫЖИГИН
Историко-нравственно-сатирический роман XIX века. Глава I. Рождение Выжигина в кудлашкиной кануре. Воспитание ради Христа.
Глава II. Первый пасквиль Выжигина. Гарнизон. Глава III. Драка в кабаке. Ваше
благородие! Дайте опохмелиться! Глава IV. Дружба с Евсеем. Фризовая шинель.
Кража. Бегство. Глава V. Ubi bene, ibi patria. Глава VI. Московский пожар.
Выжигин грабит Москву. Глава VII. Выжигин перебегает. Глава VIII. Выжигин без
куска хлеба. Выжигин ябедник. Выжигин торгаш. Глава IX. Выжигин игрок. Выжигин
и отставной квартальный. Глава Х. Встреча Выжигина с Высухиным. Глава XI.
Веселая компания. Курьезный куплет и письмо-аноним к знатной особе. Глава XII.
Танта. Выжигин попадается в дураки. Глава XIII. Свадьба Выжигина. Бедный
племянничек! Ай, да дядюшка! Глава XIV. Господин и госпожа Выжигины покупают на
трудовые денежки деревню и с благодарностию объявляют о том почтенной публике.
пишет пасквили я доносы. Глава XVI. Видок или маску долой! Глава XVII. Выжигин
раскаивается и делается порядочным человеком. Глава XVIII и последняя. Мышь в
сыре.
Ф.
Косичкин.
"1831"
"ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ "ЛИТЕРАТУРНЫХ ПРИБАВЛЕНИЙ К РУССКОМУ ИНВАЛИДУ"."
Сейчас прочел Вечера близь Диканьки. Они изумили меня. Вот настоящая
веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами
какая поэзия! Какая чувствительность! Все это так необыкновенно в нашей нынешней
литературе, что я доселе не образумился. Мне сказывали, что когда издатель вошел
в типографию где печатались Вечера, то наборщики начали прыскать и фыркать,
зажимая рот рукою. Фактор объяснил их веселость, признавшись ему, что наборщики
помирали со смеху, набирая его книгу. Мольер и Фильдинг, вероятно, были бы
рады рассмешить своих наборщиков. Поздравляю публику с истинно веселою книгою, а
автору сердечно желаю дальнейших успехов. Ради бога, возьмите его сторону, если
журналисты, по своему обыкновению, нападут на неприличие его выражений, на
дурной тон и проч. Пора, пора нам осмеять les prйсieuses ridicules нашей
словесности, людей толкующих вечно о прекрасных читательницах, которых у них не
бывало, о высшем обществе, куда их не просят, и все это слогом камердинера
профессора Тредьяковского.
"1831"
""ПУТЕШЕСТВИЕ К СВ. МЕСТАМ" А. Н. МУРАВЬЕВА."
В 1829 году внимание Европы было обращено на Адрианополь, где решалась
судьба Греции, целые 8 лет занимавшей помышления всего просвещенного мира.
Греция оживала, могущественная помочь Севера возвращала ей независимость и
самобытность. -
Во время переговоров, среди торжествующего нашего стана, в виду смятенного
Константинополя, один молодой поэт думал о ключах св. храма, о Иерусалиме, ныне
забытом христианскою Европою для суетных развалин Парфенона и Ликея. Ему
представилась возможность исполнить давнее желание сердца, любимую мечту
отрочества. Г. М."уравьев" через г."енерала" Дибича получил дозволение посетить
св. места - и к ним отправился через Константинополь и Александрию. Ныне издал
он свои путевые записки.
С умилением и невольной завистью прочли мы книгу г-на М"уравьева". Здесь "у
подошвы Сиона" - говорит другой русский путешественник - "всяк христианин, всяк
верующий, кто только сохранил жар в сердце и любовь к великому". Но молодой наш
соотечественник привлечен туда не суетным желанием обрести краски для
поэтического романа, не беспокойным любопытством найти насильственные
впечатления для сердца усталого, притупленного. Он посетил св. места, как
верующий, как смиренный [христианин], как простодушный крестоносец, жаждущий
повергнуться во прах пред гробом Христа Спасителя. - Он traverse Грецию,
prйоссuрй одною великой мыслию, он не старается, как Ш"атобриан",
воспользоваться противуположной [мифологией] Библии и Одиссеи. Он не
останавливается, он спешит, он беседует с стран"ным" "?" преобразователем
Египта, проникает в глубину пирамид, пускается в пустыню, оживленную черными
шатрами бедуинов и верблюдами караванов, вступает в обетованную землю, наконец c
высоты вдруг видит Ерусалим.
"1832"
"О САЛЬЕРИ."
В первое представление Дон Жуана, в то время когда весь театр, полный
изумленных знатоков, безмолвно упивался гармонией Моцарта - раздался свист - все
обратились с негодованием, и знаменитый Салиери вышел из залы - в бешенстве,
снедаемый завистию.
Салиери умер лет 8 тому назад. Некоторые нем."ецкие" журн."алы" говорили,
что на одре смерти признался он будто бы в ужасном преступлении - в отравлении
великого Моцарта.
Завистник, который мог освистать Д."он" Ж."уана", мог отравить его творца
"1832"
"НАЧАЛО СТАТЬИ О В. ГЮГО."
Всем известно, что французы народ самый anti-поэтический. Лучшие писатели
их, славнейшие представители сего остроумного и положительного народа. Montagne,
Voltaire, Montesquieu, Лагарп и сам Руссо, доказали, сколь чувство изящного
было для них чуждо и непонятно.
Если обратим внимание на критические результаты, обращающиеся в народе и
...Поділитися у соцмережах
