Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...жидам, кои из серебра церковного поделали себе
посуду и убранство, а ризы и стихари перешили на платье жидовкам; а сии тем
перед христианами хвастались, показывая нагрудники, на коих видны знаки нашитых
крестов, ими сорванных. И таким образом Малороссия доведена была поляками до
последнего разорения и изнеможения, и все в ней подобилось тогда некоему хаосу
или смешению, грозящему последним разрушением. Никто из жителей не знал и не был
обнадежен, кому принадлежит имение его, семейство и самое бытие их, и долго ли
оно продлится? Всякой с потерянием имущества своего искал покровительства то у
попов римских и униятских, те у жидов, их единомышленников, а своих непримиримых
врагов, и не мог придумать за что схватиться".
Как историк, Георгий Кониский еще не оценен по достоинству, ибо счастливый
мадригал приносит иногда более славы, нежели создание истинно высокое, редко
понятное для записных ценителей ума человеческого и мало доступное для большого
числа читателей.
Протоиерей И. Григорович, издав сочинение великого архиепископа Белоруссии,
оказал обществу важную услугу. Будем надеяться, что и великий историк Малороссии
найдет себе наконец столь же достойного издателя.
"1836"
"ПОСЛЕСЛОВИЕ К "ДОЛИНЕ АЖИТУГАЙ"."
Вот явление, неожиданное в нашей литературе! Сын полудикого Кавказа
становится в ряды наших писателей; черкес изъясняется на русском языке свободно,
сильно и живописно. Мы ни одного слова не хотели переменить в предлагаемом
отрывке; любопытно видеть, как Султан Казы-Гирей (потомок крымских Гиреев),
видевший вблизи роскошную образованность, остался верен привычкам и преданиям
наследственным, как русской офицер помнит чувства ненависти к России,
волновавшие его отроческое сердце; как наконец магометанин с глубокой думою
смотрит на крест, эту хоругвь Европы и просвещения.
Издатель.
"1836"
ВАСТОЛА, ИЛИ ЖЕЛАНИЯ, повесть в стихах, сочинение Виланда, издал А. Пушкин, С.
П-бург, в тип. Д. внеш. торг., 1836, в 8, стр. 96.
В одном из наших журналов дано было почувствовать, что издатель Вастолы
хотел присвоить себе чужое произведение, выставя свое имя на книге, им изданной.
Обвинение несправедливое: печатать чужие произведения, с согласия или по просьбе
автора, до сих пор никому не воспрещалось. Это называется издавать; слово
ясно; по крайней мере до сих пор другое не придумано.
В том же журнале сказано было, что "Вастола переведена каким-то бедным
литератором, что А. С. П. только дал ему на прокат свое имя, и что лучше бы
сделал, дав ему из своего кармана тысячу рублей".
Переводчик Виландовой поэмы, гражданин и литтератор заслуженный, почтенный
отец семейства, не мог ожидать нападения столь жестокого. Он человек небогатый,
но честный и благородный. Он мог поручить другому приятный труд издать свою
поэму, но конечно бы не принял милостыни от кого бы то ни было.
После такового объяснения не можем решиться здесь наименовать настоящего
переводчика. Жалеем, что искреннее желание ему услужить могло подать повод к
намекам, столь оскорбительным.
"1836"
ВЕЧЕРА НА ХУТОРЕ БЛИЗ ДИКАНЬКИ. Повести, изданные Пасичником Рудым Паньком.
Издание второе. Две части, в 8 д. лё XIV, 203 и X, 233, в тип. Д. внешн.
торговли.
Читатели наши конечно помнят впечатление, произведенное над ними появлением
"Вечеров на хуторе": все обрадовались этому живому описанию племени поющего и
пляшущего, этим свежим картинам малороссийской природы, этой веселости,
простодушной и вместе лукавой. Как изумились мы русской книге, которая
заставляла нас смеяться, мы, не смеявшиеся со времен Фонвизина! Мы так были
благодарны молодому автору, что охотно простили ему неровность, и неправильность
его слога, бессвязность и неправдоподобие некоторых рассказов, предоставя сии
недостатки на поживу критики. Автор оправдал таковое снисхождение. Он с тех пор
непрестанно развивался и совершенствовался. Он издал Арабески, где находится его
Невский проспект, самое полное из его произведений. Вслед за тем явился
Миргород, где с жадностию все прочли и Старосветских помещиков, эту шутливую,
трогательную идиллию, которая заставляет вас смеяться сквозь слезы грусти и
умиления, и Тараса Бульбу, коего начало достойно Вальтер-Скотта. Г. Гоголь идет
еще вперед. Желаем и надеемся иметь часто случай говорить о нем в нашем журнале.
(1)
"1836"
"О ЖЕЛЕЗНОЙ MACKE."
Вольтер в своем Siисle de Louis XIV (в 1760) первый сказал несколько слов о
Железной маске. "Несколько времени после смерти кардинала Мазарини, пишет он,
случилось происшедствие беспримерное, и что еще удивительнее, неизвестное ни
одному историку. Некто, высокого росту, молодых лет, благородной и прекрасной
наружности, с величайшей тайною послан был в заточение на остров св. Маргариты.
Дорогою невольник носил маску, коей нижняя часть была на пружинах, так что он
мог есть, не сымая ее с лица. Приказано было, в случае, если б он открылся, его
убить. Он оставался на острове до 1690 году, когда Сен-Марс, губернатор
Пиньрольской крепости, быв назначен губернатором в Бастилью, приехал за ним и
препроводил его в Бастилью, все так же маскированного. Перед сим маркиз де Лувоа
посетил его на сем острове, и говорил с ним стоя, с видом уважения. Неизвестный
посажен был в Бастилью, где всевозможные удобности были ему доставляемы. Ему ни
в чем не отказывали. Он любил самое тонкое белье и кружева. Он играл на гитаре.
Стол его был самый отличный. Губернатор редко садился перед ним. Старый лекарь,
часто его лечивший в различных болезнях, сказывал, что никогда не видывал его
лица, хотя и осматривал его язык, и другие части тела. По словам лекаря, он был
прекрасно сложен; цветом довольно смугл. Голос его был трогателен; он никогда не
жаловался и не намекал о своем состоянии.
Неизвестный умер в 1703 году и был похоронен ночью, в приходе св. Павла.
Удивительно и то, что в то время, когда привезен он был на остров св. Маргариты,
никого из важных особ в Европе не исчезло. Невольник сей, безо всякого сомнения,
был особа важная. Доказательством тому служит происшедствие, случившееся в
первые дни его заточения на острове. Сам губернатор приносил ему кушание на
стол, запирал дверь и удалялся. Однажды невольник начертал что-то ножем на
серебряной тарелке и бросил ее губернатору. Сей изумился. Читал ли ты, что тут
написано, спросил он у рыбака, и видел ли кто у тебя эту тарелку? Я не умею
читать, отвечал рыбак, я сей час ее нашел, никто ее не видал. Рыбака задержали,
пока не удостоверились, что он в самом деле был безграмотный и что тарелки никто
не видал. Губернатор отпустил его, сказав: Ступай; счастлив ты, что не умеешь
читать. Г. де Шамильяр был последний из министров, знавших эту странную тайну.
Зять его, маршал де ла Фельяд, сказывал мне, что при смерти своего тестя он на
коленах умолял его открыть, кто таков был человек в железной маске. Шамильяр
ответствовал, что это государственная тайна, и что он клялся ее не открывать.
Многие из моих современников подтвердят истину моих слов. Я не знаю ничего ни
удивительнее, ни достовернее".
Сии строки произвели большое впечатление. Любопытство было сильно
возбуждено. Стали разыскивать, разгадывать, предполагать. Иные думали, что
Железная Маска был граф de Vermandois, осужденный на вечное заключение будто бы
за пощечину, им данную дельфину (Людовику XIV). Другие видели в нем герцога де
Бофор, сего феодального демагога, мятежного любимца черни парижской, пропавшего
без вести во время осады Кандии в 16"69 г."; третьи утверждали, что он был никто
иной, как герцог Монмуф, и проч. и проч. Сам Вольтер, опровергнув все сии мнения
с ясностью критики, ему свойственной, романически думал или выдумал, что славный
невольник был старший брат Людовика XIV, жертва честолюбия и политики
жестокосердой. Доказательства Вольтера были слабы. Загадка оставалась
неразрешенною. Взятие Бастилии в 1789 году и обнародование ее архива ничего не
могли открыть косательно таинственного затворника.
"1836"
АЛЕКСАНДР РАДИЩЕВ.
Il ne faut pas qu'un honnкte homme
мйrite d'кtre pendu.
Слова Карамзина в 1819 году.
В конце первого десятилетия царствования Екатерины II, несколько молодых
людей, едва вышедших из отрочества, отправлены были, по ее повелению, в
Лейбцигский университет, под надзором одного наставника и в сопровождении
духовника. Учение пошло им не в прок. Надзиратель думал только о своих выгодах;
духовник, монах добродушный, но необразованный, не имел никакого влияния на их
ум и нравственность. Молодые люди проказничали и вольнодумствовали. Они
возвратились в Россию, где служба и заботы семейственные заменили для них лекции
Геллерта и студенческие шалости. Большая часть из них исчезла, не оставя по себе
следов; двое сделались известны: один на чреде заметной обнаружил совершенное
бессилие и несчастную посредственность; другой прославился совсем иначе.
Александр Радищев родился около 1750-го года. Он обучался сперва в Пажеском
корпусе, и обратил на себя внимание начальства, как молодой человек, подающий о
себе великие надежды. Университетская жизнь принесла ему мало пользы. Он не взял
даже на себя труда выучиться порядочно латинскому и немецкому языку, дабы по
крайней мере быть в состоянии понимать своих профессоров. Беспокойное
любопытство, более нежели жажда познаний, была отличительная черта ума его. Он
был кроток и задумчив. Тесная связь с молодым Ушаковым имела на всю его жизнь
влияние решительное и глубокое. Ушаков был немногим старше Радищева, но имел
опытность светского человека. Он уже служил секретарем при тайном советнике
Теплове, и его честолюбию открыто было блестящее поприще, как оставил он службу
из любви к познаниям и вместе с молодыми студентами отправился в Лейбциг.
Сходство умов и занятий сблизили с ним Радищева. Им попался в руки Гельвеций.
Они жадно изучили начала его пошлой и бесплодной метафизики. Гримм,
странствующий агент французской философии, в Лейбциге застал русских студентов
за книгою о Разуме и привез Гельвецию известие, лестное для его тщеславия и
радостное для всей братии. Теперь было бы для нас непонятно, каким образом
холодный и сухой Гельвеций мог сделаться любимцем молодых людей, пылких и
чувствительных, если бы мы, по несчастию, не знали, как соблазнительны для
развивающихся умов мысли и правила новые, отвергаемые законом и преданиями. Нам
уже слишком известна французская философия 18-го столетия; она рассмотрена со
всех сторон и оценена. То, что некогда слыло скрытным учением гиерофантов, было
потом обнародовано, проповедано на площадях и навек утратило прелесть
таинственности и новизны. Другие мысли столь же детские, другие мечты, столь же
несбыточные, заменили мысли и мечты учеников Дидрота и Руссо, и легкомысленный
поклонник Молвы видит в них опять и цель человечества и разрешение вечной
загадки, не воображая, что в свою очередь они заменятся другими.
Радищев написал Житие Ф. В. Ушакова. Из этого отрывка видно, что Ушаков
был от природы остроумен, красноречив и имел дар привлекать к себе сердца. Он
умер на 21 году своего возраста от следствий невоздержанной жизни, но на
смертном одре он еще успел преподать Радищеву ужасный урок. Осужденный врачами
на смерть, он равнодушно услышал свой приговор; вскоре муки его сделались
нестерпимы, и он потребовал яду от одного из своих товарищей. (2) Радищев тому
воспротивился, но с тех пор самоубийство сделалось одним из любимых предметов
его размышлений.
Возвратясь в Петербург, Радищев вступил в гражданскую службу, не преставая
между тем заниматься и словесностию. Он женился. Состояние его было для него
достаточно. В обществе он был уважаем как сочинитель. Граф Воронцов ему
покровительствовал. Государыня знала его лично и определила в собственную свою
Канцелярию. Следуя обыкновенному ходу вещей, Радищев должен был достигнуть одной
из первых степеней государственных. Но судьба готовила ему иное.
В то время существовали в России люди, известные под именем мартинистов.
Мы еще застали несколько стариков, принадлежавших этому полу-политическому,
полу-религиозному обществу. Странная смесь мистической набожности и
философического вольнодумства, бескорыстная любовь к просвещению, практическая
филантропия, ярко отличали их от поколения, которому они принадлежали. Люди,
находившие свою выгоду в коварном злословии, старались представить мартинистов
заговорщиками и приписывали им преступные политические виды. Императрица, долго
смотревшая на усилия французских философов, как на игры искусных бойцов, и сама
их ободрявшая своим царским рукоплесканием, с беспокойством видела их торжество,
и с подозрением обратила внимание на русских мартинистов, которых считала
проповедниками безначалия и адептами энциклопедистов. Нельзя отрицать, чтобы
многие из них не принадлежали к числу недовольных; но их недоброжелательство
ограничивалось брюзгливым порицанием настоящего, невинными надеждами на будущее
и двусмысленными тостами на фран-масонских ужинах. Радищев попал в их общество.
Таинственность их бесед воспламенила его воображение. Он написал свое
Путешествие из Петербурга в Москву, сатирическое воззвание к возмущению,
напечатал в домашней типографии и спокойно пустил его в продажу.
Если мысленно перенесемся мы к 1791 году, если вспомним тогдашние
политические обстоятельства, если представим себе силу нашего правительства,
наши Законы, не изменившиеся со времен Петра I-го, их строгость, в то время еще
не смягченную двадцатипятилетним царствованием Александра, самодержца, умевшего
уважать человечество; если подумаем: какие суровые люди окружали еще престол
Екатерины, - то преступление Радищева покажется нам действием сумасшедшего.
Мелкий чиновник, человек безо всякой власти, безо всякой опоры, дерзает
вооружиться противу общего порядка, противу самодержавия, противу Екатерины! И
заметьте: заговорщик надеется на соединенные силы своих товарищей; член тайного
общества, в случае неудачи, или готовится изветом заслужить себе помилование,
или, смотря на многочисленность своих соумышленников, полагается на
безнаказанность. Но Радищев один. У него нет ни товарищей, ни соумышленников. В
случае неуспеха - а какого успеха может он ожидать? - он один отвечает за все,
он один представляется жертвой закону. Мы никогда не почитали Радищева великим
человеком. Поступок его всегда казался нам преступлением, ничем не извиняемым, а
Путешествие в Москву весьма посредственною книгою; но со всем тем не можем в
нем не признать преступника с духом необыкновенным; политического фанатика,
заблуждающегося конечно, но действующего с удивительным самоотвержением и с
какой-то рыцарскою совестливостию.
Но может быть сам Радищев не понял всей важности своих безумных
заблуждений. Как иначе объяснить его беспечность и странную мысль разослать свою
книгу ко всем своим знакомым, между прочими к Державину, которого поставил он в
затруднительное положение? Как бы то ни было, книга его, сначала не замеченная,
вероятно потому, что первые страницы чрезвычайно скучны и утомительны, вскоре
произвела шум. Она дошла до государыни. Екатерина сильно была поражена.
Несколько дней сряду читала она эти горькие, возмутительные сатиры. Он
мартинист, говорила она Храповицкому (см. его записки), он хуже Пугачева; он
хвалит Франклина. - Слово глубоко замечательное: монархиня, стремившаяся к
соединению во едино всех разнородных частей государства, не могла равнодушно
видеть отторжение колоний от владычества Англии. Радищев предан был суду. Сенат
осудил его на смерть (см. Полное Собрание Законов). Государыня смягчила
приговор. Преступника лишили чинов и дворянства и в оковах сослали в Сибирь.
В Илимске Радищев предался мирным, литературным занятиям. Здесь написал он
большую часть своих сочинений; многие из них относятся к статистике Сибири, к
китайской торговле и пр. Сохранилась его переписка с одним из тогдашних вельмож,
который, может быть, не вовсе был чужд изданию Путешествия. Радищев был тогда
вдовцом. К нему поехала его свояченица, дабы разделить с изгнанником грустное
его уединение. Он в одном из своих стихотворений упоминает о сем трогательном
обстоятельстве.
Воздохну на том я месте,
Где Ермак с своей дружиной,
Садясь в лодки, устремлялся
В ту страну ужасну, хладну,
В ту страну, где я средь бедствий,
Но на лоне жаркой дружбы,
Был блажен, и где оставил
Души нежной половину.
Бова, вступление.
Император Павел I, взошед на престол, вызвал Радищева из ссылки, возвратил ему
чины и дворянство, обошелся с ним милостиво и взял с него обещание не писать
ничего противного духу правительства. Радищев сдержал свое слово. Он во все
время царствования императора Павла I не написал ни одной строчки. Он жил в
Петербурге, удаленный от дел и занимаясь воспитанием своих детей. Смиренный
опытностию и годами, он даже переменил образ мыслей, ознаменовавший его бурную и
кичливую молодость. Он не питал в сердце своем никакой злобы к прошедшему, и
помирился искренно со славной памятию великой царицы.
Не станем укорять Радищева в слабости и непостоянстве характера. Время
изменяет человека как в физическом, так и в духовном отношении. Муж, со вздохом
иль с улыбкою, отвергает мечты, волновавшие юношу. Моложавые мысли, как и
моложавое лицо, всегда имеют что-то странное и смешное. Глупец один не
изменяется, ибо время не приносит ему развития, а опыты для него не существуют.
Мог ли чувствительный и пылкий Радищев не содрогнуться при виде того, что
происходило во Франции во время Ужаса? мог ли он без омерзения глубокого
слышать некогда любимые свои мысли, проповедаемые с высоты гильотины, при
гнусных рукоплесканиях черни? Увлеченный однажды львиным ревом колоссального
Мирабо, он уже не хотел сделаться поклонником Робеспьера, этого сентиментального
тигра.
Император Александр, вступив на престол, вспомнил о Радищеве и, извиняя в
нем то, что можно было приписать пылкости молодых лет и заблуждениям века,
увидал в сочинителе Путешествия отвращение от многих злоупотреблений и некоторые
благонамеренные виды. Он определил Радищева в комиссию составления законов и
приказал ему изложить свои мысли косательно некоторых гражданских постановлений.
Бедный Радищев, увлеченный предметом, некогда близким к его умозрительным
занятиям, вспомнил старину и в проекте, представленном начальству, предался
своим прежним мечтаниям. Граф З."авадовский" удивился молодости его седин и
сказал ему с дружеским упреком: "Эх, Александр Николаевич, охота тебе
пустословить по прежнему! или мало тебе было Сибири?" В этих словах Радищев
увидел угрозу. Огорченный и испуганный, он возвратился домой, вспомнил о друге
своей молодости, об лейбцигском студенте, подавшем ему некогда первую мысль о
самоубийстве... и отравился. Конец им давно предвиденный и который он сам себе
напророчил!
Сочинения Радищева в стихах и прозе (кроме Путешествия) изданы были в 1807
году. Самое пространное из его сочинений есть философическое Рассуждение О
Человеке, о его смертности и бессмертии. Умствования оного пошлы и не оживлены
слогом. Радищев, хотя и вооружается противу материализма, но в нем все еще виден
ученик Гельвеция. Он охотнее излагает, нежели опровергает доводы чистого
афеизма. Между статьями литературными замечательно его суждение о Тилимахиде и о
Тредьяковском, которого он любил, по тому же самому чувству, которое заставило
его бранить Ломоносова: из отвращения от общепринятых мнений. В стихах лучшее
произведение его есть Осьмнадцатый Век, лирическое стихотворение, писанное
древним элегическим размером, где находятся следующие стихи, столь замечательные
под его пером.
Урна времян часы изливает каплям подобно,
Капли в ручьи собрались; в реки ручьи возрасли,
И на дальнейшем брегу изливают пенистые волны
Вечности в море, а там нет ни предел ни брегов,
Не возвышался там остров, ни дна там лот не находит;
Веки в него протекли, в нем исчезает их след,
Но знаменито во веки своею кровавой струею
С звуками грома течет наше столетье туда,
И сокрушил наконец корабль надежды несущей,
Пристани близок уже, в водоворот поглощен.
Счастие и добродетель и вольность пожрал омут ярой,
Зри, восплывают еще страшны обломки в струе.
Нет ты не будешь забвенно, столетье безумно и мудро.
Будешь проклято во век, в век удивлением всех.
Крови в твоей колыбели, припевание громы сраженьев.
Ах омочено в крови ты ниспадаешь во гроб.
Но зри две вознеслися скалы во среде струй кровавых,
Екатерина и Петр, вечности чада! и Росс.
Первая песнь Бовы имеет также достоинство. Характер Бовы обрисован
оригинально, и разговор его с Каргою забавен. Жаль, что в Бове, как и в Алеше
Поповиче, другой его поэме, не включенной, не знаем почему, в собрании его
сочинений, нет и тени народности, необходимой в творениях такого рода; но
Радищев думал подражать Вольтеру, потому что он вечно кому-нибудь да подражал.
Вообще Радищев писал лучше стихами, нежели прозою. В ней не имел он образца, а
Ломоносов, Херасков, Державин и Костров успели уже обработать наш стихотворный
язык.
Путешествие в Москву, причина его несчастия и славы, есть, как уже мы
сказали, очень посредственное произведение, не говоря даже о варварском слоге.
Сетования на несчастное состояние народа, на насилие вельмож и проч.
преувеличены и пошлы. Порывы чувствительности, жеманной и надутой, иногда
чрезвычайно смешны. Мы бы могли подтвердить суждение наше множеством выписок. Но
читателю стоит открыть его книгу наудачу, чтоб удостовериться в истине нами
сказанного.
В Радищеве отразилась вся французская философия его века: скептицизм
Вольтера, филантропия Руссо, политический цинизм Дидрота и Реналя; но все в
нескладном, искаженном виде, как все предметы криво отражаются в кривом зеркале.
Он есть истинный представитель полупросвещения. Невежественное презрение ко
всему прошедшему; слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к
новизне; частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему, - вот
что мы видим в Радищеве. Он как будто старается раздражить верховную власть
своим горьким злоречием; не лучше ли было бы указать на благо, которое она в
состоянии сотворить? Он поносит власть господ как явное беззаконие; не лучше ли
было представить правительству и умным помещикам способы к постепенному
улучшению состояния крестьян; он злится на ценсуру; не лучше ли было потолковать
о правилах, коими должен руководствоваться законодатель, дабы с одной стороны
сословие писателей не было притеснено и мысль, священный дар божий, не была
рабой и жертвою бессмысленной и своенравной управы; а с другой - чтоб писатель
не употреблял сего божественного орудия к достижению цели низкой или преступной?
Но все это было бы просто полезно, и не произвело бы ни шума, ни соблазна, ибо
само правительство не только не пренебрегало писателями и их не притесняло, но
еще требовало их соучастия, вызывало на деятельность, вслушивалось в их
суждения, принимало их советы - чувствовало нужду в содействии людей
просвещенных и мыслящих, не пугаясь их смелости и не оскорбляясь их
искренностью.
Какую цель имел Радищев? чего именно желал он? На сии вопросы вряд ли бы
мог он сам отвечать удовлетворительно. Влияние его было ничтожно. Все прочли его
книгу и забыли ее, не смотря на то, что в ней есть несколько благоразумных
мыслей, несколько благонамеренных предположений, которые не имели никакой нужды
быть облечены в бранчивые и напыщенные выражения, и не законно тиснуты в станках
тайной типографии, с примесью пошлого и преступного пустословия. Они принесли бы
истинную пользу, будучи представлены с большей искренностию и благоволением; ибо
нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви.
3 апреля 1836 С. П. Б.
"ПРИБАВЛЕНИЯ"
"I"
От императрицы, главнокомандовавшему в Санкт-Петербурге генерал-аншефу Брюсу.
Граф Яков Александрович!
Недавно издана здесь книга под названием: Путешествие из Петербурга в
Москву, наполненная самыми вредными умствованиями, разрушающими покой
общественный, умаляющими должное ко властям уважение, стремящимися к тому, чтоб
произвесть в народе негодование противу начальников и начальства, наконец
оскорбительными изражениями противу сана и власти царской. Сочинителем сей книги
оказался коллежский советник Александр Радищев, который сам учинил в том
признание, присовокупив к сему, что после ценсуры Управы Благочиния взнес он
многие листы в помянутую книгу, в собственной его типографии напечатанную, и
потому взят под стражу. Таковое его преступление повелеваем рассмотреть и судить
узаконенным порядком в Палате Уголовного Суда Санкт-петербургской губернии, где
заключа приговор, взнесть оный в Сенат наш.
Пребываем вам благосклонны.
Екатерина.
"II"
26-го июня "1790". Говорили (государыня) о книге Путешествие из Петербурга
в Москву. "Тут рассеяние заразы французской: автор мартинист. Я прочла тридцать
страниц". Посылала за Рылеевым (обер-полицмейстером). Открывается подозрение на
Радищева.
2 июля. Продолжают писать примечания на книгу Радищева. А он, сказывают,
препоручен Шешковскому и сидит в крепости.
7 июля. "Примечания на книгу Радищева послать к Шешковскому". Сказать
изволили, что он бунтовщик, хуже Пугачева, показав мне, что в конце хвалит
Франклина и себя таким же представляет. Говорили с жаром и чувствительностию.
11 августа. Доклад о Радищеве с приметною чувствительностию приказано
рассмотреть в Совете "чтоб не быть пристрастною, и объявить, чтоб не уважали до
меня касающееся, понеже я презираю".
(Записки Храповицкого)
"III"
Клин
"Как было во городе во Риме, там жил да был Евфимиам князь... Поющий сию
народную песнь, называемую Алексеем божиим человеком, был слепой старик, седящий
у ворот почтового двора, окруженный толпою п
...Поділитися у соцмережах
