Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...тчивых и скороспелых
произведений, наводняющих наши книжные лавки. Отчетливость в предварительных
изысканиях, полнота в совершении предпринятого труда поставили сию книгу высоко
во мнении знающих людей. Издатель на своем поприще имел предшественником
Новикова, напечатавшего в 1784 году Опыт Исторического Словаря о всех в истинной
православной вере святою непорочною жизнию прославившихся святых мужах. С того
времени прошло более пятидесяти лет; средства и источники умножились; для нового
издателя труд был облегчен, но вместе с тем и удвоен. В Опыте Новикова помещено
169 имен угодников, с описанием их жития, или безо всякого объяснения: Словарь о
святых заключает в себе 363 имени, т. е. более, нежели вдвое. У Новикова
источники указаны внизу самого текста: в нынешнем "Словаре" полный "Указатель"
источникам напечатан особо, в два столбца, мелким шрифтом, и составляет целый
печатный лист.
"Церковь Российская" - сказано в предисловии - ёвесьма осторожно оглашала
святыми угодников своих, и только по явном открытии нетления мощей,
прославленных чудесами, помещала их в месяцесловы. Россия к утверждению
православия своего видела во многих местах явное знамение благодати над мощами
тех, кои святостию жизни, примером благочестия или христианским самоотвержением
явили себя достойными почитания; но имена сих угодников не были внесены в "Общие
святцы российской церкви", а память их совершалась в тех только местах, где они
почивают. Причиною такой местности было отделение духовной власти Новгорода от
главной духовной власти России, и потом разделение митрополии на Киевскую и
Московскую. Уже в половине XVI века московский митрополит Макарий, составляя
"Великие Четьи-Минеи", собрал жития и некоторых святых, еще дотоле в Патериках
не помещенных, и для установления им служеб имел в Москве, 1547 года, собор, на
котором двенадцати святым российским назначено повсюду празднование и службы, а
девяти только в местах, где мощи их почивают. Те церкви, которые не успели на
собор представить свидетельств о своих местных угодниках, после получали, по
рассмотрению митрополита, дозволение совершать память их, а потом, при
патриархах, некоторые из них внесены в общие месяцословы. Митрополит ростовский,
Димитрий, в своих Четьих-Минеях поместил преподобных киевопечерских под числом
совершения их памяти. Но и за сим многие не внесены в месяцесловы, хотя
некоторым сочинены особые службы, кондаки и тропари: таковы угодники
новогородские, псковские, вологодские и другие.
"В предлагаемом Словаре помещены жития святых, прославленных в российской
церкви; жития некоторых других подвижников благочестия, коих память благоговейно
сохраняется там, где они жили или почили; наконец краткие известия о тех
богоугодно-поживших, которых имена выписаны из синодиков или древних
монастырских записок. При описании жизни святого, прославленного во всей
российской церкви, обозначены в Словаре месяц и число совершения памяти;
относительно прочих также означается место и день, когда чтится их память
совершением молебных пений или панихид, по введенному постановлениями или
преданием обычаю".
Слог издателя должен будет служить образцом для всех ученых словарей. Он
прост, полон и краток. Нам случилось в "Энциклопедическом Лексиконе" (впрочем,
книге необходимой и имеющей столь великое достоинство) найти в описании какогото
сражения уподобление одного из корпусов кораблю или птице, не помним наверное
чему: таковые риторические фигуры в каком-нибудь ином сочинении могут быть дурны
или хороши, смотря по таланту писателя; но в словаре они во всяком случае
нестерпимы.
Издатель "Словаря о святых" оказал важную услугу истории. Между тем книга
его имеет и общую занимательность: есть люди, не имеющие никакого понятия о
житии того св. угодника, чье имя носят от купели до могилы, и чью память
празднуют ежегодно. Не дозволяя себе никакой укоризны, не можем, по крайней
мере, не дивиться крайнему их нелюбопытству.
Наконец и библиофилы будут благодарны за типографическую изящность издания:
"Словарь" напечатан в большую осьмушку, на лучшей веленевой бумаге, и есть
отличное произведение типографии Второго отделения собственной канцелярии е. и.
в.
"1836"
ДЖОН ТЕННЕР
С некоторого времени Северо-Американские Штаты обращают на себя в Европе
внимание людей наиболее мыслящих. Не политические происшествия тому виною:
Америка спокойно совершает свое поприще, доныне безопасная и цветущая, сильная
миром, упроченным ей географическим ее положением, гордая своими учреждениями.
Но несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и
постановлений американских, и их наблюдения возбудили снова вопросы, которые
полагали давно уже решенными. Уважение к сему новому народу и к его уложению,
плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось. С изумлением увидели
демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее
нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу
человеческую - подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству
(comfort); большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди
образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства;
со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и
подобострастие; талант, из уважения к равенству, принужденный к добровольному
остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить
надменной нищеты, им втайне презираемой: такова картина Американских Штатов,
недавно выставленная перед нами.
Отношения Штатов к индийским племенам, древним владельцам земли, ныне
заселенной европейскими выходцами, подверглись также строгому разбору новых
наблюдателей. Явная несправедливость, ябеда и бесчеловечие американского
Конгресса осуждены с негодованием; так или иначе, чрез меч и огонь, или от рома
и ябеды, или средствами более нравственными, но дикость должна исчезнуть при
приближении цивилизации. Таков неизбежный закон. Остатки древних обитателей
Америки скоро совершенно истребятся; и пространные степи, необозримые реки, на
которых сетьми и стрелами добывали они себе пищу, обратятся в обработанные поля,
усеянные деревнями, и в торговые гавани, где задымятся пироскафы и разовьется
флаг американский.
Нравы северо-американских дикарей знакомы нам по описанию знаменитых
романистов. Но Шатобриан и Купер оба представили нам индийцев с их поэтической
стороны, и закрасили истину красками своего воображения. "Дикари, выставленные в
романах", - пишет Вашингтон-Ирвинг - "так же похожи на настоящих дикарей, как
идиллические пастухи на пастухов обыкновенных". Это самое подозревали читатели;
и недоверчивость к словам заманчивых повествователей уменьшала удовольствие,
доставляемое их блестящими произведениями.
В Нью-Йорке недавно изданы "Записки Джона Теннера", проведшего тридцать лет
в пустынях Северной Америки, между дикими обитателями. Эти "Записки" драгоценны
во всех отношениях. Они самый полный, и вероятно последний, документ бытия
народа, коего скоро не останется и следов. Летописи племен безграмотных, они
разливают истинный свет на то, что некоторые философы называют естественным
состоянием человека; показания простодушные и бесстрастные, они наконец будут
свидетельствовать перед светом о средствах, которые Американские Штаты
употребляли в XIX столетии к распространению своего владычества и христианской
цивилизации. Достоверность сих "Записок" не подлежит никакому сомнению. Джон
Теннер еще жив; многие особы (между прочими Токвиль, автор славной книги: "De la
dймосratie en Aмйrique") видели его и купили от него самого его книгу. По их
мнению, подлога тут быть не может. Да и стоит прочитать несколько страниц, чтобы
в том удостовериться: отсутствие всякого искусства и смиренная простота
повествования ручаются за истину.
Отец Джона Теннера, выходец из Виргинии, был священником. По смерти жены
своей он поселился в одном месте, называемом Эльк-Горн, в недальнем расстоянии
от Цинциннати.
Эльк-Горн был подвержен нападениям индийцев. Дядя Джона Теннера однажды
ночью, сговорясь с своими соседями, приближился к стану индийцев и застрелил
одного из них. Прочие бросились в реку и уплыли...
Отец Теннера, отправляясь однажды утром в дальнее селение, приказал своим
обеим дочерям отослать маленького Джона в школу. Они вспомнили о том уже после
обеда. Но шел дождь, и Джон остался дома. Вечером отец возвратился и, узнав, что
он в школу не ходил, послал его самого за тростником и больно его высек. С той
поры отеческий дом опостылил маленькому Теннеру; он часто думал и говаривал:
"Мне бы хотелось уйти к диким!"
"Отец мой" - пишет Теннер - "оставил Эльк-Горн, и отправился к устью БигМиами,
где он должен был завести новое поселение. Там на берегу нашли мы
обработанную землю и несколько хижин, покинутых поселенцами из опасения диких.
Отец мой исправил хижины и окружил их забором. Это было весною. Он занялся
хлебопашеством. Дней десять спустя по своем прибытии на место, он сказал нам,
что лошади его беспокоятся, чуя близость индийцев, которые вероятно рыщут по
лесу. "Джон", - прибавил он, обращаясь ко мне, - "ты сегодня сиди дома". Потом
пошел он засевать поле с своими неграми и старшим моим братом.
"Нас осталось дома четверо детей. Мачиха, чтоб вернее меня удержать,
поручила мне смотреть за младшим, которому не было еще году. Я скоро соскучился,
и стал щипать его, чтоб заставить кричать. Мачиха велела мне взять его на руки и
с ним гулять по комнатам. Я послушался, но не перестал его щипать. Наконец она
стала его кормить грудью; а я побежал проворно на двор и ускользнул в калитку,
оттуда в поле. Не в далеком расстоянии от дома, и близ самого поля, стояло
ореховое дерево, под которым бегал я собирать прошлогодние орехи. Я осторожно до
него добрался, чтоб не быть замечену ни отцом, ни его работниками... Как теперь
вижу отца моего, стоящего с ружьем на страже посреди поля. Я спрятался за дерево
и думал про себя: "Мне бы очень хотелось увидеть индийцев!"
"Уж моя соломенная шляпа была почти полна орехами, как вдруг услышал я
шорох. - Я оглянулся: индийцы! Старик и молодой человек схватили меня и
потащили. Один из них выбросил из моей шляпы орехи и надел мне ее на голову.
После того ничего не помню. Вероятно я упал в обморок, потому что не закричал.
Наконец я очнулся под высоким деревом. Старика не было. Я находился между
молодым человеком и другим индийцем, широкоплечим и малорослым. Вероятно я его
чем-нибудь да рассердил, потому что он потащил меня в сторону, схватил свой
томагаук (дубину) и знаками велел мне глядеть вверх. Я понял, что он мне
приказывал в последний раз взглянуть на небо, потому что готовился меня убить. Я
повиновался; но молодой индиец, похитивший меня, удержал удар, взнесенный над
моей головою. Оба заспорили с живостью. Покровитель мой закричал. Несколько
голосов ему отвечало. Старик и четыре другие индийца прибежали поспешно. Старый
начальник, казалось, строго говорил тому, кто угрожал мне смертию. Потом он и
молодой человек взяли меня, каждый за руку, и потащили опять. Между тем ужасный
индиец шел за нами. Я замедлял их отступление, и заметно было, что они боялись
быть настигнуты.
"В расстоянии одной мили от нашего дома, у берега реки, в кустах, спрятан
был ими челнок из древесной коры. Они сели в него все семеро, взяли меня с собою
и переправились на другой берег, у самого устья Биг-Миами. Челнок остановили. В
лесу спрятаны были одеяла (кожаные) и запасы; они предложили мне дичины и
медвежьего жиру. Но я не мог есть. Наш дом отселе был еще виден; они смотрели на
него, и потом обращались ко мне со смехом. Не знаю, что они говорили.
"Отобедав, они пошли вверх по берегу, таща меня с собою по прежнему, и
сняли с меня башмаки, полагая, что они мешали бежать. Я не терял еще надежды от
них избавиться, несмотря на надзор, и замечал все предметы, дабы по ним
направить свой обратный побег; упирался также ногами о высокую траву и о мягкую
землю, дабы оставить следы. Я надеялся убежать во время их сна. Настала ночь;
старик и молодой индиец легли со мною под одно одеяло и крепко прижали меня. Я
так устал, что тотчас заснул. На другой день я проснулся на заре. Индийцы уже
встали и готовы были в путь. Таким образом шли мы четыре дня. Меня кормили
скудно; я все надеялся убежать, но при наступлении ночи сон каждый раз мною
овладевал совершенно. Ноги мои распухли, и были все в ранах и в занозах. Старик
мне помог кое-как и дал пару мокасинов (род кожаных лаптей), которые облегчили
меня немного.
"Я шел обыкновенно между стариком и молодым индийцем. Часто заставляли они
меня бегать до упаду. Несколько дней я почти ничего не ел. Мы встретили широкую
реку, впадающую (думаю) в Миами. Она была так глубока, что мне нельзя было ее
перейти. Старик взял меня к себе на плечи, и перенес на другой берег. Вода
доходила ему под мышки; я увидел, что одному мне перейти эту реку было
невозможно, и потерял всю надежду на скорое избавление. Я проворно вскарабкался
на берег, стал бегать по лесу, и спугнул с гнезда дикую птицу. Гнездо полно было
яиц; я взял их в платок и воротился к реке. Индийцы стали смеяться, увидев меня
с моею добычею, разложили огонь и стали варить яйца в маленьком котле. Я был
очень голоден, и жадно смотрел на эти приготовления. Вдруг прибежал старик,
схватил котел и вылил воду на огонь вместе с яйцами. Он наскоро что-то шепнул
молодому человеку. Индийцы поспешно подобрали яйца и рассеялись по лесам. Двое
из них умчали меня со всевозможною быстротою. Я думал что за нами гнались, и
впоследствии узнал, что не ошибся. Вероятно меня искали на том берегу реки...
"Два или три дня после того, встретили мы отряд индийцев, состоявший из
двадцати или тридцати человек. Они шли в европейские селения. Старик долго с
ними разговаривал. Узнав (как после мне сказали), что белые люди за нами
гнались, они пошли им на встречу. Произошло жаркое сражение, и с обеих сторон
легло много мертвых.
"Поход наш сквозь лес был труден и скучен. Через десять дней пришли мы на
берег Мауми. Индийцы рассыпались по лесу, и стали осматривать деревья,
перекликаясь между собою. Выбрали одно ореховое дерево (hickory), срубили его,
сняли кору и сшили из нее челнок, в котором мы все поместились; поплыли по
течению реки, и вышли на берег у большой индийской деревни, выстроенной близ
устья другой какой-то реки. Жители выбежали к нам на встречу. Молодая женщина с
криком кинулась на меня и била по голове. Казалось, многие из жителей хотели
меня убить; однако старик и молодой человек уговорили их меня оставить.
Повидимому, я часто бывал предметом разговоров, но не понимал их языка. Старик
знал несколько английских слов. Он иногда приказывал мне сходить за водою,
разложить огонь и тому подобное, начиная таким образом требовать от меня
различных услуг.
"Мы отправились далее. В некотором расстоянии от индийской деревни
находилась американская контора. Тут несколько купцов со мною долго
разговаривали. Они хотели меня выкупить; но старик на то не согласился. Они
объяснили мне, что я у старика заступлю место его сына, умершего недавно;
обошлись со мною ласково, и хорошо меня кормили во все время нашего пребывания.
Когда мы расстались, я стал кричать - в первый раз после моего похищения из дому
родительского. Купцы утешили меня, обещав через десять дней выкупить из неволи".
Наконец челнок причалил к месту, где обитали похитители бедного Джона.
Старуха вышла из деревянного шалаша, и побежала к ним навстречу. Старик сказал
ей несколько слов; она закричала, обняла, прижала к сердцу своему маленького
пленника и потащила в шалаш.
Похититель Джона Теннера назывался Манито-о-гезик. Младший из его сыновей
умер незадолго перед происшествием, здесь описанным. Жена его объявила, что не
будет жива, если ей не отыщут ее сына. То есть, она требовала молодого
невольника, с тем чтоб его усыновить. Старый Манито-о-гезик с сыном своим Кишкау-ко
и с двумя единоплеменниками, жителями Гуронского озера, тотчас
отправились в путь, чтоб только удовлетворить желание старухи. Трое молодых
людей, родственники старика, присоединились к нему. Все семеро пришли к
селениям, расположенным на берегах Оио. Накануне похищения индийцы переправились
через реку и спрятались близ Теннерова дома. Молодые люди с нетерпением ожидали
появления ребенка, и несколько раз готовы были выстрелить по работникам. Старик
насилу мог их удержать.
Возвратясь благополучно домой с своею добычею, старый Манито-о-гезик на
другой же день созвал своих родных и знакомых, и Джон Теннер был торжественно
усыновлен на самой могиле маленького дикаря.
Была весна. Индийцы оставили свои селения и все отправились на ловлю
зверей. Выбрав себе удобное место, они стали ограждать его забором из зеленых
ветвей и молодых дерев, из-за которых должны были стрелять. Джону поручили
обламывать сухие веточки и обрывать листья с той стороны, где скрывались
охотники. Маленький пленник, утомленный зноем и трудом, всегда голодный и
грустный, лениво исполнял свою должность. Старый Манито-о-гезик, застав однажды
его спящим, ударил мальчика по голове своим томагауком и бросил замертво в
кусты. Возвратясь в табор, старик сказал жене своей: "Старуха! мальчик, которого
я тебе привел, ни к чему не годен; я его убил. Ты найдешь его там-то". Старуха с
дочерью прибежали, нашли Теннера еще живого и привели его в чувства.
Жизнь маленького приемыша была самая горестная. Его заставляли работать
сверх сил; старик и сыновья его били бедного мальчика поминутно. Есть ему почти
ничего не давали; ночью он спал обыкновенно между дверью и очагом, и всякий,
входя и выходя, непременно давал ему ногою толчок. Старик возненавидел его, и
обходился с ним с удивительной жестокостию. Теннер никогда не мог забыть
следующего происшествия.
Однажды Манито-о-гезик, вышед из своей хижины, вдруг возвратился, схватил
мальчика за волосы, потащил за дверь, и уткнул как кошку лицом в навозную кучу.
"Подобно всем индийцам" - говорит американский издатель его Записок - "Теннер
имеет привычку скрывать свои ощущения. Но когда рассказывал он мне сие
приключение, блеск его взгляда и судорожный трепет верхней губы доказывали, что
жажда мщения - отличительное свойство людей, с которыми провел он свою жизнь, -
не была чужда и ему. Тридцать лет спустя желал он еще омыть обиду, претерпенную
им на двенадцатом году!"
Зимою начались военные приготовления. Манито-о-гезик, отправляясь в поход,
сказал Теннеру: "Иду убить твоего отца, братьев и всех родственников"... Через
несколько дней он возвратился и показал Джону белую, старую шляпу, которую он
тотчас узнал: она принадлежала брату его. Старик уверил его, что сдержал свое
слово и что никто из его родных уже более не существует.
Время шло, и Джон Теннер начал привыкать к судьбе своей. Хотя Манито-огезик
все обходился с ним сурово, но старуха его любила искренно и старалась
облегчить его участь. - Через два года произошла важная перемена. Начальница
племени Отавуавов, Нет-но-куа, родственница старого индийца, похитителя Джона
Теннера, купила его, чтоб заменить себе потерю сына. Джон Теннер был выменен на
боченок водки и на несколько фунтов табаку.
Вторично усыновленный, Теннер нашел в новой матери своей ласковую и добрую
покровительницу. Он искренно к ней привязался; вскоре отвык от привычек своей
детской образованности и сделался совершенным индийцем, - и теперь, когда судьба
привела его снова в общество, от коего был он отторгнут в младенчестве, Джон
Теннер сохранил вид, характер и предрассудки дикарей, его усыновивших.
"Записки" Теннера представляют живую и грустную картину. В них есть какоето
однообразие, какая-то сонная бессвязность и отсутствие мысли, дающие
некоторое понятие о жизни американских дикарей. Это длинная повесть о
застреленных зверях, о мятелях, о голодных, дальних шествиях, об охотниках,
замерзших на пути, о скотских оргиях, о ссорах, о вражде, о жизни бедной и
трудной, о нуждах, непонятных для чад образованности.
Американские дикари все вообще звероловы. Цивилизация европейская,
вытеснив их из наследственных пустынь, подарила им порох и свинец: тем и
ограничилось ее благодетельное влияние. Искусный стрелок почитается между ими за
великого человека. Теннер рассказывает первый свой опыт на поприще, на котором
потом прославился.
"Я отроду еще не стрелял. Мать моя (Нет-но-куа) только что купила боченок
пороху. Ободренный ее снисходительностию, я попросил у ней пистолет, чтоб идти в
лес стрелять голубей. Мать моя согласилась, говоря: "Пора тебе быть охотником".
Мне дали заряженый пистолет, и сказали, что если удастся застрелить птицу, то
дадут ружье и станут учить охоте.
"С того времени я возмужал, и несколько раз находился в затруднительном
положении; но никогда жажда успеха не была во мне столь пламенна. Едва вышел я
из табора, как увидел голубей в близком расстоянии. Я взвел курок и поднял
пистолет почти к самому носу; прицелился и выстрелил. В то же время мне
послышалось жужжание, подобное свисту брошенного камня; пистолет полетел через
мою голову, а голубь лежал под деревом, на котором сидел.
"Не заботясь о моем израненном лице, я побежал в табор с застреленным
голубем. Раны мои осмотрели; мне дали ружье, порох и дробь, и позволили стрелять
по птицам. С той поры стали со мною обходиться с уважением".
Вскоре после того молодой охотник отличился новым подвигом.
"Дичь становилась редка; толпа наша (отряд охотников с женами и детьми)
голодала. Предводитель наш советовал перенести табор на другое место. Накануне
назначенного дня для походу мать моя долго говорила о наших неудачах и об
ужасной скудости, нас постигшей. Я лег спать; но ее песни и молитвы разбудили
меня. Старуха громко молилась большую часть ночи.
ёНа другой день, рано утром, она разбудила нас; велела обуваться и быть
готовым в поход. Потом призвала своего сына, Уа-ме-гон-е-бью, и сказала ему:
"Сын мой, в нынешнюю ночь я молилась великому духу. Он явился мне в образе
человеческом, и сказал: Нет-но-куа! завтра будет вам медведь для обеда. Вы
встретите на пути вашем (по такому-то направлению) круглую долину, и на долине
тропинку: медведь находится на той тропинке".
"Но молодой человек, не всегда уважавший слова своей матери, вышел из
хижины и рассказал сон ее другим индийцам. "Старуха уверяет" - сказал он смеясь
- "что мы сегодня будем есть медведя; но не знаю, кто-то его убьет". - Нет-нокуа
его за то побранила, но не могла его уговорить идти на медведя.
"Мы пошли в поход. Мужчины шли вперед и несли наши пожитки. Пришел на
место, они отправились на ловлю, а дети остались стеречь поклажу до прибытия
женщин. Я был тут же; ружье было при мне. Я все думал о том, что говорила
старуха, и решился идти отыскивать долину, приснившуюся ей; зарядил ружье пулею,
и, не говоря никому ни слова, воротился назад.
"Я прибыл к одному месту, где вероятно некогда находился пруд, и увидел
круглое, малое пространство посреди леса. Вот, - подумал я, - долина,
назначенная старухою. Вскоре нашел род тропинки, вероятно русло иссохшего
ручейка. Все покрыто было глубоким снегом.
"Мать сказывала также, что во сне видела она дым на том месте, где
находился медведь. Я был уверен, что нашел долину, ею описанную, и долго ждал
появления дыма. Однако ж дым не показывался. Наскуча напрасным ожиданием, сделал
я несколько шагов там, где, казалось, шла тропинка, и вдруг увяз по пояс в
снегу.
"Выкарабкавшись проворно, прошел я еще несколько шагов, как вспомнил вдруг
рассказы индийцев о медведях, и мне пришло в голову, что, может быть, место,
куда я провалился, была медвежья берлога. Я воротился, и во глубине впадины
увидел голову медведя; приставил ему дуло ружья между глазами и выстрелил. Коль
скоро дым разошелся, я взял палку и несколько раз воткнул ее конец в глаза и
рану; потом, удостоверясь, что медведь убит, стал его тащить из берлоги, но не
смог, и возвратился в табор по своим следам.
"Вошел в шалаш моей матери. Старуха сказала мне: "Сын мой, вынь из котла
кусок бобрового мяса, которое мне дали сегодня; да оставь половину брату,
который с охоты еще не воротился, и сегодня ничего не ел..." Я съел свой кусок,
и видя, что старуха одна, подошел к ней, и сказал ей на ухо: "Мать! я убил
медведя!" - Что ты говоришь? - "Я убил медведя!" - Точно ли он убит? - "Точно".
- Она несколько времени глядела на меня неподвижно; потом обняла меня с
нежностию и долго ласкала. Пошли за убитым медведем; и как это был еще первый,
то, по обычаю индийцев, его изжарили цельного и все охотники приглашены были
съесть его вместе с нами".
Описание различных охот и приключений во время преследования зверей
занимает много места в "Записках" Джона Теннера. Истории об одних убитых
медведях составляют целый роман. То, что он говорит о музе, американском олене
(cervus alces), достойно исследования натуралистов.
"Индийцы уверены, что муз между прочим одарен способностию долго оставаться
под водою. Двое из моих знакомых, люди нелживые, возвратились однажды вечером с
охоты, и рассказали нам, что молодой муз, загнанный ими в маленький пруд, нырнул
в средину. Они до вечера стерегли его на берегу, куря табак; во все время не
видали они ни малейшего движения воды, ни другой какой-либо приметы скрывшегося
муза, и, потеряв надежду на успех, наконец возвратились.
"Несколько минут по их прибытии, явился одинокий охотник с свежею добычею.
Он рассказал, что звериный след привел его к берегам пруда, где нашел он следы
двух человек, повидимому прибывших туда с музом почти в одно время. Он заключил,
что муз был ими убит; сел на берег, и вскоре увидел муза, привставшего тихо над
неглубокою водою, и застрелил его в пруду.
"Индийцы полагают, что муз животное самое осторожное, и что достать его
весьма трудно. Он бдительнее, нежели дикий буйвол (bison, bos americanus) и
канадский олень (karibou) и имеет более острое
...Поділитися у соцмережах
