Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
....
"Около того времени мне понадобилось побывать на Красной Реке, и я
отправился с одним индийцем, у которого была сильная и легкая лошадь. Нам
предстояла дорога на семьдесят миль. Мы по очереди ехали верьхом, а пеший между
тем бежал, держа лошадь за хвост. Мы были в дороге одне сутки. На возвратном
пути я был один, и шел пешком. Темнота ночи и усталость заставили меня ночевать
в десяти милях от нашей хижины.
"Пришел домой на другой день, я увидел Мис-куа-бун-о-куа сидящую на моем
месте. Я остановился у дверей в недоумении. Она потупила голову. Старуха сказала
мне с видом сердитым: "Что же? разве оборотишься ты спиною к нашей хижине, и
обесчестишь эту бедную девушку, которой ты не стоишь? Все, что случилось между
вами, сделалось по твоей же воле, не с моего и не с ее согласия. Ты сам за нею
бегал повсюду; а теперь неужто прогонишь ее, как будто она на тебя
навязалась?..." Укоризны матери казались мне несовсем несправедливы. Я вошел и
сел подле девушки... Таким образом мы стали муж и жена".
Джон Теннер оставил свою жену, и взял другую, от которой имел троих детей.
Вопреки своей долговременной привычке и страстной любви к жизни охотничей, жизни
трудов, опасностей и восхищений непонятных и неизъяснимых, одичалый американец
всегда помышлял о возвращении в недра семейства, от которого так долго был
насильственно отторгнут. Наконец решился исполнить давнишнее свое намерение и
отправился к берегам Биг-Миами, к месту пребывания прежнего своего семейства.
Пришед в одно из тамошних поселений, встретил он старого индийца, и узнал в
нем молодого дикаря, некогда его похитившего. Они дружески обнялись. Теннер
узнал от него о смерти старика, так страшно с ним познакомившегося. Индиец
рассказал ему подробности его похищения, о которых Теннер имел только смутное
понятие. На вопрос его: правда ли, что старый Теннер и все его семейство
учинились жертвою индийцев, как некогда Манито-о-гезик уверял маленького своего
пленника? Индиец отвечал, что старик солгал, и рассказал ему следующее:
"Год спустя после похищения Джона Теннера, Манито-о-гезик воротился к тому
месту, где совершил первое свое предприятие. Тут с утра до полудня он
подстерегал старого Теннера и его работников. Они все вместе вошли в дом; в поле
остался только старший сын, пахавший землю сохою, запряженною лошадьми. Индийцы
на него бросились; лошади дернули; брат Джона Теннера запутался в веревках, упал
и был схвачен. Лошадей убили стрелами. Индийцы утащили молодого Теннера в леса,
переправясь до ночи через Оио. Пленника привязали к дереву веревками; но он
успел перегрызть узел, высвободил руку, вынул ножичек из кармана, перерезал свои
узы, тотчас побежал к реке и бросился вплавь. Индийцы, услышав шум, проснулись,
погнались было за ним; но ночь была темна, и он успел убежать, оставя им на
память свою шляпу".
Отец Теннера умер тому лет десять, оставя имение свое старшему сыну и не
позабыв в своей духовной того, чья участь была ему неизвестна.
Наконец Джон Теннер увидел свою семью, которая приняла его с великою
радостию. Брат его обнял с восторгом, обрезал ему волосы, и употребил
всевозможные старания, дабы удержать его у себя дома. Одичалый американец, с
своей стороны, звал его к себе, к Лесному Озеру, выхваляя ему через переводчика
дикую жизнь и раздолье степей. Братья его были женаты; сестра Люси имела десять
человек детей. Наконец просьбы родных на него подействовали: он решился оставить
индийцев и с своими детьми переселиться в общество, которому принадлежал по
праву рождения.
Но приключения Теннера тем еще не кончились. Судьба назначала ему еще новые
испытания. Возвратясь к диким своим знакомцам и объявив им о своем намерении, он
возбудил сильное негодование. Индийцы не соглашались выдать ему детей. Жена
отказывалась следовать за ним к людям чуждым и ненавистным. Власти американские
принуждены были вмешаться в семейственные дела Джона Теннера. Угрозой и ласкою
уговорили индийцев отпустить его домой со всем семейством. Он еще в последний
раз отправился с родными к Красной-Реке на охоту за буйволами, прощаясь навсегда
с дикой жизнию, имевшей для него столько прелести. Возвратясь он стал готовиться
в дорогу.
Индийцы простились с ним дружелюбно. Сын его не захотел за ним следовать, и
остался вольным дикарем. Теннер отправился с двумя дочерьми и с их матерью,
которая не хотела с ними расстаться. Послушаем, как Теннер описывает свое
последнее путешествие.
"В обратном пути я предпочел ехать по Недоброй Реке, что должно было
сократить дорогу на несколько миль. Близ устья реки Осетра в то время стоял
табор или деревня из шести или семи хижин. Тут находился молодой человек, по
имени Ом-чу-гвут-он. Он был высечен, по приказанию американского начальства, за
настоящую или мнимую вину, и глубоко за то злобствовал. Узнав о моем проезде, он
приехал ко мне на своем челночке.
"Довольно странным образом стал он искать разговора со мною и вздумал
уверять, что между нами существовали сношения семейственные; ночевал с нами
вместе, а утром мы с ним отправились в одно время. Причаля к берегу, я приметил,
что он искал случая встретиться в лесу с одной из моих дочерей, которая тотчас
воротилась, немного встревоженная. Мать ее также несколько раз в течение дня
имела с нею тайные разговоры; но девочка все была печальна и несколько раз
вскрикивала.
"К ночи, когда расположились мы ночевать, молодой человек тотчас удалился.
Я притворно занимался своими распоряжениями, а между тем не выпускал его из
виду; - вдруг приближился к нему и увидел его посреди всего снаряда охотничьего.
Он обматывал около пули оленью жилу длиною около пяти вершков. Я сказал ему:
"Брат мой" (так называл он меня сам) "если у тебя недостает пороху, пуль или
кремней, то возьми у меня, сколько тебе понадобится". Он отвечал, что ни в чем
не нуждается, а я воротился к себе на ночлег.
"Несколько времени я его не видал. Вдруг явился он в наряде и украшениях
воина, идущего в сражение. В первую половину ночи он надзирал за всеми моими
движениями с удивительным вниманием; подозрения мои, уже и без того сильно
возбужденные, увеличились еще более. Однако ж он продолжал со мною разговаривать
много и дружелюбно, и попросил у меня ножик, чтобы нарезать табаку; но вместо
того, чтоб возвратить его, сунул себе за пояс. Я полагал, что он отдаст мне его
поутру.
"Я лег в обыкновенный час, не желая показать ему свои подозрения. Палатки у
меня не было, и я лежал под крашеной холстиной. Растянувшись на земле, я выбрал
такое положение, что мог видеть каждое его движение. Настала гроза. Он,
казалось, стал еще более беспокоен и нетерпелив. При первых дождевых каплях я
предложил ему разделить со мною приют. Он согласился. Дождь шел сильно; огонь
наш был залит; скоро потом мустики (род комаров) напали на нас. Он опять
разложил огонь и стал обмахивать меня веткою.
"Я чувствовал, что мне не должно было засыпать; но усыпление начало
овладевать мною. Вдруг разразилась новая гроза сильнее первой. Я оставался как
усыпленный, не открывая глаз, не шевелясь и не теряя из виду молодого человека.
Однажды сильный удар грома, казалось, смутил его. Я увидел, что он бросал в
огонь немного табаку в виде приношения. В другой раз, когда сон, казалось,
совершенно мною овладевал, я увидел, что он стерег меня как кошка, готовая
броситься на свою жертву; однако ж я все противился дремоте.
"По утру он с нами отзавтракал, как обыкновенно, и ушел вперед прежде,
нежели успел я собраться. Дочь моя, с которой разговаривал он в лесу, казалась
еще более испуганною, и долго не хотела войти в челнок; мать уговаривала ее, и
старалась скрыть от меня ее смятение. Наконец мы поехали. Молодой человек плыл у
берега, не в дальнем от нас расстоянии, до десяти часов утра. Тогда при довольно
опасном и быстром повороте, откуда взору открывалось далекое пространство, и он
и челнок его исчезли, что очень меня удивило.
"На сем месте река имеет до 80 вержей ширины, а в десяти - от поворота, о
котором я упоминал - находится маленький, утесистый остров. Я был раздет и с
усилием правил челноком против бурного течения (что заставляло меня жаться как
можно ближе к берегу), как вдруг вблизи раздался ружейный выстрел; пуля
просвистала над моей головою. Я почувствовал как бы удар по боку. Весло выпало у
меня из правой руки, которая сама повисла. Дым выстрела затемнял кусты, но со
второго взгляда я узнал убегающего Ом-чу-гвут-она.
"Дочери мои закричали. Я обратил внимание на челнок: он был весь
окровавлен. Я старался левою рукою направить его на берег, чтобы преследовать
молодого человека; но течение было слишком сильно для меня: оно принесло нас на
утесистый островок. Я ступил на него, и, вытащив левою рукою челнок на камень,
попробовал зарядить ружье; но не успел того сделать, и упал без чувств.
Очнувшись, я увидел, что был один на острову. Челнок с моими дочерьми исчезал
вдали, возвращаясь вспять по течению. Я снова лишился чувств; но наконец пришел
в себя.
"Полагая, что мой убийца надзирал за мною из какого-нибудь скрытого места,
я осмотрел свои раны. Правая рука была в очень худом состоянии: пуля, вошедшая в
бок близ легкого, осталась во мне. Я отчаялся в жизни, и стал кликать Ом-чугвут-она,
прося его прекратить мне и жизнь и мучения: "Ты убил меня" - кричал я
- "но хотя я и смертельно ранен, однако боюсь прожить несколько дней. Приди же,
если ты муж, и выстрели в меня еще раз". Звал его несколько раз, но не получил
ответа.
"Я был почти гол: в минуту как меня ранили, на мне, кроме порт, была одна
рубашка, и та вся разорванная во время усилий при плавании. Я лежал на голом
утесе, на зное летнего дня; земляные и черные мухи кусали меня; в будущем видел
я лишь медленную смерть. Но по захождении солнца сила и надежда возвратились; я
доплыл до того берега. Вышед из воды, мог стать на ноги и испустил крик бранный,
называемый сассакуи, в знак радости и вызова. Но потеря крови и усилия во время
плавания снова лишили меня чувств.
"Пришед в себя, я спрятался близ берега, чтоб наблюдать за моим врагом.
Вскоре увидел я Ом-чу-гвут-она, выходящего из своей западни; он пустил в воду
свой челнок, поплыл вниз по реке, и прошел близехонько от меня. Мне сильно
хотелось кинуться на него, чтоб схватить и задавить его в воде; но я не
понадеялся на свои силы, и таким образом пропустил его, не открываясь.
"Вскоре пламенная жажда начала меня мучить. Берега реки были круты и
каменисты. Я не мог лежа напиться от раненой руки, на которую не в силах был
опереться. Надлежало войти в воду по самые губы. Вечер свежел более и более, и
силы мои вместе с тем возобновлялись. Кровь, казалось, лилась свободнее; я
занялся своею раною. Несмотря на опухоль мяса, я постарался соединить
раздробленные косточки; сперва разорвал на бинты остаток своей рубашки, потом
зубами и левой рукою стал их обвивать около руки сначала слабо, а потом все
туже, туже, пока наконец успел ее порядочно перевязать. Вместо лубков привязал я
прутики, и повесил руку на веревочку, накинутую на шею.
"После того взял корку с дерева, похожего на вишневое, и разжевав ее,
приложил к моим ранам, надеясь тем остановить течение крови. Кусты, отделявшие
меня от реки, были все окровавлены. Настала ночь. Я выбрал для ночлега мшистое
место. Пень служил мне изголовьем. Я не хотел удалиться от берега, дабы
наблюдать надо всем, что случится, и дабы в случае жажды иметь возможность ее
утолить. Я знал, что лодка, принадлежащая купцам, должна была около того времени
проехать в этом самом месте, ждал я от них-то помощи. Индийских хижин не было
ближе тех, откуда к нам присоединился Ом-чу-гвут-он, и я имел причину думать,
что кроме его, дочерей моих и жены, никого кругом не было.
"Простертый на земле, я стал молиться великому духу, прося его сжалиться
надо мною и ниспослать помощь в час скорби. Оканчивая молитвы, заметил я, что
мустики, которые роем облепили голое тело мое, умножая страдания, стали
отлетать, покружились надо мною, и наконец исчезли. Я не приписал этого
непосредственному действию великого духа: вечер становился холодным, и
следовательно это было влияние воздуха. Я был однако ж уверен, как и всегда во
время бедствий и опасности, что владыко дней моих невидимо находился близ меня,
мощно мне покровительствуя. Я спал тихо и спокойно; но часто просыпался, и
всякой раз помнил, просыпаясь, что снилась мне лодка с белыми людьми.
"Около полуночи услышал я на той стороне реки женские голоса, и мне
показались они голосами моих дочерей. Я подумал, что Ом-чу-гвут-он открыл место,
куда они скрылись, и как-нибудь их обижал, потому что крики их изъявляли
страдание. Но я не имел силы встать и идти к ним на помощь.
"На другой день, прежде десяти часов утра, услышал я по реке человеческие
голоса, и увидел лодку, наполненную белыми людьми, подобную той, которую видел
во сне. Эти люди вышли на берег, не в дальнем расстоянии от места, где я лежал,
и стали готовить завтрак. Я узнал лодку г. Стюарта, гудзонского купца, которого
ждали около того времени. Полагая, что появление мое произведет над ними
впечатление неприятное, я дождался конца их завтрака.
"Когда приготовились они к отплытию, я вошел в брод, дабы обратить на себя
их внимание. Увидя меня, французы перестали грести, и все устремили на меня взор
с видом сомнения и ужаса. Течение быстро их уносило, и зов мой, произнесенный на
индийском языке, не производил никакого действия. Наконец я стал звать г.
Стюарта по имени, и вспомнив несколько английских слов, умолял путешественников
воротиться за мною. В одну минуту весла опустились, и лодка подъехала так
близко, что я мог в нее войти.
"Никто не узнал меня, хотя гг. Стюарт и Грант были мне очень знакомы. Я был
весь окровавлен, и вероятно страдания очень меня переменили. Меня осыпали
вопросами. Вскоре узнали, кто я таков и что со мною случилось. Приготовили мне
постелю в лодке. Я умолял купцов ехать за моими детьми в то направление, откуда
слышались их крики, и боялся найти их умерщвленными. Но все разыскания были
тщетны...
"Узнав об имени моего убийцы, купцы решились тотчас отправиться в деревню,
где жил Ом-чу-гвут-он, и обещались убить его на месте, если успеют поймать. Меня
спрятали на самое дно лодки. Когда причалили мы к хижинам, старик вышел к нам на
встречу, спрашивая: "Что нового?" - Все хорошо - отвечал г. Стюарт - другой
новости нет. - "Белые люди" - возразил старик - "никогда нам правды не скажут. Я
знаю, что в той стране, откуда вы прибыли, есть новости. Один из наших молодых
людей, Ом-чу-гвут-он, был там, и сказывал, что Сокол (индийское прозвище Д.
Теннера), который дней несколько тому назад проезжал здесь с женою и с детьми,
всех их перерезал. Но, кажется, Ом-чу-гвут-он сделал сам что-нибудь недоброе: он
что-то неспокоен, а увидя вас бежал".
"Гг. Стюарт и Грант стали однако ж искать Ом-чу-гвут-она по всем хижинам и,
удостоверясь в его побеге, сказали старику: "Правда, он сделал недоброе дело; но
тот, кого хотел он убить, с нами; неизвестно, будет ли он еще жив..." Тогда
показали меня индийцам, собравшимся на берегу.
"Здесь мы несколько времени отдыхали. Осмотрели мои раны. Я удостоверился,
что пуля, раздробив кость руки, вошла в бок близ ребра, и просил г. Гранта
вынуть ее; но ни он, ни г. Стюарт на то не согласились. Я принужден был сам
начать операцию левою рукою. Ланцет, данный мне г. Грантом, переломился. Я взял
перочинный ножичек, и тот переломился, потому что в этом месте мясо очень
отвердело. Наконец дали мне широкую бритву, и я вынул пулю; она была очень
сплющена. Оленья жила и другие снадобья остались в ране. Коль скоро увидел я,
что пуля ниже ребр не опустилась, стал надеяться на выздоровление; но, имея
причину полагать, что рана моя была отравлена ядом, предвидел медленное
выздоровление.
"После того отправились мы в деревню, в которой старшиною был родной брат
моего убийцы. Тут г. Стюарт имел предосторожность спрятать меня опять. Жители
призваны были один за другим; им роздали табаку. Но все розыскания опять
остались тщетны. Наконец меня показали, и сказано было старшине, что мой убийца
был родной его брат. Он потупил голову, и отказался отвечать на вопросы белых
людей. Но мы узнали от других индийцев, что жена моя с дочерьми останавливалась
в этой деревне на пути своем к Дождевому Озеру.
"Мы тотчас туда отправились, и нашли их задержанных в конторе. Подозрение
тамошних купцов было возбуждено их беспокойством и ужасом, также и моим
отсутствием. Коль скоро меня завидели, старуха убежала в лес; но купцы послали
за нею погоню; ее поймали и привели.
"Гг. Стюарт и Грант предоставили мне самому произнести приговор над женою,
явно виновной в покушении на мою жизнь. Они объявили ее преступление равным
злодейству Ом-чу-гвут-она и достойным смерти или всякой другой казни. Но я
потребовал чтоб ее только прогнали из конторы без запасов, и запретили б туда
являться. Она была мать моих детей: я не хотел, чтоб она была повешена или
забита до смерти (как предлагали мне купцы); но вид ее становился мне несносен:
по просьбе моей, ее прогнали без наказания.
"Дочери сказали, что в ту минуту, как упал я без чувств на камень, они,
почитая меня мертвым и повинуясь приказанию матери, пустились в обратный путь, и
предались бегству. В некотором расстоянии от островка, где я лежал, старуха
причалила к кустарнику, спрятала там мое платье, и после долгого перехода
скрылась в лесу; но потом, размыслив, что лучше бы сделала, если б присвоила
себе мою собственность, воротилась. Тогда-то услышал я крики дочерей,
сопровождавших старуху, которая подбирала мое платье на берегу..."
Ныне Джон Теннер живет между образованными своими соотечественниками. Он в
тяжбе с своею мачихою о нескольких неграх, оставленных ему по наследству. Он
очень выгодно продал свои любопытные "Записки", и на днях будет вероятно членом
Общества Воздержности. (17) Словом, есть надежда, что Теннер современем
сделается настоящим yankee, (18) с чем и поздравляем его от искреннего сердца.
The Reviewer.
"1836"
ОБЪЯСНЕНИЕ.
Одно стихотворение, напечатанное в моем журнале, навлекло на меня
обвинение, в котором долгом полагаю оправдаться. Это стихотворение заключает в
себе несколько грустных размышлений о заслуженном полководце, который в великий
1812 год прошел первую половину поприща и взял на свою долю все невзгоды
отступления, всю ответственность за неизбежные уроны, предоставя своему
бессмертному преемнику славу отпора, побед и полного торжества. Я не мог
подумать, чтобы тут можно было увидеть намерение оскорбить чувство народной
гордости и старание унизить священную славу Кутузова; однако ж меня в том
обвинили.
Слава Кутузова неразрывно соединена со славою России, с памятью о
величайшем событии новейшей истории. Его титло: спаситель России; его памятник:
скала святой Елены! Имя его не только священно для нас, но не должны ли мы еще
радоваться, мы, русские, что оно звучит русским звуком?
И мог ли Барклай-де-Толли совершить им начатое поприще? Мог ли он
остановиться и предложить сражение у курганов Бородина? Мог ли он после ужасной
битвы, где равен был неравный спор, отдать Москву Наполеону и стать в
бездействии на равнинах Тарутинских? Нет! (Не говорю уже о превосходстве
военного гения.) Один Кутузов мог предложить Бородинское сражение; один Кутузов
мог отдать Москву неприятелю, один Кутузов мог оставаться в этом мудром,
деятельном бездействии, усыпляя Наполеона на пожарище Москвы и выжидая роковой
минуты: ибо Кутузов один облечен был в народную доверенность, которую так чудно
он оправдал!
Неужели должны мы быть неблагодарны к заслугам Барклая-де-Толли, потому что
Кутузов велик? Ужели после двадцатипятилетнего безмолвия поэзии не позволено
произнести его имени с участием и умилением? Вы упрекаете стихотворца в
несправедливости его жалоб; вы говорите, что заслуги Барклая были признаны,
оценены, награждены. Так, но кем и когда?.. Конечно не народом, и не в 1812
году. Минута, когда Барклай принужден был уступить начальство над войсками,
была радостна для России, но тем не менее тяжела для его стоического сердца. Его
отступление, которое ныне является ясным и необходимым действием, казалось вовсе
не таковым: не только роптал народ ожесточенные и негодующий, но даже опытные
воины горько упрекали его и почти в глаза называли изменником. Барклай, не
внушающий доверенности войску ему подвластному, окруженный враждою, язвимый
злоречием, но убежденный в самого себя, молча идущий к сокровенной цели и
уступающий власть, не успев оправдать себя перед глазами России, останется
навсегда в истории высоко поэтическим лицом.
Слава Кутузова не имеет нужды в похвале чьей бы то ни было, а мнение
стихотворца не может ни возвысить, ни унизить того, кто низложил Наполеона и
вознес Россию на ту степень, на которой она явилась в 1813 году. Но не могу не
огорчиться, когда в смиренной хвале моей вождю, забытому Жуковским,
соотечественники мои могли подозревать низкую и преступную сатиру - на того, кто
некогда внушил мне следующие стихи, конечно недостойные великой тени, но
искренние и излиянные из души.
Перед гробницею святой
Стою с поникшею главой...
Все спит кругом; одни лампады
Во мраке храма золотят
Столбов гранитные громады
И их знамен нависший ряд.
Под ними спит сей властелин,
Сей идол северных дружин,
Маститый страж страны державной,
Смиритель всех ее врагов,
Сей остальной из стаи славной
Екатерининских орлов.
В твоем гробу восторг живет!
Он русский глас нам издает;
Он нам твердит о той године,
Когда народной веры глас
Воззвал к святой твоей седине:
"Иди, спасай!" Ты встал - и спас... и проч.
КАВАЛЕРИСТ-ДЕВИЦА, происшествие в России, в 2 част. Издал Иван Бутовский. СПБ.
При подписке 1 ч. выдается, а на 2 билет.
Под сим заглавием вышел в свет первый том записок Н. А. Дуровой. Читатели
"Современника" видели уже отрывки из этой книги. Они оценили без сомнения
прелесть этого искреннего и небрежного рассказа, столь далекого от авторских
притязаний, и простоту, с которою пылкая героиня описывает самые необыкновенные
происшествия. В сем первом томе описаны детские лета, первая молодость и первые
походы Надежды Андреевны. Ожидаем появления последнего тома, дабы подробнее
разобрать книгу замечательную по всем отношениям.
"1836"
КЛЮЧ К ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО Н. М. КАРАМЗИНА. 2 ч. М.
Издав сии два тома, г. Строев оказал более пользы русской истории, нежели
все наши историки с высшими взглядами, вместе взятые. Те из них, которые не суть
еще закоренелые верхогляды, принуждены будут в том сознаться. Г. Строев облегчил
до невероятной степени изучение русской истории. "Ключ составлен по второму
изданию "Истории Государства Российского", самому полному и исправному", пишет
г. Строев. Издатели "Истории Государства Российского" должны будут поскорее
приобрести право на перепечатание "Ключа", необходимого дополнения к бессмертной
книге Карамзина.
"1836"
"О МИЛЬТОНЕ И ШАТОБРИАНОВОМ ПЕРЕВОДЕ "ПОТЕРЯННОГО РАЯ""
Долгое время французы пренебрегали словесностию своих соседей. Уверенные в
своем превосходстве над всем человечеством, они ценили славных писателей
иностранных относительно меры, как отдалились они от французских привычек и
правил, установленных французскими критиками.
В переводных книгах, изданных в прошлом столетии, нельзя прочесть ни одного
предисловия, где бы не находилась неизбежная фраза: мы думали угодить публике, а
с тем вместе оказать услугу и нашему автору, исключив из его книги места,
которые могли бы оскорбить образованный вкус французского читателя. Странно,
когда подумаешь, кто, кого и перед "кем" извинял таким образом и вот к чему
ведет невежественная страсть к народности!.. Наконец критика спохватилась. Стали
подозревать, что г. Летурнер мог ошибочно судить о Шекспире, и не совсем
благоразумно поступил, переправляя на свой лад Гамлета, Ромео и Лира. От
переводчиков стали требовать более верности, и менее щекотливости и усердия к
публике - пожелали видеть Данте, Шекспира и Сервантеса в их собственном виде, в
их народной одежде. Даже мнение, утвержденное веками и принятое всеми, что
переводчик должен стараться передавать дух, а не букву, нашло противников и
искусные опровержения.
Ныне (пример неслыханный!) первый из фр."анцузских" писателей переводит
Мильтона слово в слово, и объявляет, что подстрочный перевод был бы верьхом его
искусства, если б только оный был возможен! - Таковое смирение во французском
писателе, первом мастере своего дела, должно было сильно изумить поборников
исправительных переводов и вероятно будет иметь большое влияние на словесность.
Изо всех иноземных великих писателей Мильтон был всех несчастнее во
Франции. Не говорим о жалких переводах в прозе, в которых он был безвинно "?"
оклеветан, не говорим о переводе в стихах аббата Делиля, который ужасно поправил
его грубые недостатки и украсил его без милосердия; но как же выводили его
собственное лицо в трагедиях и в романах писатели новейшей романтической школы?
что сделал из него г. Аль."фред" de Vigny, которого французские критики без
церемонии поставили на одной доске с В. Ск."оттом"? как выставил "его" Victor
Юго, другой любимец парижской публики? Может быть, читатели забыли и Cinq Mars,
и Кромвеля - и потому не могут судить о нелепости вымыслов Викт. Юго. Выведем
того и другого на суд всякого знающего и благомыслящего человека.
Начнем с трагедии - одного из самых нелепых произведений человека, впрочем
одаренного талантом.
Мы не станем следовать за спотыкливым ходом этой драмы, скучной и
чудовищной; мы хотим только показать нашим читателям, в каком виде в ней
представлен Мильтон, еще неизвестный поэт, но политический писатель, уже славный
в Европе своим горьким и заносчивым красноречием.
Кромвель во дворце своем беседует с лордом Рочестером, переоде
...Поділитися у соцмережах
