Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...тым в
методиста, и с четырьмя шутами. Тут же находится Мильтон со своим вожатым (лицом
довольно ненужным, ибо Мильтон ослеп уже гораздо после). Протектор говорит
Рочестеру:
- Так как мы теперь одни, то я хочу посмеяться: представляю вам моих шутов.
Когда мы находимся в веселом духе, тогда они бывают очень забавны. Мы все пишем
стихи, даже и мой старый Мильтон.
Мильтон (с досадою).
Старый Мильтон! Извините, милорд: я девятью годами моложе вас.
Кромвель.
Как угодно.
Мильтон.
Вы родились в 99, а я в 608.
Кромвель.
Какое свежее воспоминание!
Мильтон (с живостию).
Вы бы могли обходиться со мною учтивее: я сын нотариуса, городового
альдермана.
Кромвель.
Ну, не сердись - я знаю, что ты великий феолог и даже хороший стихотворец,
хотя пониже Вайверса и Дона.
Мильтон (говоря сам про себя).
Пониже! как это слово жестоко! Но погодим. Увидят, отказало ли мне небо в
своих дарах. Потомство мне судия. Оно поймет мою Еву, падающую в адскую ночь,
как сладкое сновидение; Адама преступного и доброго, и Неукротимого духа,
царствующего также над одною вечностию, высокого в своем отчаянии, глубокого в
безумии, исходящего из огненного озера, которое бьет он огромным своим крылом!
Ибо пламенный гений во мне работает. Я обдумываю, молча, странное намерение. Я
живу в мысли моей, и ею Мильтон утешен: так, я хочу в свою очередь создать свой
мир между адом, землею и небом.
Лорд Рочестер (про себя).
Что он там городит?
Один из шутов.
Смешной мечтатель!
Кромвель (пожимая плечами).
Твой Иконокласт очень хорошая книга, но твой чорт, Левиафан... (смеясь)
очень плох...
Мильтон (сквозь зубы, с негодованием).
И Кромвель смеется над моим Сатаною!
Рочестер (подходит к нему).
Г. Мильтон!
Мильтон (не слыша его и обратясь к Кромвелю).
Он это говорит из зависти.
Рочестер (Мильтону, который слушает его с рассеянностию).
По чести вы не понимаете поэзию. Вы умны, но у вас недостает вкуса.
Послушайте: французы учители наши во всем. Изучайте Ракана, читайте его
пастушеские стихотворения. Пусть Аминта и Тирсис гуляют у вас по лугам; пусть
она ведет за собою барашка на голубой ленточке. Но Ева, Адам, ад, огненное
озеро! Сатана голый, с опаленными крыльями! Другое дело: кабы вы его прикрыли
щегольским платьем; кабы вы дали ему огромный парик и шлем с золотою шишкою,
розовый камзол и мантию флорентинскую, как недавно видел я во французской опере
Солнце в праздничном кафтане.
Мильтон (удивленный).
Это что за пустословие?
Рочестер (кусая губы).
Опять я забылся! - Я, сударь, шутил.
Мильтон.
Очень глупая шутка!
Далее Мильтон утверждает, что править государством безделица; то ли дело
писать латинские стихи. Немного времени спустя Мильтон бросается в ноги
Кромвелю, умоляя его не домогаться престола, на что протектор отвечает ему: г.
Мильтон, государственный секретарь, ты пиит, ты в лирическом восторге забыл, кто
я таков и проч.
В сцене, не имеющей ни исторической истины, ни драматического
правдоподобия, в бессмысленной пародии церемониала, наблюдаемого при коронации
английских королей, Мильтон и один из придворных шутов играют главную роль.
Мильтон проповедует республику, шут подымает перчатку королевского рыцаря...
Вот каким жалким безумцем, каким ничтожным пустомелей выведен Мильтон
человеком, который вероятно сам не ведал, что творил, оскорбляя великую тень! В
течение всей трагедии, кроме насмешек и ругательства ничего иного Мильтон не
слышит; правда и то, что и сам он, во все время, ни разу не вымолвит дельного
слова. Это старый "шут", которого все презирают и на которого никто не обращает
никакого внимания.
Нет, г. Юго! не таков был Джон Мильтон, друг и сподвижник Кромвеля, суровый
фанатик, строгий творец Иконокласта и книги: Defensio populi! Не таким языком
изъяснялся бы с Кромвелем тот, который написал ему свой славный пророческий
сонет:
Cromwell, our chief "of men"!
Не мог быть посмешищем развратного Рочестера и придворных шутов тот, кто в
злые дни, жертва злых языков, в бедности,. в гонении и в слепоте сохранил
непреклонность души и продиктовал Потерянный Рай.
Если г. Юго, будучи сам поэт (хотя и второстепенный так худо понял поэта
Мильтона, то всяк легко себе вообразит, что под его пером стало из лица
Кромвеля, с которым не имел он уж ровно никакого сочувствия! Но это не касается
до нашего предмета. От неровного, грубого Викт. Юго и его уродливых драм,
перейдем к чопорному, манерному гр. Виньи и к его облизанному роману.
Альфред де Виньи в своем Сен-Марсе также выводит перед нами Мильтона и вот
в каких обстоятельствах:
У славной Марии Делорм, любовницы кардинала Ришелье, собирается общество
придворных и ученых. Скюдери толкует им свою аллегорическую карту любви. Гости в
восхищении от крепости Красоты, стоящей на реке Гордости, от деревни
Записочек, от гавани Равнодушия и проч. и проч. Все осыпают г-на Скюдери
напыщенными похвалами, кроме Мольера, Корнеля и Декарта, которые тут же
находятся. Вдруг хозяйка представляет обществу молодого, путешествующего
англичанина, по имени Джона Мильтона, и заставляет его читать гостям отрывки из
Потерянного Рая. Хорошо; да как же французы, не зная английского языка, поймут
Мильтоновы стихи? Очень просто: места, которые он будет читать, переведены на
французский язык, переписаны на особых листочках и списки розданы гостям.
Мильтон будет декламировать, а гости следовать за ним. Да зачем же ему
беспокоиться, если уже стихи переведены? Стало быть Мильтон великий декламатор,
или звуки английского языка чрезвычайно как любопытны? А какое дело графу де
Виньи до всех этих нелепых несообразностей? Ему надобно, чтоб Мильтон читал в
парижском обществе свой Потерянный Рай, и чтоб французские умники над ним
посмеялись и не поняли духа великого поэта (разумеется, кроме Мольера, Корнеля и
Декарта), а из этого выдет следующая эфектная сцена.
Хозяйка взяла листы и раздала их гостям. "Все уселись и замолчали. Не скоро
уговорили молодого иностранца начать чтение и отойти от окна, где он, казалось,
с большим удовольствием разговаривал с Корнелем. Наконец он подошел к креслам,
стоявшим у стола; он, казалось, был слабого здоровья и, можно сказать, упал, а
не сел в них. Он облокотился на стол и закрыл рукою глаза свои, большие и
выразительные, но полузакрытые и покрасневшие от бдений или слез. Он читал стихи
свои наизуст, недоверчивые его слушатели смотрели на него с видом высокомерным,
или, по крайней мере, покровительственным; другие с рассеянным видом
просматривали перевод стихов его.
"Голос его, сначала глухой, постепенно очищался; скоро поэтическое
вдохновение исхитило его из него самого, и взгляд его, возведенный к небу,
сделался высоким, как взгляд Рафаэлева евангелиста, ибо свет еще отражался в
нем. Он повествовал в стихах своих о первом грехопадении человека и призывал
святого духа, который предпочитает всем храмам сердце чистое и бесхитростное,
который все ведает и присутствовал при рождении времени.
"Это начало принято было с глубоким молчанием, а последняя мысль с легким
ропотом. Он ничего не слыхал, видел все сквозь какое-то облако, - он был в мире,
им созданном, и продолжал.
"Он повествовал о духе адском, прикованном в пламени мстительном цепями
диамантовыми; о времени, девять раз наделившем смертных днями и ночами в
продолжение его падения; о зримой тьме вечных темниц и пламенеющем океане, в
котором плавали падшие ангелы; гремящий его голос начал речь князя демонов: Ты
ли, говорил он, ты ли тот, сиявший в ослепительном блеске блаженных селений
света! О! как ниспал ты! Теки со мною... Что нам до поля нашей небесной битвы?
ужели все для нас погибло? Мы все сохранили, и волю непреклонную, и дух мести
ненасытимой, и ненависть бесконечную, и мужество непреодолимое, ужели это не
победа?
"Тут слуга громким голосом возвестил о прибытии гг. Монтрезора и д'Антрэг.
Они раскланялись, поговорили, передвигали все кресла и наконец уселись.
Слушатели воспользовались этим, чтобы начать множество частных разговоров; в них
слышались только хулы и упреки в безвкусии; некоторые умные, но слишком
привязанные к старине люди, вскричали, что они этого не понимают, что это выше
их разумения (не думая, чтобы говорили правду), и этим ложным смирением
привлекли себе похвалу, а поэту охуждение: выгода двойная. Иные говорили даже,
что это поругание святыни.
"Прерванный поэт закрыл лицо руками и облокотился на стол, чтобы не слышать
всего этого шума похвал и критик. Только три человека подошли к нему: то были
какой-то офицер, Покелень и Корнель; сей последний сказал Мильтону на ухо:
- Советую вам переменить ваши картины; та, которую вы нам изобразили,
слишком высока для ваших слушателей".
Мильтон, несмотря на то, что назначенные для чтения места переведены, и что
он должен читать их по порядку, ищет в памяти своей то, что по его мнению более
произведет действия на слушателей, не заботясь о том, поймут ли его или нет. Но
посредством какого-то чуда (неизъясненного г-м де Виньи) все его понимают.
Дебарро находит его приторным; Скюдери - скучным и холодным. Мария Делорм очень
тронута описанием Адама в первобытном его состоянии. Мольер, Корнель и Декарт
осыпают его комплиментами etc., etc.
Или мы очень ошибаемся, или Мильтон, проезжая через Париж, не стал бы
показывать себя как заезжий фигляр и в доме непотребной женщины забавлять
общество чтением стихов, писанных на языке неизвестном никому из присутствующих,
жеманясь и рисуясь, то закрывая глаза, то возводя их в потолок. Разговоры его
с Дету, с Корнелем и Декартом не были б пошлым и изысканным пустословием; а в
обществе играл бы он роль ему приличную, скромную роль благородного и хорошо
воспитанного молодого человека.
После удивительных вымыслов В. Юго и графа де Виньи, хотите ли видеть
картину, просто набросанную другим живописцем? прочтите в Вудстоке встречу
одного из действующих лиц с Мильтоном в кабинете Кромвеля: (19)
Французский романист конечно не довольствовался бы таким незначащим и
естественным изображением. У него Мильтон, занятый государственными делами,
непременно терялся бы в пиитических мечтаниях и на полях какого-нибудь отчета
намарал бы несколько стихов из Потерянного Рая; Кромвель бы это подметил,
разбранил бы своего секретаря, назвал бы его стихоплетом и вралем etc., а из
того бы вышел эфект, о котором бедный В. Скотт и не подумал!
Перевод, изданный Шатобрианом, заглаживает до некоторой степени прегрешения
молодых французских писателей, так невинно, но так жестоко оскорбивших великую
тень. Мы сказали уже, что Шатобриан переводил Мильтона почти слово в слово, так
близко, как только то мог позволить синтаксис французского языка: труд тяжелый и
неблагодарный, незаметный для большинства читателей и который может быть оценен
двумя, тремя знатоками! Но удачен ли новый перевод? Шатобриян нашел в Низаре
критика неумолимого. Низар в статье, исполненной тонкой сметливости, сильно
напал и на способ перевода, избранный Шатобрияном, и на самый перевод. Нет
сомнения, что, стараясь передать Мильтона слово в слово, Шатобриян однако не
мог соблюсти в своем преложении верности смысла и выражения. Подстрочный перевод
никогда не может быть верен. Каждый язык имеет свои обороты, свои условленные
риторические фигуры, свои усвоенные выражения, которые не могут быть переведены
на другой язык соответствующими словами. Возьмем первые фразы: Comment vous
portez-vous; How do you do. Попробуйте перевести их слово в слово на русский
язык. (20)
Если уже русский язык, столь гибкий и мощный в своих оборотах и средствах,
столь переимчивый и общежительный в своих отношениях к чужим языкам, не способен
к переводу подстрочному, к преложению слово в слово, то каким образом язык
французский, столь осторожный в своих привычках, столь пристрастный к своим
преданиям, столь неприязненный к языкам, даже ему единоплеменным, выдержит
таковой опыт, особенно в борьбе с языком Мильтона, сего поэта, все вместе и
изысканного и простодушного, темного, запутанного, выразительного, своенравного,
и смелого даже до бессмыслия?
-----
Перевод Потерянного Рая есть торговая спекуляция. Первый из современных
французских писателей, учитель всего пишущего поколения, бывший некогда первым
министром, несколько раз посланником, Шатобриян на старости лет перевел Мильтона
для куска хлеба. Каково бы ни было исполнение труда им предпринятого, но самый
сей труд и цель оного делают честь знаменитому старцу. Тот, кто, поторговавшись
немного с самим собою, мог спокойно пользоваться щедротами нового правительства,
властию, почестями и богатством, предпочел им честную бедность. Уклонившись от
палаты перов, где долго раздавался красноречивый его голос, Шатобриян приходит в
книжную лавку с продажной рукописью, но с неподкупной совестию. После этого что
скажет критика? станет ли она строгостию оценки смущать благородного труженика и
подобно скупому покупщику хулить его товар? Но Шатобриян не имеет нужды в
снисхождении: к своему переводу присовокупил он два тома столь же блестящие, как
и все прежние его произведения, и критика может оказаться строгою к их
недостаткам столько, сколько ей будет угодно: несомненные красоты, страницы,
достойные лучших времен великого писателя, спасут его книгу от пренебрежения
читателей, несмотря на все ее недостатки.
Английские критики строго осудили Опыт об английской литературе. Они нашли
его слишком поверхностным, слишком недостаточным; поверив заглавию, они от
Шатобрияна требовали ученой критики и совершенного знания предметов, близко
знакомых им самим; но совсем не того должно было искать в сем блестящем
обозрении. В ученой критике Шатобриян не тверд, робок, и сам не свой; он говорит
о писателях, которых не читал; судит о них вскольз и по наслышке, и кое-как
отделывается от скучной должности библиографа; но поминутно из-под пера его
вылетают вдохновенные страницы; он поминутно забывает критические изыскания, и
на свободе развивает свои мысли о великих исторических эпохах, которые сближает
с теми, коим сам он был свидетель. Много искренности, много сердечного
красноречия, много простодушия (иногда детского, но всегда привлекательного) в
сих отрывках, чуждых истории английской литературы, но которые и составляют
истинное достоинство Опыта.
Книга Шатобрияна начинается быстрым и широким изображением середних веков,
служащим введением в Историю английской литературы.
"ОТРЫВКИ ПЕРЕВОДА ИЗ "ОПЫТА ОБ АНГЛИЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ" ШАТОБРИАНА."
"Порядок общественный, вне порядка политического, составлен из религии,
умственной деятельности, и промышленности материяльной. Во всяком народе, во
время величайших бедствий и важнейших событий, священник молится, стихотворец
поет, ученый мыслит, живописец, ваятель, зодчий творят и зиждут, ремесленник
работает. Смотря только на них, вы видите мир настоящий, истинный, неподвижный,
основание человечества, однако повидимому чуждый обществу политическому. Но
священник в своей молитве; поэт, художник, ученый в своих творениях; ремесленник
в своем труде - открывают от времени до времени, в какую эпоху они живут, в них
отзываются удары событий, от которых сильнее и обильнее текли их жалобы, их пот
и дары вдохновения......"
"Средние века представляют картину странную и которая кажется произведением
мощного, но расстроенного воображения. В древности, каждый народ исходит, так
сказать, из собственного своего источника, некий первобытный дух проникает во
все и во всем отзывается, нравы и гражданские установления делаются однородными.
Общество в средних веках было составлено из обломков тысячи других обществ.
Римская цивилизация и паганизм в нем оставили свои следы; християнская религия
несла ему свое учение и торжества; франки, готфы, бургундцы, англо-саксы,
датчане, норманцы сохраняли обычаи и нравы свойственные их племенам. Все роды
собственности и законов были перемешаны между собою..... все формы свободы и
рабства сталкивались между собою: монархическая свобода короля,
аристократическая свобода благороднорожденного, личная свобода священника, общая
свобода волостей, исключительная свобода городов, судилищ, сословий ремесленных
и купечества, представительная свобода народа, рабство римское, повинность
варварских племен, крепость приземельная. Отселе явления несообразные ни с чем,
обычаи один другому противуречащие и связанные только узами религии. Кажется
будто народы разные, неимеющие между собою никакого сношения, согласились жить
под единою властию, около единого алтаря."
"1836"
""ПЕСНЬ О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ"."
"I."
Песнь о полку Игореве найдена была в библиотеке графа А. Ив. М."усина"-
Пушкина и издана в 1800 году. Рукопись сгорела в 1812 году. Знатоки, видевшие
ее, сказывают, что почерк ее был полу-устав XV века. Первые издатели приложили к
ней перевод, вообще удовлетворительный, хотя некоторые места остались темны или
вовсе невразумительны. Многие после того силились их объяснить. Но хотя в
изысканиях такого рода последние бывают первыми (ибо ошибки и открытия
предшественников открывают и очищают дорогу последователям), первый перевод, в
котором участвовали люди истинно ученые, все еще остается лучшим: прочие
толкователи наперерыв затмевали неясные выражения своевольными поправками и
догадками, ни на чем не основанными. Объяснениями важнейшими обязаны мы
Карамзину, который в своей Истории мимоходом разрешил некоторые загадочные
места.
Некоторые писатели усумнились в подлинности древнего памятника нашей поэзии
и возбудили жаркие возражения. Счастливая подделка может ввести в заблуждение
людей незнающих, но не может укрыться от взоров истинного знатока. Вальполь не
вдался в обман, когда Чаттертон прислал ему стихотворения старого монаха
"Rowley". Джонсон тотчас уличил Макферсона. Но ни Карамзин, ни Ерм."олаев", ни
А. X. Востоков, ни Ходаковский никогда не усумнились в подлинности Песни о полку
Иг."ореве". Великий скептик Шлецер, не видав Песни о полку Игореве, сомневался в
ее подлинности, но, прочитав, объявил решительно, что он полагает ее подлинно
древним произведением и не почел даже за нужное приводить тому доказательства;
так очевидна казалась ему истина!
Других доказательств нет, как слова самого песнотворца. Подлинность же
самой песни доказывается духом древности, под которого невозможно подделаться.
Кто из наших писателей в 18 веке мог иметь на то довольно таланта? Карамзин? но
Карамзин не поэт. Держ."авин"? но Державин не знал и русского языка, не только
языка Песни о плку Игореве. Прочие не имели все вместе столько поэзии, сколь
находится оной в плаче Яр"ославны", в описании битвы и бегства. Кому пришло бы в
голову взять в предмет песни тем"ный" поход неизвестного князя? Кто с таким
искусством мог затмить некоторые места из своей песни словами, открытыми
впоследствии в старых летописях или отысканными в других сл."авянских" наречиях,
где еще сохранились они во всей свежести употребления? Это предполагало бы
знание всех наречий славянских. Положим, он ими бы и обладал, неужто таковая
смесь естественна? Гомер, - если и существовал, искажен рапсодами.
Ломоносов жил не в XII ст."олетии". Л."омоносова" оды писаны на русском
языке с примесью некоторых выражений, взятых им из Библии, которая лежала пред
ним. Но в Ломоносове вы не найдете ни польских, ни сербских, ни иллирий"ских",
ни болг."арских", ни богем."ских", ни молд."авских" и других наречий
слав."янских".
&_0015_347_160_0
¦ 1. Все занимавшиеся толкованием Слова о полку Игореве перевели: Не
прилично ли будет нам, не лучше ли нам, не пристойно ли бы нам, не славно ли,
други, братья, братцы, было воспеть древним складом, старым слогом, древним
языком трудную, печальную песнь о полку Игореве, Игоря Святославича? Но в
древнем славянском языке частица ли не всегда дает смысл вопросительный подобно
латинскому ne; иногда ли значит только, иногда - бы, иногда - же; доныне в
сербском языке сохраняет она сии знаменования. В русском частица ли есть или
союз разделительной или вопросительный, если управляет ею отрицательное не; в
песнях не имеет она иногда никакого смысла и вставляется для меры так же, как и
частицы и, что, а, как уж, уж как (замечание Тредьяковского). (21)
В другом месте Слова о плку ли поставлено также, но все переводчики
перевели не вопросом, а утвердительно. То же надлежало бы сделать и здесь.
Во-первых, рассмотрим смысл речи: по мнению переводчиков, поэт говорит: Не
воспеть ли нам об Игоре по-старому? Начнем же песнь по былинам сего времени (то
есть по-новому) - а не по замышлению Боянову (т. е. не по-старому). Явное
противуречие! (22) - Если же признаем, что частица ли смысла вопросительного не
дает, то выдет: Не прилично, братья, начать старым слогом печальную песнь об
Игоре Святославиче; начаться же песни по былинам сего времени, а не по вымыслам
Бояна. Стихотворцы никогда не любили упрека в подражании, и неизвестный творец
Слова о плку Игореве не преминул объявить в начале своей поэмы, что он будет
петь по-своему, по-новому, а не тащиться по следам старого Бояна. Глагол бяшетъ
подтверждает замечание мое: он употреблен в прошедшем времени (с неправильностию
в склонении, коему примеры встречаются в летописях) и предполагает усл."овную"
частицу - Неприлично было бы. Вопрос же требовал бы настоящего или будущего.
____
&_0016_371_060_0
¦ 2. Не решу, упрекает ли здесь Бояна или хвалит, но, во всяком случае,
поэт приводит сие место в пример того, каким образом слогали песни в старину.
Здесь полагаю описку, или даже поправку, впрочем незначительную: растекашется
мыслию по древу - тут пропущено слово славiем, которое довершает уподобление:
ниже сие выражение употреблено. (23)
____
&_0017_368_022_0
¦ 3. Ни один из толкователей не перевел сего места удовлетворительно. Дело здесь
идет о Бояне; все это продолжение прежней мысли: Поминая предания о прежних
бранях (усобица значит ополчение, брань, а не между-усобие, как перевели
некоторые. Между-усобие есть уже слово составленное), напускал он и проч.
&_0018_346_033_0
т. е. 10 соколов, напущенные на стадо лебедей, значили 10 пальцев, возлагаемых
на струны. Поэт изъясняет иносказательный язык Соловья старого времени, и
изъяснение столь же великолепно, как и блестящая аллегория, приведенная им в
пример. А. С. Шишков сравнивает сие место с началом поэмы Смерть Авеля. (24)
Толкование Ал."ександра" С."еменовича" любопытно (том 7, стран. 43). "Итак,
надлежит паче думать, "что в древние времена соколиная охота служила не к одному
увеселению, но також и к некоторому прославлению героев, или к решению спора,
кому из них отдать преимущество. Может быть, отличившиеся в сражениях
военачальники или князья, состязавшиеся в славе, выезжали на поле, каждый с
соколом своим, и пускали их на стадо лебединое с тем, что чей сокол удалее и
скорее долетит, тому прежде и приносить общее поздравление в одержании
преимущества над прочими"".
Г-н Пожарский с сим мнением не согласуется: ему кажется неприличным для
русских князей доказывать первенство свое, кровию приобретенное, полетом
соколов. Он полагает, что не князья, а стихотворцы пускали соколов, а причина
такого древнего обряда, думает он, была скромность стихотворцев, не хотевших
выставлять себя перед товарищами. А. С. Шишков, в свою очередь, видит в мнении
Я. Пожарского крайнюю неосновательность и несчастное самолюбие (том 11-й,
страница 388). К крайнему нашему сожалению, г. П."ожарский" не возразил.
----
&_0019_349_080_0
(Изтянул - вытянул, натянул, изведал, испробовал. Пожарск."ий": опоясал, 1-ые
толк."ователи": напрягши ум крепостию своею). Изтянул, как лук, изострил, как
меч, - метафоры, заимствованные из одного источника.
&_0020_352_135_0
"А всядемъ, братiе, на свои борзыя комони, да позримъ синяго Дону".
Суеверие, полагавшее затмение солнечное бедственным знаменованием, было некогда
общим.
"Спала Князю умъ похоти и жалость ему знаменiе заступи искусити Дону
великаго". - Слова запутаны. 1-ые издатели перевели: Пришло князю на мысль
пренебречь (худое) предвещание и изведать (счастия на) Дону великом. Печаль ему
заступить имеет несколько значений: омрачить, помешать, удержать. Пришлось
князю, мысль похоти и горесть знамение ему удержало. Спали князю в ум желание и
печаль. Ему знамение мешало (запрещало) искусити Дону великого. "Хощу бо (так
хочу же, сказал), рече копiе преломити конецъ поля Половецкаго, а любо испити
шеломомъ Дону".
&_0021_371_075_0
(если не ошибаюсь, ирония пробивается сквозь пышную хвалу), рища въ тропу Трояню
чресъ поля на горы". ("Четыре раза "упоминается в сей песни о Трояне, т. е.
тропа Трояня, вечи Трояни, земля Трояня и седьмый век Троянов, но кто сей
Троян, догадаться ни по чему не возможно"", говорят первые издатели). 5 стр.,
изд. Шишк"ова". Прочие толкователи не последовали скромному примеру: они не
хотели оставить без решения то, чего не понимали.
Чрез всю Бессарабию проходит ряд курганов, памятник римских укреплений,
известный под названием Троянова вала. Вот куда обратились толкователи и
утвердили, что неизвестный Троян, о коем 4 раза упоминает Слово о полку
И."гореве", есть никто иной, как римск."ий" император. Но и тропа Троянова может
ли быть принята за Троянов вал, когда несколько ниже определяется (стр. 14, изд.
Ши"шкова")
&_0022_262_041_0
Где же тут Бессарабия? "Следы Трояна "в Дакии, видимые по сие время, должны были
быть известны потомкам дунайских славян."" (Вельтман). Почему же?
&_0023_349_022_0
Поэт повторяет опять выражения Бояновы - и, обращаясь к Бояну, вопрошает: "или
не так ли петь было, вещий Бояне, Велесов внуче?"
&_0024_368_062_0
Теперь поэт говорит сам от себя не по вымыслу Бояню, по былинам сего времени.
Должно признаться, что это живое и быстрое описание стоит иносказаний соловья
старого времени.
&_0025_376_056_0
(готовы - значит здесь известны, значение сие сохранилось в иллирийском
сл."авянском" наречии: ниже мы увидим, что половцы бегут н
...Поділитися у соцмережах
