Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...лишком сильно
врезанные в наше воображение. Но вскоре поэт снова одушевляется.
Улегся ветер; вод стекло
Ясней небес лазурных блещет;
Повисший парус наш, как лебедя крыло,
Свинцом охотника пронзенное, трепещет.
Но что за гул?.. как гром глухой,
Над тихим морем он раздался: -
То грохот пушки заревой,
Из русской Варны он примчался!
О радость! завтра мы узрим
Страну поклонников пророка;
Под небом вечно-голубым
Упьемся воздухом твоим,
Земля роскошного Востока!
И в темных миртовых садах,
Фонтанов мраморных при медленном журчаньи,
При соблазнительных луны твоей лучах,
В твоем, о юная невольница, лобзаньи
Цветов родной твоей страны,
Живых восточных роз отведаем дыханье
И жар, и свежесть их весны!..
Элегия "Гебеджинские Развалины", по мнению нашему, лучшая изо всех. В ней
обнаруживается необыкновенное искусство в описаниях, яркость в выражениях и сила
в мыслях. Пользуясь нам данным позволением, выписываем большую часть этой
элегии.
Столбов, поникнувших седыми головами,
Столбов у Тленности угрюмой на часах,
Стоящих пасмурно над падшими столбами -
Повсюду сумрачный дедал в моих очах!
Дружины мертвецов гранитных!
Не вы ли стражи тех столбов,
На коих чудеса веков,
Искусств и знаний первобытных
Рукою Сифовых начертаны сынов?..
Как знать, и здесь былой порою,
Творенья, может быть, весною,
Род человеческий без умолку жужжал -
В те времена, как наших башен
Главою отрок достигал,
И мамонта, могуч и страшен,
На битву равную охотник вызывал!
Быть может, некогда, и в этом запустеньи
Гигантской роскоши лилось обвороженье:
Вздымались портики близь кедровых палат,
Кругом висячие сады благоухали,
Теснились медные чудовища у врат,
И мрамор золотом расписанных аркад
Слоны гранитные хребтами подпирали!
И здесь огромных башен лес,
До вековых переворотов,
Пронзал, быть может, свод небес,
И пена горных струй, средь пальмовых древес,
Из пасти бронзовых сверкала бегемотов! -
И здесь на жертвенную кровь,
Быть может, мирными венчанные цветами,
Колоссы яшмовых богов
Глядели весело алмазными очами...
Так, так! подлунного величия звездой
И сей Ничтожества был озарен объедок, -
Парил умов надменных рой,
Цвела любовь... и напоследок -
Повсюду смерть, повсюду прах
В печальных странника очах!
Лишь ты, Армида красотою,
Над сей могилой вековою,
Природа-мать, лишь ты одна
Души магической полна!
Какою роскошью чудесной
Сей град развалин неизвестный
Повсюду богатит она! -
Взгляните: этот столб, Гигант окаменелый,
Как в поле колос переспелый,
К земле он древнею склонился головой;
Но с ним, недвинутый годами,
Сосед, увенчанный цветами,
Гирляндой связан молодой;
Но с головы его маститой
Кудрей зеленых вьется рой,
И плащ из листьев шелковитый
Колышет ветр на нем лесной!
Вот столб другой: на дерн кудрявый,
Как труп он рухнулся безглавый;
Но по зияющим развалины рубцам
Играет свежий плющ и вьется мирт душистый,
И великана корень мшистый
Корзиной вешним стал цветам! -
И вместо рухнувшей громады
Уж юный тополь нежит взгляды,
И тихо все... лишь соловей,
Как сердце, полное - то безнадежной муки,
То чудной радости - с густых его ветвей
Свои льет пламенные звуки...
Лишь посреди седых столбов,
Хаоса диких трав, обломков и цветов,
Вечерним золотом облитых -
Семейство ящериц от странника бежит,
И в камнях, зелени узорами обвитых,
Кустами дальними шумит!..
Иероглифы вековые,
Былого мира мавзолей!
Меж вами и душой моей,
Скажите, что за симпатия? -
Нет! вы не мертвая Ничтожества строка:
Ваш прах - урок судьбы тщеславию потомков;
Живей ли гордый лавр сих дребезгов цветка?..
О дайте ж, дайте для венка
Мне листьев с мертвых сих обломков!
Остатки Древности святой,
Когда безмолвно я над вами
Парю крылатою мечтой -
Века сменяются веками,
Как волны моря предо мной!
И с великанами былыми
Тогда я будто как с родными,
И неземного бытия
Призыв блаженный слышу я!..
Но день погас, а я душою
К сим камням будто пригвожден.
И вот уж яхонтовой мглою
Оделся вечный небосклон.
По морю синего эфира,
Как челн мистического мира
Царица ночи поплыла,
И на чудесные громады
Свои опаловые взгляды,
Сквозь тень лесную, навела.
Рубины звезд над нею блещут,
И меж столбов седых трепещут;
И будто движа их, встают
Из-под земли былого дети,
И мертвый град свой узнают,
Паря во мгле тысячелетий...
Зверей и птиц ночных приют,
Давноминувшего зерцало,
Ничтожных дребезгов твоих
Для градов наших бы достало!
К обломкам гордых зданий сих,
О Альнаскары! приступите,
Свои им грезы расскажите,
Откройте им: богов земных
О чем тщеславие хлопочет?
Чего докучливый от них
Народов муравейник хочет?..
Ты прав, божественный певец:
Века веков лишь повторенье!
Сперва - свободы обольщенье,
Гремушки славы наконец;
За славой - роскоши потоки,
Богатства с золотым ярмом,
Потом - изящные пороки,
Глухое варварство потом!..
Это прекрасно! Энергия последних стихов удивительна!
Остальные элегии (между коими шестая весьма замечательна) заключают в себе
недостатки и красоты, уже нами указанные; силу выражения, переходящую часто в
надутость, яркость описания, затемненную иногда неточностию. - Вообще главные
достоинства "Фракийских Элегий": блеск и энергия; главные недостатки:
напыщенность и однообразие.
К "Фракийским Элегиям" присовокуплены разные мелкие стихотворения, имеющие
неоспоримое достоинство: везде гармония, везде мысли, изредка истина чувств.
Если бы г. Тепляков ничего другого не написал, кроме элегии Одиночество и
станса Любовь и Ненависть, то и тут занял бы он почетное место между нашими
поэтами. Заключим разбор, выписав стихотворение, которым заключается и книга г.
Теплякова.
Одиночество.
I.
В лесу осенний ветр и стонет, и дрожит;
По морю темному ревучий вал кочует;
Уныло крупный дождь в окно мое стучит; -
Раздумье тяжкое мечты мои волнует.
II.
Мне грустно! догорел камин трескучий мой;
Последний красный блеск над угольями вьется;
Мне грустно! тусклый день уж гаснет надо мной;
Уж с неба темного туманный вечер льется.
III.
Как сладко он для двух супругов пролетит,
В кругу, где бабушка внучат своих ласкает;
У кресел дедовских красавица сидит -
И былям старины, работая, внимает!
IV.
Мечта докучная! зачем перед тобой
Супругов долгие лобзанья пламенеют?
Что в том, как их сердца, под ризою ночной,
Средь ненасытных ласк, в палящей неге млеют!
V.
Меж тем как он кипит, мой одинокий ум!
Как сердце сирое, облившись кровью, рвется,
Когда душа моя, средь вихря горьких дум,
Над их мучительно-завидной долей вьется!
VI.
Но если для меня безвестный уголок
Не создан, темными дубами осененный,
Подруга милая и яркий камелек,
В часы осенних бурь друзьями окруженный, -
VII.
О жар святых молитв, зажгись в душе моей!
Луч веры пламенной, блесни в ее пустыне;
Пролейся в грудь мою, целительный елей:
Пусть сны вчерашние не мучат сердца ныне!
VIII.
Пусть, упоенная надеждой неземной,
С душой всемирною моя соединится;
Пускай сей мрачный дол исчезнет предо мной;
Осенний в окна ветр, бушуя, не стучится.
IX.
О, пусть превыше звезд мой вознесется дух,
Туда, где взор творца их сонмы зажигает!
В мирах надсолнечных пускай мой жадный слух
Органам ангелов, восторженный, внимает...
X.
Пусть я увижу их, в безмолвии святом,
Пред троном вечного, коленопреклоненных;
Прочту символы тайн, пылающих на нем,
И юным первенцам творенья откровенных...
XI.
Пусть Соломоновой премудрости звезда
Блеснет душе моей в безоблачном эфире;
Поправ земную грусть, быть может, я тогда
Не буду тосковать о друге в здешнем мире!..
"1826"
ПРИМЕЧАНИЕ О ПАМЯТНИКЕ КНЯЗЮ ПОЖАРСКОМУ И ГР."АЖДАНИНУ" МИНИНУ
Надпись Гражданину Минину, конечно, не удовлетворительна: он для нас или
мещанин Косма Минин по прозванию Сухорукой, или думный дворянин Косма Минич
Сухорукой, или, наконец, Кузьма Минин, выборный человек от всего Московского
Государства, как назван он в грамоте о избрании Миха"и"ла Федоровича Романова.
Все это не худо было бы знать, так же как имя и отчество князя Пожарского. К
стати: недавно в одной исторической статье сказано было, что Минину дали
дворянство и боярство, но что спесивые вельможи не допустили его в думу и
принудили в 1617 году удалиться в Нижний Новгород - сколько несообразностей!
Минин никогда не бывал боярином; он в думе заседал, как думный дворянин; в 1616
их было всего два: он и Гаврило Пушкин. Они получали по 300 р. окладу. О годе
его смерти нет нигде никакого известия; полагают, что Минин умер в Нижнем
Новегороде, потому что он там похоронен, и что в последний раз упомянуто о нем в
списке дворцовым чинам в 1616.
Издатель.
"1836"
ПУТЕШЕСТВИЕ В. Л. П. Путешествие "N. N. в Париж и Лондон, писанное за три дни до
путешествия. В трех частях. Москва, в типографии Платона Бекетова, 1808".
Картинка представляет "В. Л. Пушкина и Тальма".
Эта книжка никогда не была в продаже. Несколько экземпляров розданы были
приятелям автора, от которого имел я счастие получить и свой (чуть ли не
последний). Я храню его как памятник благосклонности, для меня драгоценной...
Пут."ешествие" есть веселая, незлобная шутка над одним из приятелей
автора; покойный В. Л. П."ушкин" отправлялся в Париж и его младенческий восторг
подал повод к сочинению маленькой поэмы, в которой с удивительной точностью
изображен весь В."асилий" Л."ьвович". Это образец игривой легкости и шутки живой
и [незлоб"ной"].
Для тех, которые любят Катулла, Гресета и Вольтера, - для тех, которые
любят поэзию не только в ее лирических порывах или в унылом вдохновении элегии,
не только в обширных созданиях драмы и эпопеи, но и [в] игривости шутки, и в
забавах ума, вдохновенных ясной веселостию - искренность драгоценна в поэте. Нам
приятно видеть поэта во всех состояниях, изменениях его живой и творческой души:
и в печали, и в радости, и в парениях восторга, и в отдохновении чувств - и в
Ювенальном негодовании, и в маленькой досаде на скучного соседа... Благоговею
пред созданием Фауста, но люблю и эпиграммы etc.
Виноват: я бы отдал все, что было писано у нас в подражание л."орду"
Бай"рону", за следующие не-задумчивые и не-восторженные стихи, в которых поэт
заставляет героя своего восклицать друзьям:
"Друзья! Сестрицы! я в Париже!
Я начал жить, а не дышать!" etc.
Есть люди, которые не признают иной поэзии, кроме страстной или выспренней;
есть люди, которые находят и Горация прозаическим (спокойным, умным,
рассудительным? так ли?). Пусть так. Но жаль было бы, если б не существовали
прелестные оды, которым подражал и наш Державин.
"1836"
ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ.
Георгий Кониский, о котором напечатана статья в первом нумере
"Современника", начинает свои пастырские поучения следующими замечательными
словами:
"Первое слово к вам, благоч."естивые" слуш."атели", Христовы люди, рассудил
я сказать о себе самом... Должность моя, как вы сами видите, есть учительская: а
учители добрые и нелукавые себе первое учат, нежели других, своему уху, яко
ближайшему наперед проповедуют, нежели чужим".
Приемля журнальный жезл, собираясь проповедовать истинную критику, весьма
достохвально поступили бы вы, м. г., если б перед стадом своих подписчиков
изложили предварительно свои мысли о должности критика и журналиста, и принесли
искреннее покаяние в слабостях, нераздельных с природою человека вообще и
журналиста в особенности. По крайней мере, вы можете подать благой пример
собратий вашей, поместив в своем журнале несколько искренних замечаний, которые
пришли мне в голову по прочтении первого нумера "Современника".
Статья "О движении журнальной литературы", по справедливости, обратила на
себя общее внимание. Вы в ней изложили остроумно, резко и прямодушно весьма
много справедливых замечаний. Но признаюсь, она не соответствует тому, чего
ожидали мы от направления, которое дано будет вами вашей критике. Прочитав со
вниманием эту немного сбивчивую статью, всего яснее увидел я большое ожесточение
противу г. Сенковского. По мнению вашему, вся наша словесность обращается около
"Библиотеки для Чтения". Все другие повременные издания рассмотрены только в
отношении к ней. "Северная Пчела и "Сын отечества" представлены каким-то сильным
аррьергардом, подкрепляющим "Библиотеку". ёМосковский "Наблюдатель", по вашим
словам, образовался только с тем намерением, чтоб воевать противу "Библиотеки".
Он даже получил строгий выговор за то, что нападения его ограничились только
двумя статейками; должно было, говорите вы, или не начинать вовсе, или, если
начать, то уже не отставать. "Литтературные Прибавления", "Телескоп" и "Молва"
похвалены вами за их оппозиционное отношение к "Библиотеке". Признаюсь, это
изумило тех, которые с нетерпением ожидали появления вашего журнала. Неужто,
говорили они, цель "Современника" - следовать по пятам за "Библиотекою", нападая
на нее в расплох и вооруженной рукою отбивая от нее подписчиков? Надеюсь, что
опасения сии лживы, и что "Современник" изберет для себя круг действия более
обширный и благородный...
Обвинения ваши касательно г. Сенковского ограничиваются следующими
пунктами:
1. Г. Сенковский исключительно завладел отделением критики в журнале,
издаваемом от имени книгопродавца Смирдина.
2. Г. Сенковский переправляет статьи, ему доставляемые для помещения в
"Библиотеке".
3. Г. Сенковский в своих критических суждениях не всегда соблюдает тон
важности и беспристрастия.
4. Г. Сенковский не употребляет местоимений сей и оный.
5. Г. Сенковский имеет около пяти тысяч подписчиков.
Первые два обвинительные пункта относятся к домашним, так сказать,
распоряжениям книгопродавца Смирдина, и до публики не касаются. Что же до
важного тона критики, то не понимаю, как можно говорить не в шутку о некоторых
произведениях отечественной литтературы. Публика требует отчета обо всем
выходящем. Неужто журналисту надлежит наблюдать один и тот же тон в отношении ко
всем книгам, им разбираемым? Разница - критиковать "Историю Государства
Российского" и романы г. г.*** и пр. Критик, стараясь быть всегда равно учтивым
и важным, без сомнения, погрешает противу приличия. В обществе вы локтем
задеваете соседа, вы извиняетесь: очень хорошо; но гуляя под качелями, вы
толкнули лавочника, и не скажете же ему: mille pardons. Вы скажете: зачем
ходить толкаться под качели? зачем упоминать о книгах, которые не стоят никакого
внимания? Но если публика того требует непременно, зачем ей не угодить? Celа
vous cоыte si peu, et leur fait tant de plaisir! - Да позвольте узнать: что
значит и ваш разбор альманаха Мое Новоселье, который так счастливо сравнили вы
с тощим котом, мяукающим на кровле опустелого дома? Сравнение очень забавно, но
в нем не вижу я ничего важного. Врачю! исцелися сам! Признаюсь, некоторые из
веселых разборов, попадающихся в "Библиотеке для Чтения", тешат меня несказанно,
и мне было бы очень жаль, если бы критик предпочел хранить величественное
молчание.
Шутки г. Сенковского на счет невинных местоимений сей, сия, сие, оный,
оная, оное - не что иное как шутки. Вольно же было публике и даже некоторым
писателям принять их за чистую монету. Может ли письменный язык быть совершенно
подобным разговорному? Нет, так же, как разговорный язык никогда не может быть
совершенно подобным письменному. Не одни местоимения сей и оный, (13) но и
причастия вообще и множество слов необходимых обыкновенно избегаются в
разговоре. Мы не говорим: карета скачущая по мосту, слуга метущий комнату; мы
говорим: которая скачет, который метет и пр., - заменяя выразительную краткость
причастия вялым оборотом. Из того еще не следует, что в русском языке причастие
должно быть уничтожено. Чем богаче язык выражениями и оборотами, тем лучше для
искусного писателя. Письменный язык оживляется поминутно выражениями,
рождающимися в разговоре, но не должен отрекаться от приобретенного им в течение
веков. Писать единственно языком разговорным - значит не знать языка. - Но вы
несправедливо сравнили гонение на сей и оный со введением i и v в орфографию
русских слов, и напрасно потревожили прах Тредьяковского, который никогда ни с
кем не заводил споров об этих буквах. Ученый профессор, желавший преобразить
нашу орфографию, действовал сам от себя, без предварительного примера. Замечу
мимоходом, что орфография г. Каченовского не есть затруднительная новость, но
давно существует в наших священных книгах. Всякий литтератор, получивший
классическое образование, обязан знать ее правила, даже и не следуя оным.
Что же касается до последнего пункта, т. е. до 5000 подписчиков, то
позвольте мне изъявить искреннее желание, чтоб на следующий год могли вы
заслужить точно такое ж обвинение.
Признайтесь, что нападения ваши на г. Сенковского невесьма основательны.
Многие из его статей, пропущенных вами без внимания, достойны были занять место
в лучших из европейских журналов. В показаниях его касательно Востока мы должны
верить ему как люди непосвященные. Он издает "Библиотеку" с удивительной
сметливостию, с акуратностию, к которой не приучили нас гг. русские журналисты.
Мы, смиренные провинциалы, благодарны ему - и за разнообразие статей, и за
полноту книжек, и за свежие новости европейские, и даже за отчет об
литтературной всячине. Жалеем, что многие литтераторы, уважаемые и любимые нами,
отказались от соучастия в журнале г. Смирдина, и надеемся, что "Современник"
пополнит нам сей недостаток; но желаем, чтоб оба журнала друг другу не старались
вредить, а действовали каждый сам по себе для пользы общей и для удовольствия
жадно читающей публики.
Обращаясь к "Северной Пчеле", вы упрекаете ее в том, что она без разбора
помещала все в нее бросаемые известия, объявления и тому подобное. Но как же ей
и делать иначе? "Северная Пчела" газета, а доход газеты составляют именно
объявления, известия и проч., без разбора печатаемые. Английские газеты,
считающие у себя до 15000 подписчиков, окупают издержки издания только
печатанием объявлений. Не за объявления должно было укорять "Северную Пчелу", но
за помещения скучных статей с подписью: Ф. Б., которые (несмотря на ваше
пренебрежение ко вкусу бедных провинциалов) давно оценены у нас по достоинству.
Будьте уверены, что мы с крайней досадою видим, что г. г. журналисты думают нас
занять нравоучительными статейками, исполненными самых детских мыслей и пошлых
шуточек, которые достались "Северной Пчеле" вероятно по наследству от
"Трудолюбивой Пчелы".
То, что вы говорите о "Прибавлениях к Инвалиду", вообще справедливо.
Издатель оставил на полемическом поприще следы неизгладимые, и до сих пор
подвизается на оном с неоспоримым успехом. Мы помним "Хамелеонистику", ряд
статеек в своем роде классических. Но позвольте вам заметить, что вы хвалите г.
Воейкова именно за то самое, за что негодуете на г. Сенковского: за шутливые
разборы того, что не стоит быть разобрано не в шутку.
Жалею, что вы, говоря о "Телескопе", не упомянули о г. Белинском. Он
обличает талант, подающий большую надежду. Если бы с независимостию мнений и с
остроумием своим соединял он более учености, более начитанности, более уважения
к преданию, более осмотрительности, - словом, более зрелости, то мы бы имели в
нем критика весьма замечательного.
Говоря о равнодушии журналистов к важным литтературным событиям, вы
указываете на смерть Вальтер-Скотта. Но смерть Вальтер-Скотта не есть событие
литтературное; о Вальтер-Скотте же и его романах впопад и невпопад было у нас
говорено довольно.
Вы говорите, что в последнее время заметно было в публике равнодушие к
поэзии и охота к романам, повестям и тому подобному. Но поэзия не всегда ли есть
наслаждение малого числа избранных, между тем как повести и романы читаются
всеми и везде? И где подметили вы это равнодушие? Скорее можно укорить наших
поэтов в бездействии, нежели публику в охлаждении. Державин вышел в свет третьим
изданием; слышно, готовится четвертое. На заглавном листе басень Крылова
(изданных в прошлом году) выставлено: тридцатая тысяча. Новые поэты, Кукольник
и Бенедиктов, приняты были с восторгом. Кольцов обратил на себя общее
благосклонное внимание... Где же тут равнодушие публики к поэзии?
Вы укоряете наших журналистов за то, что они не сказали нам: что такое был
В. Скотт? Что такое нынешняя французская литтература? Что такое наша публика?
Что такое наши писатели?
В самом деле, вопросы весьма любопытные! Мы надеемся, что вы их разрешите
впоследствии и что избегнете в вашей критике недостатков, так строго и так
справедливо вами осужденных в статье, которую в праве мы назвать программою
вашего журнала. (14)
А. Б.
Тверь
23 апреля 1836.
ОБ ОБЯЗАННОСТЯХ ЧЕЛОВЕКА. СОЧИНЕНИЕ СИЛЬВИО ПЕЛЛИКО.
На днях выдет из печати новый перевод книги: Dei doveri degli uomini,
сочинения славного Сильвио Пеллико.
Есть книга, коей каждое слово истолковано, объяснено, проповедано во всех
концах земли, применено ко всевозможным обстоятельствам жизни и происшествиям
мира; из коей нельзя повторить ни единого выражения, которого не знали бы все
наизуст, которое не было бы уже пословицею народов; она не заключает уже для
нас ничего неизвестного; но книга сия называется Евангелием, - и такова ее
вечно-новая прелесть, что если мы, пресыщенные миром или удрученные унынием,
случайно откроем ее, то уже не в силах противиться ее сладостному увлечению, и
погружаемся духом в ее божественное красноречие.
И не всуе, собираясь сказать несколько слов о книге кроткого страдальца,
дерзнули мы упомянуть о божественном Евангелии: мало было избранных (даже между
первоначальными пастырями церкви), которые бы в своих творениях приближились
кротостию духа, сладостию красноречия и младенческою простотою сердца к
проповеди небесного учителя.
В позднейшие времена неизвестный творец книги "О подражании Иисусу Христу",
Фенелон и Сильвио Пеллико в высшей степени принадлежат к сим избранным, которых
ангел господний приветствовал именем человеков благоволения.
Сильвио Пеллико десять лет провел в разных темницах, и, получа свободу,
издал свои записки. Изумление было всеобщее: ждали жалоб, напитанных горечью, -
прочли умилительные размышления, исполненные ясного спокойствия, любви и
доброжелательства.
Признаемся в нашем суетном зломыслии. Читая сии записки, где ни разу не
вырывается из-под пера несчастного узника выражения нетерпения, упрека или
ненависти, мы невольно предполагали скрытое намерение в этой ненарушимой
благосклонности ко всем и ко всему; эта умеренность казалась нам искусством. И,
восхищаясь писателем, мы укоряли человека в неискренности. Книга: Dei doveri
устыдила нас, и разрешила нам тайну прекрасной души, тайну человека-христианина.
Сказав, какую книгу напомнило нам сочинение Сильвио Пеллико, мы ничего
более не можем и не должны прибавить к похвале нашей.
В одном из наших журналов, в статье писателя с истинным талантом, критика,
заслужившего доверенность просвещенных читателей, с удивлением прочли мы
следующие строки о книге Сильвио Пеллико:
"Если бы книга Обязанностей не вышла в след за книгою Жизни (Мои темницы),
она показалась бы нам общими местами, сухим, произвольно догматическим уроком,
который мы бы прослушали без внимания".
Неужели Сильвио Пеллико имеет нужду в извинении? Неужели его книга, вся
исполненная сердечной теплоты, прелести неизъяснимой, гармонического
красноречия, могла кому бы то ни было, и в каком бы то ни было случае,
показаться сухой и холодно догматической? Неужели, если б она была написана в
тишине Фиваиды или в библиотеке философа, а не в грустном уединении темницы,
недостойна была бы обратить на себя внимания человека, одаренного сердцем?- Не
можем поверить, чтобы в самом деле такова была мысль автора "Истории Поэзии".
Это уж не ново, это было уж сказано - вот одно из самых обыкновенных
обвинений критики. Но все уже было сказано, все понятия выражены и повторены в
течение столетий: что ж из этого следует? Что дух человеческий уже ничего нового
не производит? Нет, не станем на него клеветать: разум неистощим в соображении
понятий, как язык неистощим в соединении слов. Все слова находятся в лексиконе;
но книги, поминутно появляющиеся, не суть повторение лексикона. Мысль отдельно
никогда ничего нового не представляет; мысли же могут быть разнообразны до
бесконечности.
Как лучшее опровержение мнения г-на Шевырева, привожу собственные его
слова: "Прочтите ее (книгу Пеллико) с тою же верою, с какою она писана, и вы
вступите из темного мира сомнений, расстройства, раздора головы с сердцем в
светлый мир порядка и согласия. Задача жизни и счастия вам покажется проста. Вы
как-то соберете себя, рассеянного по мелочам страстей, привычек и прихотей - и в
вашей душе вы ощутите два чувства, которые к сожалению очень редки в эту эпоху:
чувство довольства и чувство надежды".
"1836"
СЛОВАРЬ О СВЯТЫХ, прославленных в российской церкви, и о некоторых сподвижниках
благочестия местно-чтимых. 1836 г. С. П. Б.
В наше время главный недостаток, отзывающийся во всех почти ученых
произведениях, есть отсутствие труда. Редко случается критике указывать на плоды
долгих изучений и терпеливых разысканий. Что же из того происходит? Наши так
называемые ученые принуждены заменять существенные достоинства изворотами более
или менее удачными: порицанием предшественников, новизною взглядов,
приноровлением модных понятий к старым давно известным предметам и пр. Таковые
средства (которые, в некотором смысле можно назвать шарлатанством) не подвигают
науки ни на шаг поселяют жалкий дух сомнения и отрицания в умах незрелых и
слабых, и печалят людей истинно ученых и здравомыслящих.
Словарь о святых не принадлежит к числу опроме
...Поділитися у соцмережах
