Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...о большей части ребят и юношей.
Сребровидная его глава, замкнутые очи, вид спокойствия в лице его зримого,
заставляли взирающих на певца предстоять ему со благоговением. Неискусный хотя
его напев, но нежностию изречения сопровождаемый, проницал в сердца его
слушателей, лучше природе внемлющих, нежели взрощенные во благогласии уши
жителей Москвы и Петербурга внемлют кудрявому напеву Габриелли, Маркези, или
Тоди. Никто из предстоящих не остался без зыбления внутрь глубокого, когда
клинский певец, дошед до разлуки своего ироя, едва прерывающимся ежемгновенно
гласом, изрекал свое повествование. Место, на коем были его очи, исполнилося
исступающих из чувствительной от бед души слез, и потоки оных пролилися по
ланитам воспевающего. О природа, колико ты властительна! Взирая на плачущего
старца, жены возрыдали; со уст юности отлетела сопутница ее улыбка; на лице
отрочества явилась робость, неложный знак болезненного, но неизвестного
чувствования; даже мужественный возраст, к жестокости толико привыкший, вид
восприял важности. О! природа, возопил я паки......
Сколь сладко неязвительное чувствование скорби! Колико сердце оно
обновляет, и оного чувствительность. Я рыдал в след за ямским собранием, и слезы
мои были столь же для меня сладостны, как исторгнутые из сердца Вертером..... О
мой друг, мой друг! почто и ты не зрел сея картины? ты бы прослезился со мною, и
сладость взаимного чувствования была бы гораздо усладительнее.
По окончании песнословия, все предстоящие давали старику, как будто бы
награду за его труд. Он принимал все денежки и полушки, все куски и краюхи
хлеба, довольно равнодушно; но всегда сопровождая благодарность свою поклоном,
крестяся и говоря к подающему: "Дай бог тебе здоровья". Я не хотел отъехать, не
быв сопровождаем молитвою сего конечно приятного небу старца. Желал его
благословения на совершение пути и желания моего. Казалося мне, да и всегда сие
мечтаю, как будто соблагословение чувствительных душ облегчает стезю в шествии,
и отъемлет терние сомнительности. Подошел к нему, я в дрожащую его руку, толико
же дрожащую от боязни, не тщеславия ли ради то делаю, положил ему рубль.
Перекрестясь, не успел он изрещи обыкновенного своего благословения подающему,
отвлечен от того необыкновенностию ощущения лежащего в его горсти. И сие уязвило
мое сердце. Колико приятнее ему, вещал я сам себе, подаваемая ему полушка! Он
чувствует в ней обыкновенное к бедствиям соболезнование человечества, в моем
рубле ощущает может быть мою гордость. Он не сопровождает его своим
благословением. О! колико мал я сам себе тогда казался, колико завидовал давшим
полушку и краюшку хлеба певшему старцу! - Не пятак ли? сказал он, обращая речь
свою неопределенно, как и всякое свое слово. - Нет, дедушка, рублевик, сказал
близь стоящий его мальчик. - По что такая милостыня? сказал слепой, опуская
места своих очей и ища, казалося, мысленно вообразити себе то, что в горсти его
лежало. По что она немогущему ею пользоваться. Если бы я не лишен был зрения,
сколь бы велика моя была за него благодарность. Не имея в нем нужды, я мог бы
снабдить им неимущего. Ах! если бы он был у меня после бывшего здесь пожара,
умолк бы хотя на одни сутки вопль алчущих птенцов моего соседа. Но на что он мне
теперь? не вижу, куда его и положить; подаст он может быть случай к
преступлению. Полушку немного прибыли украсть, но за рублем охотно многие
протянут руку. Возьми его назад, добрый господин, и ты и я с твоим рублем можем
сделать вора. - О истинна! колико ты тяжк
а чувствительному сердцу, когда ты бываешь в укоризну. - Возьми его назад, мне
право он ненадобен, да и я уже его не стою; ибо не служил изображенному на нем
государю. Угодно было создателю, чтобы еще в бодрых моих летах лишен я был
вождей моих. Терпеливо сношу его прощение. За грехи мои он меня посетил..... Я
был воин; на многих бывал битвах с неприятелями отечества; сражался всегда не
робко. Но воину всегда должно быть по нужде. Ярость исполняла всегда мое сердце
при начатии сражения; я не щадил никогда у ног моих лежащего неприятеля и
просящего, безоруженному помилования не дарил. Вознесенный победою оружия
нашего, когда устремлялся на карание и добычу, пал я ниц, лишенный зрения и
чувств, пролетевшим мимо очей, в силе своей пушечным ядром. О! вы, последующие
мне, будьте мужественны, но помните человечество. - Возвратил он мне мой рубль,
и сел опять на место свое покойно.
Прими свой праздничной пирог, дедушка, говорила слепому подошедшая женщина,
лет пятидесяти. - С каким восторгом он принял его обеими руками. - Вот истинное
благодеяние, вот истинная милостыня. Тридцать лет сряду ем я сей пирог по
праздникам и по воскресеньям. Не забыла ты своего обещания, что ты сделала во
младенчестве своем. И стоит ли то, что я сделал для покойного твоего отца, чтобы
ты до гроба моего меня не забывала? Я, друзья мои, избавил отца ее от
обыкновенных нередко побой крестьянам, от проходящих солдат. Солдаты хотели чтото
у него отнять; он с ними заспорил. Дело было за гумнами. Солдаты начали
мужика бить; я был сержантом той роты, которой были солдаты, прилучился тут;
прибежал на крик мужика, и его избавил от побой; может быть чего и больше, но
вперед отгадывать нельзя. Вот, что вспомнила кормилица моя нынешняя, когда
увидела меня здесь в нищенском состоянии. Вот, чего не позабывает она каждый
день и каждый праздник. Дело мое было невеликое, но доброе. А доброе приятно
господу; за ним никогда ничто не пропадает.
Не уже ли ты меня столько пред всеми обидишь, старичок, сказал я ему, и
одно мое отвергнешь подаяние? Не уже ли моя милостыня есть милостыня грешника?
Да и та бывает ему на пользу, если служит к умягчению его ожесточенного сердца.
- Ты огорчаешь давно уже огорченное сердце естественною казним, говорил старец:
не ведал я, что мог тебя обидеть, не приемля на вред послужить могущего
подаяния; прости мне мой грех, но дай мне, коли хочешь мне что дать, дай что
может мне быть полезно..... Холодная у нас была весна, у меня болело горло -
платчишка не было чем повязать шеи - бог помиловал, болезнь миновалась..... Нет
ли старинького у тебя платка? Когда у меня заболит горло, я его повяжу; он мою
согреет шею; горло болеть перестанет; я тебя вспоминать буду, если тебе нужно
воспоминовение нищего. - Я снял платок с моей шеи, повязал на шею слепого..... И
расстался с ним.
Возвращаяся чрез Клин, а уже не нашел слепого певца. Он за три дни "до"
моего приезда умер. Но платок мой, сказывала мне та, которая ему приносила пирог
по праздникам, надел заболев перед смертию на шею, и с ним положили его во гроб.
О! если кто чувствует цену сего платка, тот чувствует и то, что во мне
происходило слушав сие". Вот каким слогом написана вся книга!
РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ.
18-го января нынешнего года Российская Академия была удостоена присутствия
его светлости принца Петра Ольденбургского, избранного ею в почетные члены.
Непременный секретарь, Д. И. Языков, открыл заседание чтением краткой истории
Академии.
Екатерина II основала Российскую Академию в 1783 году и повелела княгине
Дашковой быть председателем оной.
Екатерина, стремившаяся во всем установить закон и незыблемый порядок,
хотела дать уложение и русскому языку. Академия, повинуясь ее наказу, тотчас
приступила к составлению словаря. Императрица приняла в нем участие не только
словом, но и делом. Часто осведомлялась она об успехе начатого труда, и
несколько раз слыша, что словарь доведен до буквы Н, сказала однажды с видом
некоторого нетерпения: все Наш да Наш! когда же вы мне скажете: Ваш? Академия
удвоила старание. Через несколько времени на вопрос императрицын: что словарь?
отвечали ей, что Академия дошла до буквы П. Императрица улыбнулась и заметила,
что Академии пора было бы Покой оставить.
Не смотря на сии шутки, Академия должна была изумить государыню поспешным
исполнением высочайшей ее воли: словарь окончен был в течение шести лет. (3)
Карамзин справедливо удивляется таковому подвигу. "Полный Словарь, изданный
Академиею", говорит он, "принадлежит к числу тех феноменов, коими Россия
удивляет внимательных иноземцев; наша, без сомнения, счастливая судьба во всех
отношениях есть какая-то необыкновенная скорость: мы зреем не веками, а
десятилетиями. Италия, Франция, Англия, Германия славились уже многими великими
писателями, еще не имея словаря: мы имели церковные, духовные книги; имели
стихотворцев, писателей, но только одного истинно классического (Ломоносова), и
представили систему языка, которая может равняться с знаменитыми творениями
Академий Флорентинской и Парижской".
Многие из членов Академии участвовали в издании Собеседника Любителей
Российского Слова. Следующее происшествие, говорит г. Языков, достойно быть
сохранено в памяти: Фонвизин доставил в Собеседник статью под названием: "
Несколько вопросов, могущих возбудить в умных и честных людях особливое
внимание". Вопросы явились в Собеседнике с весьма остроумными ответами.
Приведем здесь некоторые.
В. От чего все в долгах?
О. От того, что проживают более, нежели дохода имеют.
В. От чего, не только в Петербурге, но и в самой Москве перевелись общества
между благородными?
О. От размножившихся клубов.
В. От чего главное старание большей части дворян состоит не в том, чтобы
поскорее сделать детей своих людьми, а в том, чтобы поскорее сделать их гвардии
унтер-офицерами?
О. От того, что одно легче другого.
В. От чего в век законодательный никто в сей части не помышляет отличиться?
О. От того, что сие не есть дело всякого.
В. От чего у нас не стыдно не делать ничего?
О. Сие неясно: стыдно делать дурное, а в обществе жить не есть не делать
ничего.
В. От чего у нас начинаются дела с великим жаром и пылкостию, потом
оставляются, а не редко и совсем забываются?
О. По той же причине, по которой человек стареется.
В. В чем состоит наш национальный характер?
О. В остром и скором понятии всего, в образцовом послушании, и в корне всех
добродетелей, от творца человеку данных.
В. От чего в прежние времена шуты, шпыни и балагуры чинов не имели, а ныне
имеют и весьма большие?
О. Предки наши не все грамоте умели.
NB. Сей вопрос родился от свободоязычия, которого предки наши не имели.
Сии ответы писаны самой императрицей. Под председательством А. А. Нартова
(1802-1813) Академия издала:
1) Грамматику Российскую.
2) Сочинения и переводы Академии.
3) Словарь, расположенный по азбучному порядку.
4) Перевод Летописи Тацитовой.
5) Перевод Путешествия Младшего Анахарсиса.
В 1813 году, по смерти Нартова, А. С. Шишков, бывший в то время за границей
с государем императором, назначен председателем Российской Академии. Под его
руководством Академия издала следующие книги:
1) Известия Академии, 11 книжек (1815-1823).
2) Повременное издание, 4 части (1829-1832).
3) Краткие записки, 3 книжки (1834-1836).
4) Квинтилиановы Критические Наставления (1834).
5) Собрание сочинений и переводов А. С. Шишкова, 16 частей.
Ныне Академия приготовляет третье издание своего Словаря, коего
распространение час от часу становится необходимее. Прекрасный наш язык, под
пером писателей неученых и неискусных, быстро клонится к падению. Слова
искажаются. Грамматика колеблется. Орфография, сия геральдика языка, изменяется
по произволу всех и каждого. В журналах наших еще менее правописания, нежели
здравого смысла...
Вслед за непременным секретарем, преосвященный Филарет представил отрывок
из рукописи 1073 года, писанной для великого князя Святослава, и хранящейся ныне
в Московской Синодальной Библиотеке.
"Рукопись называется Изборник, т. е. извлечение избранных мест из разных
писателей.
"Она содержит наиболее предметы, относящиеся до христианского учения, но
частию и метафизические по разуму того века, на пример, о естестве, о собстве, о
лици, о различии, о случании, о супротивных, о оглаголемыих.
"На обороте листа 237 начинается 175 статья книги, которая говорит о тропах и
фигурах. Вот ее начало:
&_0014_358_614_0
"Далее следуют подобные сему определения и прочих вышеисчисленных
наименований, но не довольно понятные для читателя, может быть, и потому, что не
довольно понимаемы были предметы составителем или переводчиком, издателями
русской энциклопедии XI века".
Непременный секретарь прочел главу II из устава Академии о должностях и
обязанностях Академии и следующий отрывок из всеподданнейшего доклада президента
Академии, при поднесении на высочайшее усмотрение проекта устава:
"Академия есть страж языка; и потому должно ей со всевозможною к общей
пользе ревностию вооружаться против всего несвойственного, чуждого,
невразумительного, темного, ненравственного в языке. Но сие вооружение ее
долженствует быть на единой пользе словесности основанное, кроткое, правдивое,
без лицеприятия, без нападений и потворства, непохожее на те предосудительные
сочинения, в которых, под мнимым разбором, пристрастное невежество или злость
расточают недостойные похвалы или язвительные хулы без всякой истины и
доказательств, в коих одних заключается достоинство и польза сего рода писаний".
За сим действительный член М. Е. Лобанов занял собрание чтением мнения
своего О духе словесности, как иностранной, так и отечественной. Мнение сие
заслуживает особенного разбора, как по своей сущности, так и по важности места,
где оное было произнесено.
В. А. Поленов прочел Краткое жизнеописание И. И. Лепехина, первого
непременного секретаря Российской Академии: статью дельную полную, прекрасно
изложенную, словом, истинно академическую.
После сего действительные члены: М. Е. Лобанов, князь П. А. ШиринскийШихматов
и Б. М. Федоров читали, один после другого, сочинения своего стихи.
Наконец князь Ширинский-Шихматов прочел написанную г. президентом краткую
статью под заглавием: Нечто о Карамзине.
Невозможно было без особенного чувства слышать искренние, простые похвалы,
воздаваемые почтенным старцем великому писателю, бывшему некогда предметом
жесткой его критики, если не всегда справедливой, то всегда добросовестной...
При сем случае А. С. Шишков упомянул о пребывании Карамзина в Твери в 1811 году,
при дворе блаженной памяти государыни великой княгини Екатерины Павловны, матери
его светлости принца Петра Ольденбургского. Известно, что Карамзин читал тогда в
присутствии покойного государя и августейшей сестры его некоторые главы Истории
Государства Российского. "Вы слушали, пишет историограф в своем посвящении
государю, с восхитительным для меня вниманием; сравнивали давно минувшее с
настоящим, и не завидовали славным опасностям Димитрия, ибо предвидели для себя
еще славнейшие".
Пребывание Карамзина в Твери ознаменовано еще одним обстоятельством, важным
для друзей его славной памяти, неизвестным еще для современников. По вызову
государыни великой княгини, женщины с умом необыкновенно возвышенным, Карамзин
написал свои мысли о древней и новой России, со всею искренностию прекрасной
души, со всею смелостию убеждения сильного и глубокого. Государь прочел эти
красноречивые страницы... прочел, и остался попрежнему милостив и благосклонен к
прямодушному своему подданному. Когда-нибудь потомство оценит и величие государя
и благородство патриота...
Заседание 18 января 1836 года будет памятно в летописях Российской
Академии.
"1836"
ФРАНЦУЗСКАЯ АКАДЕМИЯ.
Скриб в Академии. Он занял кресла Арно, умершего в прошлом году.
Арно сочинил несколько трагедий, которые в свое время имели большой успех,
а ныне совсем забыты. Такова участь поэтов, которые пишут для публики, угождая
ее мнениям, применяясь к ее вкусу, а не для себя, не вследствие вдохновения
независимого, не из бескорыстной любви к своему искусству! Две или три басни,
остроумные или грациозные, дают покойнику Арно более права на титло поэта,
нежели все его драматические творения. Всем известен его Листок:
De ta tige dйtachйе,
Pauvre feuille dessйсhйе,
Oщ vas tu? - Je n'en sais rien, etc.
Участь этого маленького стихотворения замечательна. Костюшко перед своей
смертью повторил его на берегу Женевского озера; Александр Ипсиланти перевел его
на греческий язык; у нас его перевели Жуковский и Давыдов,
Наш боец чернокудрявый
С белым локоном на лбу.
Может быть, и сам Давыдов не знает стихов, которые написал ему Арно, услыша
о его переводе. Он поместил их в примечаниях к своим сочинениям. (4)
При вступлении своем в Академию Скриб произнес блестящую речь, на которую
столь же блистательно отвечал Вильмен, a J. Janin в своем фельетоне осмеял
того и другого. В сем случае все три представителя французского остроумия были
на сцене.
Речь г. Скриба.
Мм. гг.
"Когда Генуэзская республика, как вам известно, дерзнула сопротивляться
Лудовику XIV, тогда дож ее принужден был явиться в Версаль, чтоб испросить
прощение у великого короля. В то время, как удивлялся он Версальским садам, где
каждый шаг представляет победу искусства над природою, их шумным водопадам,
апельсинным рощам и висячим террасам, его спросили: что находит он всего
необыкновеннее в Версали? Дож отвечал: "мое присутствие!"
Так и я, мм. гг., видя вокруг себя все знаменитости Франции, окруженный
славными воспоминаниями литтературного величия, я должен бы удивляться всего
более моему здесь присутствию, если б только одна мысль не успокоивала и не
ободряла меня:
Академия, эта представительная Палата литтературы, желала, чтобы все роды
произведений, получившие право гражданства по силе Буаловой хартии и законов
вкуса, имели в недрах ее своих уполномоченных, ею утверждаемых: подобно нашим
законодательным собраниям, где избранный небольшою деревнею сидит рядом с
депутатом большого города, она предоставила мне вход в свое собрание и возвысила
тем незначительный род сочинения, которого я представитель; я бы гордился этим
позволением, если б автор водевилей имел право гордиться.
Да, мм. гг., я не ошибаюсь в истинной причине моего сюда назначения! Если
довольно долго испытывал я свои силы на второстепенной сцене и старался
изобразить Талию в миниатюре, если иногда на театре, более возвышенном, я
старался начертать несколько картин большего размера, такие усилия не дают еще
мне права почитать себя здесь одним из представителей комедии. Вы же, мм. гг., и
не нуждаетесь в новых: вы имеете блистательных авторов Домашнего Тирана,
Адвоката, Двух Зятей, Школы Стариков; вам хотелось только, чтобы кресла Ложона
не оставались надолго праздными!
В его имени вы дали Песни грамоту на дворянство; вы захотели передать ее
мне, и я только этому обстоятельству обязан честью занимать место между вами.
Может быть, этот род сочинения, повидимому столь незначительный, которого
название странно слышать под классическими сводами этой залы, может быть, он
достоин вашего внимания; и мне должно было бы по всей справедливости, или по
крайней мере из благодарности к своему протектору, защищать его; мне бы должно
рассказать вам историю водевиля (Val de vire) от его колыбели до наших дней; но
обязанность более важная и торжественная занимает мои мысли и останавливает на
устах веселые напевы.
Много уже времени прошло с тех пор, как я в первый раз был в этой зале. Я
учился тогда в Наполеоновском лицее, и на этом самом месте, где все осталось
попрежнему, нам раздавали награды. Товарищи, соперники, друзья были здесь, как и
теперь! Там родные, сестры, матери!.. Счастлив, кто имеет мать свидетельницею
своего торжества! Я тогда был счастлив! На этой стороне сидели наши учители,
начальники, знаменитые литтераторы и государственные люди: пальмы, назначенные в
награду слабым достоинствам, раздавались тогда, как и теперь, великими
талантами. Я спросил у моего соседа, как зовут президента? Он отвечал: это г.
Фонтан (C'est le Grand-Mаоtre M. de Fontanes). А возле него кто это с таким
важным и прекрасным видом? Главный секретарь университета, г. Арно, автор Мария
в Минтурне, трагедии, которой прелестные стихи мы знали наизуст... Автор Мария
в Минтурне! Я привстал, чтоб посмотреть на него: думал ли я тогда, что ученик
займет место своего учителя - и что приду в это святилище я - положить
кипарисную ветвь на гроб раздававшего венки!
Зачем, по крайней мере, голос сильнее и выразительнее моего не призван
говорить похвальное слово этому добродетельному человеку и поэту, о котором вы
сожалеете? По какому последнему для него несчастию трудная честь оценить
произведения трагической его музы досталась в удел питомцу песни?
Увлеченный с юных лет непреодолимою наклонностию к поэзии, г. Арно был еще
очень молод, когда издал Мария в Минтурне, первое свое произведение; это было
смелое предприятие для молодого человека 24-х лет: возбудить участие к
отвратительному Марию, человеку, наполнившему Италию кровию и кознями, человеку,
который обесславил себя хищением и грабительством, не имел подобно Силле ни
довольно величия души, чтоб остановиться во-время, ни довольно смелости, чтоб
оставить свое поприще; но г. Арно понял, что в глазах толпы несчастием
искупаются преступления. Он избрал героем не Мария гонителя, а Мария изгнанника,
победителя кимвров, скитающегося беглеца; он чувствовал, что бывает на свете
великое и благородное зрелище: слава в борьбе с несчастием, неудача, переносимая
с мужеством - и он отгадал! Не подражая авторам, до него изображавшим этот
предмет, не призывая на помощь ни посторонних интриг, ни женщин, ни трагической
любви, он приступил к своему предмету с строгою простотою древности - и создал
историческую картину, над которой возвышается везде великий образ Мария. И
помните ли вы, мм. гг., какое впечатление производил этот раб, этот кимвр, когда
он, испуганный при виде консульского чела, покрытого сорокалетнею славою, бросал
кинжал и убегал повторяя:
"Я никогда не буду в состоянии умертвить Мария!"
Эта трагедия была посвящена его светлости графу Прованскому, будущему
Лудовику XVIII. Арно был привязан к дому его потому, что принц любил
литтературу, и покровительство его могло быть полезно молодому поэту: в те
времена оно было необходимо даже и для литтературного успеха; времена
изменились, и слава богу, теперь писатель не имеет надобности просить вельмож
удостоить его покровительством! В своем труде находит он славу - и еще более,
если возможно - свою независимость.
В начале революции гр."аф" Прованский удалился в чужие края; а Арно,
подвергаясь от того многим опасностям, поспешил переехать в Англию. Странная
была его участь! Покровитель, им избранный, тогдашний принц, а впоследствии
король, был причиною двукратного удаления Арно из Франции: в 92 году своим
отъездом, в 1815 своим прибытием.
Арно старался снова возвратиться на родину. Захваченный как эмигрант в
Дункирхене, он был брошен в тюрьму и освобожден из нее по приказу Комитета
общественного спокойствия (Comitй de saint public), который постановил, и на
этот раз справедливо, что закон об эмигрантах не распространяется на
литтераторов, а следовательно и на автора Мария в Минтурне, поэтически
предполагая, что вселенная принадлежит поэту, и что его отечество повсюду.
Наступили лучшие дни для Франции: республика еще существовала, но без
кровавых топоров децемвиров, даже без строгостей Рима и Спарты. По невоздержному
вкусу к роскоши и удовольствиям, по забвению прошедшего и беспечности о будущем,
можно было б назвать республику Афинскою, если б у кого только достало смелости
сравнить Барраса с Периклом! Мы были тогда под правлением Директории, правлением
слабым, веселым, роскошным, правлением, так сказать. Регентства революции.
Обратившись к литтературным трудам, Арно издал сперва трагедию Оскар, где
так мило выражены тихие чувства любви и дружбы; потом трагедию Венецианцы, коих
пятый акт есть лучший акт драмы новейших времен. Впрочем, для исторической
верности, мы должны сказать, что Арно не один сочинил этот пятый акт. Сперва он
дал счастливую развязку своей пьесе. Montcassin, герой ее, не умирал, а был
спасен своим соперником от казни; эта развязка не понравилась одному члену
Института, которого Арно знал в Италии и которому читал свою трагедию. Этот член
Института был генерал Бонапарт, которого мнения в литтературе были столь же
тверды и решительны, как и в политике; он терпеть не мог Вольтера, имел
несчастие не любить Расина, но Корнеля готов был сделать первым министром. (5)
Бонапарт любил развязки разительные и хотел, чтоб даже и на театре все
препятствия уничтожались штыком.
Конец пятого акта Венецианцов был для этого человека неестествен: он
находил, что счастие любовников портило развязку. Если б несчастие было
неисправимо, говорил он г-ну Арно, то минутное ощущение, которое оно произвело
во мне, осталось бы у меня до вечера, до завтра! .. Нужно, чтоб герой умер, надо
непременно убить его! Убейте его! и Montcassin был казнен, по повелению
Наполеона, к великому удовольствию публики, утвердившей приговор
рукоплесканиями. Бесполезно упоминать, что трагедия Венецианцы была посвящена
генералу Бонапарту: это и справедливо.
Бонапарт любил Арно, и эта дружба никогда не изменялась; Арно, как
надежному человеку, Бонапарт поручал образование Ионийских островов; Бонапарт
принимает Арно в своем доме, в улице Шантерень, позволяя ему участвовать в
домашних разговорах, которые тогда были историею; после, на адмиральском
корабле, который вез в Египет кесаря и его фортуну, Бонапарт и Арно толкуют об
Оссиане и Гомере; потом Бонапарт-император дает ему одно из первых мест в
университете. Наполеон постоянно уважал Арно, хотя не раз мог бы жаловаться на
его сатирические выходки и резкую откровенность. Тот, кто одним взглядом умел
отгадать, оценить достоинство, в первый день своего прибытия в Италию, рукою
победителя написал на своих памятных табличках имя Арно; и двадцать три года
спустя после того, рукою умирающего, писал он это же имя в своем завещании, с
утесов св. Елены.
Что могу я прибавить к этому свидетельству? После стодневного переворота.
Арно был изгнан, а что и того
...Поділитися у соцмережах
