Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...удивительнее, лишен места, которое он занимал
между вами и на которое он вами был призван. Касательно стихов и поэзии, Мольер
сказал:
Hors qu'un commandement exprиs du roi ne vienne...
Повеление пришло и исключило Арно из Института.
Во время своего изгнания, которое Арно перенес с благородством и
твердостию, он сочинил последнее отделение басень, лучшее, по моему мнению,
литтературное его произведение: ибо здесь он создал новый род, который останется
образцом, тем более, что автор не старался подражать ни Лафонтену, ни Флориану;
здесь нет веселой простоты первого, нет изящной и грациозной чувствительности
второго: здесь эпиграмма, здесь сатира, здесь Ювенал, сделавшийся баснописцем -
может быть, по одинаковой причине.
Не был ли Арно увлечен сам своею гиперболою? Не представлялось ли ему
общество слишком порочным, а люди слишком злыми? Справедливо упрекали Флориана
за излишнее множество овечек, рассыпанных в его сочинениях. Кажется, в баснях
Арно не слишком ли много волков?..
В отсутствие Арно трагедия его Германик игралась в Париже и была принята с
успехом в первый день, а на другой изгнана из театра подобно автору ее,
изгнанному из Франции. Наконец, когда после пятилетней ссылки настал для него
день правосудия, он возвратился в отечество и опять занял свое место между
вами... Тут неожиданный случай снова и уже навсегда похитил его у вашей дружбы!
Младший из его сыновей испытал жестокую потерю; отец спешил утешить сына и
предпринял роковое для себя путешествие. Арно имел привычку долго прогуливаться
пешком; на ходу сочинил он все свои творения. Однажды утром, по сильному жару,
он проходил и просочинял более обыкновенного; усталый он воротился домой; лег на
кровать и сказал дочери: поиграй на фортепиано; дочь повиновалась; отец, будто
отдыхая, все более и более поникал головою: он уже был мертв, а она еще играла.
Он скончался без страдания, без предсмертных мучений, с улыбкою на устах,
думая о своих утренних трудах, о детях, о друзьях, может быть, о вас, мм. гг.!
Он умер, оставив нам троих сыновей, свою и нашу надежду! троих сыновей,
которые на поприщах литтературном, военном и судебном, достойно поддерживают
честь отцовского имени. Один из них, автор Регула, доказал, что принадлежит к
одной из тех фамилий, которых слава наследственна, доказал, что
аристократическое право дворянства, доставаемое авторством, подобно купленному
оружием, может учреждать маиоратство.
Хотя ничто не подавало повода думать о скорой кончине Арно, но с некоторого
времени здоровье его видимо слабело. Сильные удары, безжалостно направленные на
человека и писателя, поколебали его крепкую, но чувствительную и раздражительную
организацию.
В наши времена существует ядовитый род критики, которая достигает до
сердца; ею не поскупились для Арно: и несмотря на свои седины, на прежние
триумфы, он не мог, подобно Марию в Минтурне, обезоружить кимвра.
Надобно сказать и то, весьма часто ошибались в характере Арно. В душе этого
человека глубоко напечатлевались все воспоминания и добра и зла. Если он никогда
не забывал нанесенного ему зла, то вечно зато носил в сердце благодеяние.
Признаемся также, что, по живому и острому расположению ума своего, Арно не мог
удержаться от острого слова, и если прибавим к этому недостатку необыкновенную
откровенность Арно, то нам будет понятно, отчего он имел столько врагов. Между
тем не было человека добрее его. Не раз доказывал он это; не раз, занимая важную
должность при университете, он подавал руку помощи отвергнутому таланту или
скромному достоинству. Арно принял в свою канцелярию нашего поэта Беранже,
которого он один тогда разгадал. Разговор Арно был исполнен выражений смелых и
живописных, носил на себе отпечаток той насмешливости, которая встречается в его
баснях, разных стихотворениях и даже в песнях, оригинально веселых... да, мм.
гг., в песнях Арно, в песнях трагического писателя! Я так горжусь этим
обстоятельством, что спешу заговорить о нем: это для меня важный авторитет, это
новое доказательство в пользу рода сочинения, которому я осмеливаюсь, может быть
дерзко, доставить между вами право гражданства.
Для этого, мм. гг., мне бы должно развернуть перед вами то, что я назову
героическими временами песни, когда она сопутствовала в сражениях Роланду и
храбрым рыцарям Карла Великого, или когда с труверами и менестрелями с арфою в
руках она приходила к дверям дворца и садилась за стол с владетелем замка;
показать вам потом, как она отправилась в крестовые походы и возвращалась с
первыми христианскими баронами; как она, сидя у готического очага, веселым
напевом о султане Саладине забавляла досуги благородных дам. Потом я бы должен
был представить вам ее, когда нежная и воинственная с Агнесою Сорель она научала
Карла VII, каким образом возвращают королевства; как она, насмешливая и
щеголеватая, писала с Франциском I веселые куплеты на стеклах Шамбора, потом
вдруг, фанатическая и возмутительная, с крестом Лиги, или под знаменем Фронды,
нападала на королей, низвергала министров, переменяла парламенты; и может быть,
желая изобразить историю песни, я бы неожиданно рассказал вам всю историю
Франции.
В знаменитой речи, исполненной тонких и остроумных мыслей, один из первых
наших драматических авторов доказывал здесь, что если бы какой-нибудь ужасный
переворот истребил с лица земли все исторические документы, оставив невредимым
лишь собрание наших комедий, то это собрание заменило бы все летописи.
Литтературная свобода академии позволит ли мне не вполне разделять это мнение? Я
не думаю, чтоб комический автор был историком: это не его назначение; не думаю,
чтобы в самом Мольере можно было найти историю нашей страны. Комедия Мольера
говорит ли нам что-нибудь о великих происшествиях века Лудовика XIV? Есть ли в
ней хотя слово о заблуждениях, слабостях и ошибках великого короля! Говорит ли
она об уничтожении Нантского эдикта? Нет, мм. гг., точно так же, как комедия
времен Лудовика XV молчит о Parc-au-cerf, комедия времен империи - о страсти к
завоеваниям! Если прибавим к этому новую невероятность (меня так часто упрекали
в этом недостатке, что мне позволено будет прибавить еще тысячу первую в пользу
истины) и если в свою очередь предположим, что, подобно тому наместнику
Магомета, который сжег всю библиотеку Александрийскую и сохранил только книгу
пророка, найдется в наши времена какой-нибудь победитель калмыцкий или
татарский, любитель веселостей, пристрастный к песням как Омар к Алкорану,
сожжет все исторические книги, а пощадит только собрание наших песен разного
рода и водевилей, напечатанных доныне, посмотрим, нельзя ли будет с пособием
одних этих документов восстановить главнейшие факты нашей истории? Быть может, я
заблуждаюсь; быть может, это один только парадокс: но мне кажется, что с помощию
этого веселого архива, этих поющих летописей, легко было бы отыскать имена,
числа, происшествия, забытые комедиею, или исторические лица, пощаженные ею.
Подобная верность невозможна для комической музы, я знаю; я это говорю ей
не в укоризну, а рассказываю просто как есть дело; я уверен, что ни Лудовик XIV,
ни Лудовик XV, ни Наполеон не потерпели бы на театре великих поучений истории, и
не позволили бы вывести на сцену то, что бы до них близко касалось. Нынешний
комический автор в сем отношении не имеет больше преимущества перед своими
предшественниками. У нас раздражительность партий заступила место
раздражительности правительства; в наш век свободы мы не вольны изображать на
сцене все смешное: всякая партия защищает своих и позволяет занимать смешное
лишь у соседа; самое книгопечатание, эта неограниченная власть свободных
правлений, книгопечатание хочет говорить правду всему свету, но не любит, чтоб
говорили ему истину. Я здесь, повторяю, не хочу укорять комедию, но напротив
оправдать ее и доказать, что от нее требовали невозможного, требовали, чтоб она
заступила место истории.
По крайней мере, комедия нам описывает нравы?... Справедливо! Согласен, что
она ближе к точности и истине нравоописательной, нежели к исторической; но со
всем тем, исключая некоторые, весьма редкие произведения (как, например,
Туркарет, образец точности), мы находим театр, по какой-то довольно странной
судьбе, почти всегда в прямом противоречии с обществом. Например, мм. гг.,
касательно нравов? Разберем эпоху регенства! Если комедия выражает постоянно
общество, то комедия тех времен должна бы нам представить странные вольности и
веселые сатурналии. Совсем нет; она холодна, точна, взыскательна и
благопристойна. Такова комедия Детуша, она не смеется или смеется очень мало,
комедия Лашоссе плачет. Под скиптром Лудовика XV, или лучше под скиптром
Вольтера, в ту минуту, когда разрешались эти великие вопросы, изменившие все
общественные мысли и в быстром движении увлекавшие осьмнадцатое столетие, столь
полное настоящим и будущим, мы видим на театре Дора, Мариво, Де Лану, т. е.
остроумие, романизм и пустоту.
Во время самых жестоких периодов революции, когда трагедия, как говорили,
рыскала по улицам, что представлял театр? Сцены человеколюбивые и
чувствительные, как например: Женщины, Сыновняя Любовь, а в январе 93 года, во
время суда над Лудовиком XVI, давали Прекрасную Мызницу, комедию пастушескую и
чувствительную. Во время империи, в царство славы и побед, комедия не была
победительницею и воинственною! При восстановлении Бурбонов, правлении мирном,
лавры, военные мундиры завладели сценою; Талия надела эполеты! А в наши времена?
В эту самую минуту, в которую я говорю с вами, вообразите
иностранца, нового Анахарсиса, упавшего с неба посреди нашей образованности и
отправляющегося в театр, чтоб узнать точное и положительное состояние парижских
нравов в 1835-м году? Как бы испугался этот почтенный иностранец] Он не посмел
бы показаться в улицах Парижа невооруженный, не посмел бы сделать шага, чтоб не
встретить убийства, прелюбодеяния, кровосмешения; а все от того, что его
уверили, будто театр есть выражение общества.
И если б потом кто-нибудь взял этого иностранца за руку и ввел в наши
гостиные, в наш семейный круг, с каким бы удивлением увидел он, что ни в одну
эпоху, может быть, нравственность наша не была так хороша, как теперь; что кроме
некоторых исключений, о которых говорят только по их редкости, никогда еще под
домашнею кровлею не жило столько добродетелей. Если б ему сказать, что прежде
высшие классы подавали пример порока, что часто сам двор ничтожил народную
нравственность; если сказать ему, что теперь добродетель нисходит к нам свыше и
отражается от престола на обществе: то, помирившись с этим обществом, которое он
обвинял по незнанию, иностранец с радостию сказал бы: меня обманули; слава богу,
театр не всегда служит выражением современных нравов!
Каким же образом растолковать, мм. гг., это постоянное противоречие между
театром и обществом? Случай ли этому причиною, или скорее современный вкус и
наклонности, отгаданные и разработанные авторами? Вы идете в театр не за
нравоучением или исправлением, а для развлечения и удовольствия. Вас увеселяет
более вымысел, нежели истина! Представляя то, что вы имеете ежедневно перед
глазами, нельзя вам понравиться; но то, чего не видите вы в обыкновенной жизни,
все чрезвычайное, романическое, вот что вас очаровывает, - теперь это и
представляют вам.
Так во дни ужаса революции, именно потому, что вашим глазам больно было
смотреть на кровавые сцены и грабительства, вы были счастливы, находя на театре
человеколюбие и благотворительность, которые тогда были вымыслами...
Точно так и во времена восстановления Бурбонов вам напоминали те дни, когда
вы давали Европе законы - и прошедшее утешало вас в настоящем.
Следственно театр весьма редко бывает выражением современного общества: по
крайней мере, как мы видели, он часто выражает противоположное, так что должно
искать происшествия в том именно, о чем театр молчит. Комедия изображает страсти
всех времен, как изображали их Мольер, Данкур и Пикар, с такою веселостию, как
Колен д'Арлевилль, с такою прелестью, как Андрие; она описывает редкие
исключения и минутные странности; она едва приподнимает завесу и показывает нам
только уголок общества; но нравы целого народа, целые эпохи, изящные или грубые,
развратные или набожные, кровавые или героические, кто их нам откроет? Хороши
они были или дурны, их вы найдете, мм. гг., в тех летописях, о которых я вам
сейчас говорил:
Ces peintures nапves,
Des malices du siисle immortelles archives.
Песня! она не имела никакой выгоды скрывать истину, а появлялась напротив
именно для того, чтоб высказать ее! Итак, мм. гг., пробежим снова те эпохи, о
которых мы говорили, начнем с регенства, так мало сохраненного комическими
авторами того времени, и прибегнем к песенникам: не будут ли они более верными
живописцами общества? Колле, например:
Chansonniers, mes confrиres,
Le c-ur, l'amour sont des chiмиres,
Dans vos chansons legиres
Traitez de vieux abus
Ces vertus
Qu'on n'a plus.
Не бойтесь, мм. гг., я вам прочту только один куплет и то отрывками:
L'amour est mort en France,
C'est un
Dйfunt
Mort de trop d'aisance!
Et tous ces nigauds
Qui font des madrigaux
Supposent а nos dames
Des c-urs,
Des m-urs,
Des vertus, des вмеs!
Et remplissent de flammes
Nos amants presque йteints,
Ces pantins
Libertins!
Не видите ли вы, мм. гг., всего Регенства в этих стихах? А что было бы,
если б я прочитал всю песню до конца!
Хотите ли узнать общество осьмнадцатого столетия? Это общество щегольское и
остроумное, рассудительное и скептическое, которое верило не в бога, а в
наслаждения? Хотите ли иметь понятие о его нравах, философии и маленьких
ужимках? Не спрашивайте комедию - она вам ничего не скажет! Прочтите песни
Вуазенона, Буфлера и кардинала Берни.
Пойдемте далее к тем временам, когда испуганной песне приходилось изломать
свирель свою: она и тут не молчит, не перестает описывать нравов своего времени;
она неотлучна как верное эхо, при всякой громкой эпохе принимает звуки и
передает их нам. Так в нашу революцию, разделяющуюся на две различные половины,
период ужасов изображен в безбожных песнях 93 года, период геройства и славы в
воинственных гимнах, которые повели наших воинов на завоевание Европы.
Я не говорю вам о славе империи - она имела историографами всех песенников
той эпохи, начиная с Дезожье, первого песенника всех времен, который производил
песни, как Лафонтен басни!
Что касается до времен восстановления Бурбонов, то не спрашивайте о них наши
театры, не ищите их в столбцах Монитера: для этого у нас есть песни Баранже".
- В конце речи своей остроумный оратор представляет песню во всегдашнем
борении с господствующею силою: он припоминает, как ока воевала во времена Лиги
и Фронды, как осаждала палаты кардиналов Ришелье и Мазарина, как дерзала
порицать важного Лудовика XIV, как осмеивала его престарелую любовницу,
бесталантных министров и несчастных генералов; как при умном и безнравственном
регенте и при слабом и холодном Лудовике XV нападения ее не прекратились; как,
наконец, в безмолвное время грозного Наполеона она одна возвысила свой голос, и
приводит в пример известную песню: Le roi d'Yvetot.
Il йtait un Roi d'Yvetot,
Peu connu dans l'histoire,
Se levant tard, se couchant tфt,
Passant le jour а boire,
Et couronnй par Jeanneton
D'un simple bonnet de coton etc.
Признаюсь: вряд ли кому могло войти в голову, чтоб эта песня была сатира на
Наполеона. Она очень мила (и чуть ли не лучшая изо всех песен хваленого
Bйranger), но уж конечно в ней нет и тени оппозиции.
Ответ г. Вильмена, непременного секретаря
Академии.
М. г.!
Ваша речь имела успех такой же, как и ваши комедии; здесь встречают вас те
же рукоплескания, которые раздаются при вашем имени на всех театрах Франции, и
почти всей Европы. Академия это предвидела: она была уверена, что избрать вас
было делом справедливости и народности. Во всех родах литтературы всякая прочная
слава дает право на академическое звание; никому не может быть дозволено в
продолжение 20 лет безнаказанно морить со смеху публику.
Напрасно, м. г., следуя законам официальной скромности, вы бы стали унижать
пред нами постоянные ваши успехи, опираясь на легкую форму ваших сочинений; все
дело в произведении вкуса не в предмете и не в форме - но в таланте. Есть песни,
которые гораздо лучше эпической поэмы. Знаменитый академик, которого вы теперь
занимаете место и которого вы так удачно характеризовали, после великих
трагических произведений отличился особенно своею оригинальностию в эпиграммах,
названных им баснею. Этот человек с умом и талантом умел бы оценить всю
творческую силу которая видна в бесчисленных и разнообразных ваших комических
произведениях. Он бы не упрекнул вас ни за многих ваших сотрудников, ни за
многие прелестные ваши произведения, которые принадлежат не вам одному, но
которые без вас никогда бы не существовали. Арно знал, что вкус, который умеет
выбирать и совершенствовать, есть важная часть изобретения, что мысль вполовину
принадлежит тому, кто умеет придать ей настоящую цену. Он с радостию бы принял
предложенного вами ему сотрудника - Наполеона, которого краткую и страшную
пиитику вы так удачно изобразили.
Только пятый акт Венецианцев они создали вместе. Если это сообщество не
было деятельнее, то виною тому не генерал Бонапарт, который в первом жару
молодости и славы, между победой над Италией, управлением Францией, завоеванием
Египта, занимался всем, думал обо всем вдруг, и не знал, куда деваться с своими
мыслями и изобретениями в ожидании императорского престола. Арно привязался к
нему с похода в Италию, со времени трагедии Оскар, которую послал он
героическому обожателю Оссиана. Вскоре потом он принял участие в египетской
экспедиции и последовал за кесарем в Александрию. Во время переезда на
адмиральском корабле Восток, который нес в себе столько ученых и военных
знаменитостей, Арно беспрестанно беседовал с генералом. Говорили о войне, об
искусствах, о свободе, о завоевании всего света, о литтературе, о трагедии.
Бонапарт часто возвращался к этому последнему предмету, для которого он составил
себе целую теорию. Политика, общественная польза - вот что по его мнению могло
быть единственными предметами трагедии; где дело шло о любви, о сердечных
борениях, не исключая и Заиры, все это он причислял к комедии. Арно противился
этим нововведениям и однажды после долгого спора, когда генерал сказал ему: "Как
бы то ни было, но мне хочется сочинить с вами вместе трагедию". - Охотно, -
отвечал Арно, - тогда, когда мы сочиним вместе план сражения!
Несмотря на эту короткость в обращении, которой бы многие позавидовали, -
несмотря на доверчивость счастливой звезде завоевателя, Арно не окончил
путешествия. Долг дружбы задержал его в Мальте при начале завоевания. Но он был
из первых между теми, которые призывали героя из Египта и приготовляли к тому
общее мнение.
18-е брюмера Арно находился при Бонапарте одним из ревностных участников
военного переворота, который основал империю, и находился при нем без всяких
личных расчетов. Литтератор в полном смысле слова, несколько беспечный и гордый,
Арно не заботился более ни о своей будущности, ни о благосклонности своего
покровителя. Сперва остался он в Мальте, а после вдали от политики и
императорского двора принял на себя скромную и важную должность, где его влияние
было всегда правосудно и благодетельно.
Свободные часы его были все посвящаемы литтературе. Трагический автор школы
Дюсиса в произведениях своих, он прибавил к древним формам новую степень ужаса,
а иногда и простоты. Страстный обожатель Наполеона, он не воспевал его
царствования. Великие властители, потрясающие сильно воображение народов,
пробуждают его у поэтов уже долго после своей кончины. Одаренный умом колким и
насмешливым, способным более к коварным намекам басни, нежели к панегирику, Арно
выхвалял Наполеона лишь после его падения и то важным языком истории. Его
пристрастие было благоговение к гению и к несчастию; оно вдохнуло ему много
красноречивых страниц: он заплатил изгнанием за право написать их. Писатель
мирный, враг всех общественных переворотов, он был увлечен бурей, сокрушившей
династию.
По этому случаю, в продолжение некоторого времени, он мог не принадлежать
более этой академии, где он имел столько прав на свое место и куда все его
призывало. Он даже возвратился к нам при том правлении, которое так
несправедливо изгнало его. Во второй раз услышал он здесь похвалы трудам,
прославившим жизнь его, и таланту, которому никакая революция не могла дать
отставки. Ему прочли те стихи, которыми означен был первый день его изгнания; и
он нашел в рукоплесканиях и в живом соучастии публики сладкую награду своему
благородному характеру.
Этот характер вместе с его славою дал ему право на место, требовавшее
доверенности, которое опустело между нами после умного и почтенного Андрие,
место, которое требует бескорыстной любви к словесности, призывает иногда к
защите ее достоинства и должно быть нераздельно соединено с теми благородными
чувствами, которые она внушает душе человека.
Как должны мы сожалеть, что внезапная смерть прекратила эту жизнь в полной
ее силе и похитила Арно посреди недоконченных трудов его! Записки, писанные им с
таким остроумием и беспечностию, составляют любопытный памятник его старости, и
могут выдержать эту неблагодарную и грубую критику, которая всегда ожидает
последних произведений художника и поэта. Арно, как умный и нечестолюбивый
зритель, замешанный в движения века, не умел ими пользоваться, но видел много
вещей и всегда умел оценять их с тою сильною прямотою совести, от которой яснеет
самый расчет разума. Ни собственная выгода, ни политические связи не имели
влияния на верность его воспоминаний, на его нравственный инстинкт. Некоторые
несчастия прежней королевской династии, может быть, нигде не были описаны с
таким живым участием, как в книге Арно, изгнанного из Франции в 1815 году.
Это происходило от того, что чувства справедливости были у него
врожденными; и его строки хотя носят иногда печать современных страстей, но
дышат всегда откровенностию, которой нельзя не уважать.
Вы поняли и достойно оценили талант вашего предшественника; но ваше
поприще, м. г., счастливое и легкое, не может сравниться с его поприщем. Вы, я
знаю, уважаете музу науки, ученые труды, успехи, дорого купленные и добываемые с
боя. Вы все это знаете по слухам: для вас литтература с молодости была ряд
наслаждений, славою, богатством. Это весьма редкая участь, пример опасный, быть
может; но его оправдывают ваш талант и характер.
Не бойтесь, м. г., я не буду долго останавливаться на этой счастливой
участи; но позвольте мне найти причину ее в вопросе более общем, который вы
сейчас предложили себе и разрешили умно и удачно, но, может быть, не совсем
справедливо. Тайна ваших постоянных успехов заключается, я думаю, в том, что вы
счастливо разгадали дух нашего века; вы создали род комедии, с которою он хорошо
сроднился, которая походит на него, комедию живую, развязную, быструю; не
обширную изящную картину, которую изучить нам недостает времени, а ряд портретов
выразительных, которые блеснут, исчезнут, но не забываются. Итак, не разделяя
мнения, которое вы поддерживаете, не думая, подобно вам, что театр по существу
своему должен быть в противоречии с нравами, противоположным полюсом общества,
что он не должен походить на публику, чтобы нравиться публике, я, признаюсь вам,
придерживаюсь второго мнения и могу опровергнуть ваши доказательства вашими же
комедиями.
Без сомнения, одна комедия не составляет полной истории народа; но она
объясняет, пополняет эту историю. Она ничего не говорит о политических
происшествиях, по крайней мере со времен Аристофана (или, если хотите, со времен
Бертрана и Ратона), но она свидетельница духа и нравов народа, у которого
родились эти происшествия. Не называя никого по имени, она пишет летопись
каждого. Узнали ли б вы совершенно век Лудовика XIV без Мольера? Знали ли бы вы,
что был тогда двор, город и особенно Тартюф? Нет ни одной пьесы Мольера, не
исключая и фантастической драмы Дон Жуана, которая бы не показала вам какойнибудь
любопытной стороны народного духа в XVII столетии, не дала бы вам понятия
о движении в нравах и не открыла б вам брожения мнений при мнимой тишине этой
величественной эпохи.
Впоследствии, м. г., эта мелочная, жеманная драма Дората, Лану, и даже
Мариво, которого вы уже слишком смешиваете с ними, уверены ли вы, что она в
сильной противоположности с своим временем? XVIII-e столетие, столь полное
настоящим и будущим, выражаясь вашими словами, XVIII-e столетие не походило ли в
праздности высших классов, в злоупотреблениях ума, в утонченном разврате нравов
на натянутую драму, которой оно рукоплескало? И даже не найдем ли мы и в других
комедиях того времени, еще более слабых, верного изображения нравов, и может
быть достойного наблюдений историков? Что же касается до хороших комедий той же
эпохи, то они говорят много, и даже слишком много; например, Свадьба Фигаро
есть бесценное сведение для истории.
Я боюсь, м. г., следуя за вами далее, броситься ради комедии в летописи
нашей революции: но и в ту эпоху, этот сантиментальный набор слов, это
идолопоклонство старости, добродетели, детству, выводимое на театре во время
политических ужасов, не было ли также чертою нравов? Тот же самый наглый обман
не повторялся ли в речах трибуны и в программах народных праздников, где
священные слова человечества смешивались с гнусными преступлениями; - это были
проповеди и гимны новой Лиги.
Мне кажется, м. г., что театр, хорош ли он или дурен, естествен ли он или
натянут, всегда, как прежде говорили и доказывали, театр есть драгоценный
свидетель для истории нравов и мнений.
В нравах народа заключены его предра
...Поділитися у соцмережах
