Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...ссудки, его воспоминания, его
сожаления; для этого он иногда ходит в театр искать того, что не выражает
настоящего его положения, но говорит ему о том, чего он желает, или что им
потеряно. И потому я скажу, м. г., пользуясь вашим же примером: если в мирные
времена восстановления ваши отставные полковники, ваши заслуженные храбрые
солдаты были в такой милости у публики, то не от того, что эта картина
противоречила духу времени; но напротив потому что льстила ему, лаская обиженное
народное самолюбие; проницательный политик мог бы открыть в этих представлениях,
принимаемых толпою с восторгом, страсть не потушенную в течение 15 лет, и вдруг
вспыхнувшую.
Да, м. г.! в ваших же произведениях можно найти эту современную точность,
которую вы, отняв у комедии, присвоили одной песне, и сделать вас историком
против вашей воли. Впрочем в этом деле вы приняли все возможные
предосторожности: вы соединили песню с комедией, и что ни говори о вашей
литтературной теории, - со всех сторон вас ожидают рукоплескания.
Я признаюсь, что эта теория делается весьма правдоподобною в последних
примерах вами приведенных. В наших глазах, почти в то самое мгновение, когда я
говорю, исчезло было это соотношение, это сходство театра с публикою, или, лучше
сказать, казалось, что один из них хотел быть развратителем другого. Но в этом
отзыве общественному перевороту, в этом бесплодном брожении возмутительных
голов, нет ли чего такого, чем бы можно было изъяснить эту потребность сильных
потрясений, столь противоположную нашим семейственным нравам, эту потребность,
редко удовлетворенную на театре и которая бы уничтожилась сама собой, скукою
публики, даже без пособия цензуры? Вы сами, милостивый государь, можете судить
лучше других об этом, вы не заражены эпидемиею преувеличения, этой страстью к
ложному, вы умеете на свободе соединять остроумие с здравым смыслом, и не
нуждаетесь в неблагопристойных сценах для драматического эффекта.
Долгие успехи научили вас этому трудному искусству, от которого вы редко
отступали, несмотря на огромное количество пьес, писанных наскоро. Аристократ
Буало говорил:
Il faut, мкме en chanson, du bon sens et de l'art.
Этот совет, хотя, кажется, может быть ненужным и лишним в наше время, но
тем не менее может быть применен с точностию ко всем родам песни на наших
театрах. Ни легкость предмета, ни свобода формы, ни шалость ума, никогда не
могут избавить автора от этих двух старинных условий, требуемых Буало: здравого
смысла и изящества; и если бы даже они перестали быть принадлежностию больших
произведений, то все бы надобно было требовать их соблюдения от водевиля и
комической оперы.
Так в прошедшем столетии человек с необработанным талантом, Седен, с
помощию здравого смысла и искусства нашел новое место на наших театрах и оставил
незабытые произведения. Вам, м. г., приготовленному с ранних дней изучением
литтературы, вам предстояло менее усилий и затруднений. К той оригинальности,
без которой ни один писатель не может занять сильно публики, вы присоединили
изучение хороших образцов; ваши первые произведения, повидимому,
импровизированные посреди юной, беспечной веселости, всегда носили на себе
отпечаток искусства и были написаны с такою же быстротою, как и со тщанием.
Вы ограничивали ваш талант тесною и легкою рамкою. Оригинальные характеры,
свежие, девственные представления нравов - уже были похищены у вас прежними
мастерами. Бросая наблюдательный взгляд на наше общество, вы не нашли в нем уже
тех резких образов, той борьбы между состояниями, того особенного характера
разных классов, столь удобных для высшей комедии; и несмотря на счастливые
примеры, вы не решились испытать свою силу в этой изящной сфере искусства. Вас
прельщал успех более легкий и скорый. Вместо того, чтоб сосредоточить вашу
комическую силу на каком-нибудь предмете, требующем долгого размышления, вы
раздробили ее на тысячу мелких блистательных очерков, возобновили ту
изобретательную плодовитость испанских поэтов, которых произведения и успехи
считались сотнями. Посреди общества, подведенного под один и тот же уровень, но
общества деятельного, беспокойного, вы переносили на сцену его мнения, моды,
причуды по мере того, как они появлялись пред вами.
Когда трудно было прямо ухватиться за минутную истину, вы часто искусно
добирались до ней со стороны; для этого брали, вместо главной черты, мелочные
оттенки и умели заставлять публику рукоплескать даже и тому, о чем вы молчали.
Многие мелкие пьесы Мольера ценятся знатоками наравне с его большими
произведениями. Вы умели быть оригинальным, подражая этим небольшим пьескам; и
часто воспоминание или противоположная сторона какой-либо мысли великого поэта
подавали вам средство написать целую новую пьесу.
Но особенно в наше время, под парижским горизонтом, в его шумной жизни, в
его делах и удовольствиях на бирже, в литтературе, вокруг себя, в происшествиях
вчерашнего вечера, вы умели схватить предметы и освятить их вдохновением. Ваш
театр приблизился к тем Пословицам гостиных, где общество обрисовывает само
себя, и говорит своим ежедневным языком. Но, пока вы писали под диктовку
публики, возвращая ей, что она вам давала, сколько удачных и остроумных картин,
сколько быстрых и живых разговоров обличали ваше участие в этой общей работе.
Вот причина, м. г., почему ваши пьесы забавляют всю Францию, переходят за
границу и там переведенные, переделанные, сокращенные, увеличенные, по вкусу
разных народов, поддерживают все театры от юга до севера. Везде хохотали, везде
с жадностию хватались за ваши произведения. Это служит доказательством, что не
костюм и минутные намеки составляют главное в этих совершенно парижских пьесах,
- но что в них много истины и много веселости общечеловеческой.
Мне помнится, один знаменитый немецкий критик, слишком строгий к нашим
классическим поэтам, может быть, умом и знанием завлеченный в невольный
парадокс, предпочитал в полном смысле Просителя - Мизантропу. Я уверен, что вы
сами не согласны с этим мнением; но заблуждение, в которое вы ввели такого
критика своею остроумною комедиею, служит новым доказательством в вашу пользу;
такое заблуждение было бы невозможно, если бы не было много ума и много жизни в
этих легких сценах, которые не только играют, но на которые пишут комментарии за
границей. Не повторяя слов критика, я не могу однако же не обратить внимания на
особенное искусство, с которым ведены ваши важнейшие пьесы, на быстрое и
свободное движение вашей драмы, на верность производимых ею впечатлений (хотя
разговор и бывает иногда слишком украшен или слишком мелочен), на вашу тайну
обрисовывать предмет во всех возможных видах, на ваш разговорный слог, то
грациозный, то простой, то трогательный и всегда остроумный.
Какое расстояние от Дипломата до Валерии, от L'Intйrieur d'un Bureau до
Michel et Christine! Какое разнообразие, иногда какое остроумное нравоучение, в
многочисленных пьесах, на предмет, профанированный старинным театром: на брак!
Одна из них, Женитьба по расчету (Le Mariage d'argent), есть настоящая комедия
в пяти актах, без куплетов, без сотрудников, поддерживаемая драматическою
целостью, единством характеров, истиною разговора, силою оставляемого ею в душе
впечатления. Проза не вредит этому творению, так же как и прекрасным комедиям
Лесажа и Пикара.
Не надобно спрашивать, м. г., зачем вы не пытались чаще возобновлять эту
высшую комедию, которая так удалася вам; у вас не было недостатка ни в таланте,
ни в источниках смешного. Даже это поприще расширилось при действии наших
общественных переворотов, и вам было возможно испытать свои силы над
политическою комедиею, этою крайнею вольностию театрального искусства. Между
большим числом ваших успехов замечательны Bertrand et Raton, сколько по новости
предмета, столько и по истине подробностей. Эта пьеса сама собою имела
достоинство случайное, оцененное публикою, для которой потребность порядка была
чувством народным. Она осмеивала мятеж и живо изображала, какое искусственное
волнение и какие мелочные причины могут иногда возмущать спокойствие
государства.
Впрочем, м. г., это поприще политической комедии, на котором вы сделали
несколько шагов, скоро закрылось, и вы об этом не сожалеете. Вашему таланту
остроумному и разнообразному не нужно отыскивать смешное в раздорах партий; вы и
без этого средства умеете возбудить внимание и покупать победу. Вы еще молоды:
публика ожидает от вас многого. Обратится ли ваш талант к успехам более редким,
или возобновит прежние, Академия во всяком случае не будет сожалеть о своем
выборе. Ибо честь и жизнь литтературного общества тогда только возможны, когда
оно привлекает к себе все роды знаменитостей, узаконенных публикою. Это
различные формы, в которых является состояние искусства в какой-либо нации. Не
все приходят вдруг и не всякой принимает в этом деле одинакое с другим участие;
строгому вкусу, глубокой учености должно быть место возле смелого таланта; возле
людей, посвятивших себя словесности для самой словесности, должны быть люди, для
которых она лишь средство действия на трибуне, в суде и в театре. Все эти
различные роды соприкасаются один к другому и соединяются: сие-то самое смешение
и составляет характер академии. Каждая наша потеря, как и всякий наш выбор,
более и более утверждают нас в этой мысли. Некогда из среды нас был похищен
оратор, которого важное, возвышенное слово, громко прозвучав в национальных
собраниях, тихо раздавалось в наших мирных беседах, муж доблестный и
красноречивый, сохранивший всеобщее уважение и в отдалении от дел, и даже при
кормиле правления. Кто возвратит нам Лене? (6)
По крайней мере да огласятся эти стены нашим сетованием и да простят нам,
что мы поспешили воспользоваться этим случаем, чтобы гласно принести дань нашего
благоговения на его смиренную и еще свежую могилу.
"1836"
ПРЕДИСЛОВИЕ К ЗАПИСКАМ Н. А. ДУРОВОЙ
Modo vir, modo foemina.
Ov.
В 1808 году молодой мальчик, по имени Александров, вступил рядовым в КонноПольский
Уланский полк, отличился, получил за храбрость солдатский георгиевский
крест и в том же году произведен был в офицеры в Мариупольский Гусарский полк.
Впоследствии перешел он в Литовский Уланский и продолжал свою службу столь же
ревностно, как и начал.
Повидимому все это в порядке вещей и довольно обыкновенно; однако ж это
самое наделало много шуму, породило много толков и произвело сильное впечатление
от одного нечаянно открывшегося обстоятельства: корнет Александров был девица
Надежда Дурова.
Какие причины заставили молодую девушку, хорошей дворянской фамилии,
оставить отеческий дом, отречься от своего пола, принять на себя труды и
обязанности, которые пугают и мужчин, и явиться на поле сражений - и каких еще?
Наполеоновских! Что побудило ее? Тайные, семейные огорчения? Воспаленное
воображение? Врожденная, неукротимая склонность? Любовь?.. Вот вопросы, ныне
забытые, но которые в то время сильно занимали общество.
Ныне Н. А. Дурова сама разрешает свою тайну. Удостоенные ее доверенности,
мы будем издателями ее любопытных записок. С неизъяснимым участием прочли мы
признания женщины, столь необыкновенной; с изумлением увидели, что нежные
пальчики, некогда сжимавшие окровавленную рукоять уланской сабли, владеют и
пером быстрым, живописным и пламенным. Надежда Андреевна позволила нам украсить
страницы Современника отрывками из журнала, веденного ею в 1812-13 году. С
глубочайшей благодарностию спешим воспользоваться ее позволением.
Изд"атель".
"1836"
""ИСТОРИЯ ПОЭЗИИ" С. П. ШЕВЫРЕВА."
Ист."ория" поэзии явление утешительное, книга важная! Россия по своему
положению, географич."ескому", политич."ескому" etc. есть судилище, приказ
Европы. - Nous sommes les grands jugeurs. Беспристрастие и здравый смысл наших
суждений косательно того, что делается не у нас, удивительны - примеры тому.
Критика литературная у нас ничтожна: почему? потому, что в ней требуется не
одного здравого смысла, но и любви и науки. Взгляд на нашу критику - Мерзляков -
Шишков - Дашков - etc.
Шевыр."ев" при самом вступлении своем обещает не следовать ни
эмпирич."еской" сист."еме" франц."узско"й кр"итик"и, ни отвлеченной филос."офии"
немцев (стр. "6-11"). Он избирает способ изложения историч."еск"ий - и поделом;
таким образом придает он науке заманчивость рассказа.
Критик приступает к истории западн."ых" словесностей. В Италии видит он
чувственность римскую, побежденную христианством - обретающую покровительство
религии - воскресшую в художествах, покорившую своему роскошн."ому" влиянию
строгий кафолицизм, и снова овладевшую своей отчизною.
В Испании признает он то же начало - но встречает мавров и видит в ней
магометанское направление (?).
Оставляя роскошный Юг, Ш."евырев" переходит к северным народам, рабам
нужды, пасынкам природы.
В туманной Англии видит он нужду, развивающую богатство - промышленность,
труд, изучение - литературу без преданий etc., вещественность.
В германских священных лесах открывает он уже то стремление к
отвлеченности, к уединению, к феодальному разъединению, которые и доныне
господствуют и в политическом составе Германии, и в системах ее мыслителей, и
при дворах ее князьков, и на каф."едра"х ее профессоров.
Франция, средоточие Европы, представительница жизни общественной, жизни
все вместе эгоистической и народной. В ней наука и поэзия - не цели, а средства.
Народ (Der Herr omnis) властвует со всей отвратительной властию демокрации. - В
нем все признаки невежества: презрение к чужому, une morgne рйtulante et
tranchante - etc.
Девиз России: Suum cuique.
"1836"
МНЕНИЕ И. E. ЛОБАНОВА О ДУХЕ СЛОВЕСНОСТИ, КАК ИНОСТРАННОЙ, ТАК И ОТЕЧЕСТВЕННОЙ.
(Читано им 18 января 1836 г. в Императорской Российской Академии.)
Г. Лобанов заблагорассудил дать своему мнению форму неопределенную, вовсе
не академическую: это краткая статья, в роде журнальных отметок, помещаемых в
Литературных Прибавлениях к Русскому Инвалиду. Может статься, то, что хорошо в
журнале, покажется слишком легковесным, если будет произнесено в присутствии
всей академии и торжественно потом обнародовано. Как бы то ни было, мнение г.
Лобанова заслуживает и даже требует самого внимательного рассмотрения.
"Любовь к чтению и желание образования (так начинается статья г. Лобанова)
сильно увеличились в нашем отечестве в последние годы. Умножились типографии,
умножилось число книг; журналы расходятся в большем количестве; книжная торговля
распространяется".
Находя событие сие приятным для наблюдателя успехов в нашем отечестве, г.
Лобанов изрекает неожиданное обвинение. "Беспристрастные наблюдатели, - говорит
он, - носящие в сердцах своих любовь ко всему, что клонится к благу отечества,
преходя в памяти своей все, в последние времена ими читанное, не без содрогания
могут сказать: есть и в нашей новейшей словесности некоторый отголосок безнравия
и нелепостей, порожденных иностранными писателями".
Г. Лобанов, не входя в объяснение того, что разумеет он под словами
безнравие и нелепость, продолжает: "Народ заимствует у народа, и заимствовать
полезное, подражать изящному - предписывает благоразумие. Но что ж заимствовать
ныне (говорю о чистой словесности) у новейших писателей иностранных? Они часто
обнажают такие нелепые, гнусные и чудовищные явления, распространяют такие
пагубные и разрушительные мысли, о которых читатель до тех пор не имел ни
малейшего понятия, и которые насильственно влагают в душу его зародыш безнравия,
безверия и следовательно будущих заблуждений или преступлений".
"Ужели жизнь и кровавые дела разбойников, палачей и им подобных,
наводняющих ныне словесность в повестях, романах, в стихах и прозе, и питающих
одно только любопытство, представляются в образец для подражания? Ужели
отвратительнейшие зрелища, внушающие не назидательный ужас, а омерзение,
возмущающее душу, служат в пользу человечеству? Ужели истощилось необъятное
поприще благородного, назидательного, доброго и возвышенного, что обратились к
нелепому, отвратному (?), омерзительному, и даже ненавистному?"
В подтверждение сих обвинений г. Лобанов приводит известное мнение
эдимбургских журналистов о нынешнем состоянии французской словесности. При сем
случае своды Академии огласились собственными именами Жюль-Жанена, Евгения Сю и
прочих; имена сии снабжены были странными прилагательными... Но что, если (паче
всякого чаяния) статья г. Лобанова будет переведена, и сии господа увидят имена
свои, напечатанные в отчете Императорской Российской Академии? Не пропадет ли
втуне все красноречие нашего оратора? Не в праве ли будут они гордиться такой
честию неожиданной, неслыханной в летописях европейских академий, где доселе
произносились имена только тех из живых людей, которые воздвигнули себе
вековечные памятники своими талантами, заслугами и трудами? (Академии
безмолвствовали о других.) Критическая статья английского аристарха напечатана
была в журнале; там она заняла ей приличное место и произвела свое действие. У
нас Библиотека перевела ее, и хорошо сделала. Но тут и надлежало остановиться.
Есть высоты, с которых не должны падать сатирические укоризны; есть звания,
которые налагают на вас обязанность умеренности и благоприличия, независимо от
надзора цензуры, sponte sua, sine lege.
"Для Франции, - пишет г. Лобанов, - для народов, отуманенных гибельною для
человечества новейшею философиею, огрубелых в кровавых явлениях революций и
упавших в омут душевного и умственного разврата, самые отвратительнейшие
зрелища, например: гнуснейшая из драм, омерзительнейший хаос ненавистного
бесстыдства и кровосмешения, Лукреция Борджиа - не кажутся им таковыми; самые
разрушительнейшие мысли для них не столь заразительны; ибо они давно
ознакомились и, так сказать, срослись с ними в ужасах революций".
Спрашиваю: можно ли на целый народ изрекать такую страшную анафему? Народ,
который произвел Фенелона, Расина, Боссюэта, Паскаля и Монтескье, - который и
ныне гордится Шатобрианом и Балланшем; народ, который Ламартина признал первым
из своих поэтов, который Нибуру и Галламу противопоставил Баранта, обоих Тьерри
и Гизо; народ, который оказывает столь сильное религиозное стремление, который
так торжественно отрекается от жалких скептических умствований минувшего
столетия,- ужели весь сей народ должен ответствовать за произведения нескольких
писателей, большею частию молодых людей, употребляющих во зло свои таланты и
основывающих корыстные расчеты на любопытстве и нервной раздражительности
читателей? Для удовлетворения публики, всегда требующей новизны и сильных
впечатлений, многие писатели обратились к изображениям отвратительным, мало
заботясь об изящном, об истине, о собственном убеждении. Но нравственное
чувство, как и талант, дается не всякому. Нельзя требовать от всех писателей
стремления к одной цели. Никакой закон не может сказать: пишите именно о такихто
предметах, а не о других. Мысли, как и действия, разделяются на преступные и
на неподлежащие никакой ответственности. Закон не вмешивается в привычки
частного человека, не требует отчета о его обеде, о его прогулках, и тому
подобном; закон также не вмешивается в предметы, избираемые писателем, не
требует, чтоб он описывал нравы женевского пастора, а не приключения разбойника
или палача, выхвалял счастие супружеское, а не смеялся над невзгодами брака.
Требовать от всех произведений словесности изящества или нравственной цели было
бы то же, что требовать от всякого гражданина беспорочного житья и
образованности. Закон постигает одни преступления, оставляя слабости и пороки на
совесть каждого. Вопреки мнению г. Лобанова, мы не думаем, чтоб нынешние
писатели представляли разбойников и палачей в образец для подражания. Лесаж,
написав "Жилблаза" и "Гусмана д'Альфараш", конечно, не имел намерения препод
авать уроки в воровстве и в плутнях. Шиллер сочинил своих "Разбойников" вероятно
не с тою целию, чтоб молодых людей вызвать из университетов на большие дороги.
Зачем же и в нынешних писателях предполагать преступные замыслы, когда их
произведения просто изъясняются желанием занять и поразить воображение читателя?
Приключения ловких плутов, страшные истории о разбойниках, о мертвецах и
пр. всегда занимали любопытство не только детей, но и взрослых ребят; а
рассказчики и стихотворцы исстари пользовались этой наклонностию души нашей.
Мы не полагаем, чтобы нынешняя раздражительная, опрометчивая, бессвязная
французская словесность была следствием. политических волнений. (7) В
словесности французской совершилась своя революция, чуждая политическому
перевороту, ниспровергшему старинную монархию Людовика XIV. В самое мрачное
время революции литература производила приторные, сентиментальные,
нравоучительные книжки. Литературные чудовища начали появляться уже в последние
времена кроткого и благочестивого Восстановления (Restauration). Начало сему
явлению должно искать в самой литературе. Долгое время покорствовав своенравным
уставам.. давшим ей слишком стеснительные формы, она ударилась в крайнюю
сторону, и забвение всяких правил стала почитать законною свободой. Мелочная и
ложная теория, утвержденная старинными риторами, будто бы польза есть условие и
цель изящной словесности, сама собою уничтожилась. Почувствовали, что цель
художества есть идеал, а не нравоучение. Но писатели французские поняли одну
только половину истины неоспоримой, и положили, что и нравственное безобразие
может быть целию поэзии, т. е. идеалом! Прежние романисты представляли
человеческую природу в какой-то жеманной напыщенности; награда добродетели и
наказание порока были непременным условием всякого их вымысла: нынешние,
напротив, любят выставлять порок всегда и везде торжествующим, и в сердце
человеческом обретают только две струны: эгоизм и тщеславие. Таковой
поверхностный взгляд на природу человеческую обличает, конечно, мелкомыслие, и
вскоре так же будет смешон и приторен, как чопорность и торжественность романов
Арно и г-жи Котен. Покамест он еще нов, и публика, т. е. большинство читателей,
с непривычки, видит в нынешних романистах глубочайших знатоков природы
человеческой. Но уже "словесность отчаяния" (как назвал ее Гете), "словесность
сатаническая" (как говорит Соувей), словесность гальваническая, каторжная,
пуншевая, кровавая, цыгарочная и пр. - эта словесность, давно уже осужден
ная высшею критикою, начинает упадать даже и во мнении публики.
Французская словесность, со времен Кантемира имевшая всегда прямое или
косвенное влияние на рождающуюся нашу литературу, должна была отозваться и в
нашу эпоху. Но ныне влияние ее было слабо. Оно ограничилось только переводами и
кой-какими подражаниями, не имевшими большого успеха. Журналы наши, которые, как
и везде, правильно и неправильно управляют общим мнением, вообще оказались
противниками новой романической школы. Оригинальные романы, имевшие у нас
наиболее успеха, принадлежат к роду нравоописательных и исторических. Лесаж и
Вальтер-Скотт служили им образцами, а не Бальзак и не Жюль-Жанен. Поэзия
осталась чужда влиянию французскому; она более и более дружится с поэзией
германскою и гордо сохраняет свою независимость от вкусов и требований публики.
"Останавливаясь на духе и направлении нашей словесности, - продолжает г.
Лобанов, - всякой просвещенный человек, всякой благомыслящий русский видит: в
теориях наук - сбивчивость, непроницаемую тьму и хаос несвязных мыслей; в
приговорах литературных - совершенную безотчетность, бессовестность, наглость и
даже буйство. Приличие, уважение, здравый ум отвергнуты, забыты, уничтожены.
Романтизм, слово до сих пор неопределенное, но слово магическое, сделался для
многих эгидою совершенной безотчетности и литературного сумасбродства. Критика,
сия кроткая наставница и добросовестная подруга словесности, ныне обратилась в
площадное гаерство, в литературное пиратство, в способ добывать себе поживу из
кармана слабоумия дерзкими и буйными выходками, не редко даже против мужей
государственных, знаменитых и гражданскими и литературными заслугами. - Ни сан,
ни ум, ни талант, ни лета, ни что не уважается. Ломоносов слывет педантом.
Величайший гений, оставивший в достояние России высокую песнь богу, песнь,
которой нет равной ни на одном языке народов вселенной, как бы не существует для
нашей словесности: он, как бы бесталанный, (г. Лобанов, вероятно, хотел сказать
бесталантный), оставлен без внимания. Имя Карамзина, мудреца глубокого, писателя
добросовестного, мужа чистого сердцем, предано глумлению..."
Конечно, критика находится у нас еще в младенческом состоянии. Она редко
сохраняет важность и приличие, ей свойственные; может быть, ее решения часто
внушены расчетами, а не убеждением. Неуважение к именам, освященным славою
(первый признак невежества и слабомыслия), к несчастию, почитается у нас не
только дозволенным, но еще и похвальным удальством. Но и тут г. Лобанов сделал
несправедливые указания: у Ломоносова оспоривали (весьма неосновательно) титло
поэта, но никто, нигде, сколько я помню, не называл его педантом: напротив,
ныне вошло в обыкновение хвалить в нем мужа ученого, унижая стихотворца. Имя
великого Державина всегда произносится с чувством пристрастия, даже суеверного.
Чистая, высокая слава Карамзина принадлежит России, и ни один писатель с
истинным талантом, ни один истинно ученый человек, даже из бывших ему
противниками, не отказал ему дани уважения глубокого и благодарности.
Мы не принадлежим к числу подобострастных поклонников нашего века, но
должны признаться, что науки сделали шаг вперед. Умствования великих европейских
мыслителей не были тщетны и для нас. Теория наук освободилась от эмпиризма,
возымела вид более общий, оказала более стремления к единству. Германская
философия, особенно в
...Поділитися у соцмережах
