Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...лшебный фонарь (франц.)
(103) Газета прений (франц.)
(104) Эдинбургское обозрение (англ.)
(105) Для того, кто хочет утопиться, место хорошо выбрано.
В любой день стоит только пойти сюда,
Спрятать одежду под этой березой
И, словно для купанья, погрузиться в воду:
Не в неистовстве, стремглав,
Но присесть, поглядеть вокруг; следить
За длинным отблеском солнечного луча на листве и на воде;
Затем когда почувствуешь, что дух исчерпал себя до конца,
И озябнешь, тогда, не затягивая праздника,
Нырнуть головой, чтобы больше ее не поднимать.
Вот моя заветная мечта, когда я задумываю умереть.
Я всегда одиноко плакал и страдал;
Ничье сердце не билось рядом с моим, когда я проходил жизненный путь.
Так же, как я жил, пусть я умру - тайно,
Без шума, без криков, без толпы собравшихся соседей.
Жаворонок, умирая, прячется во ржи,
Соловей, чувствуя, что голос его ослабевает,
И приближается холодный ветер, и опадает его оперение,
Исчезает из жизни незаметно для всех, как лесное эхо:
Я так же хочу исчезнуть. Только через месяц или два,
Может быть, через год, однажды вечером,
Пастух в поисках за заблудившейся козой,
Или охотник, спустившись к ручью и заметив,
Что его собака бросилась туда и возвратилась с лаем,
Взглянет: луна, с ним вместе смотря,
Осветит тусклым сиянием это тело -
И внезапно он побежит до самого поселка, без оглядки.
Несколько местных жителей придут ранним утром,
Вытянут за волосы неузнаваемый труп,
Эти обрывки тела и кости, забитые песком.
И, примешивая шутки к каким-нибудь глупым россказням,
Долго будут совещаться над моими почерневшими останками
И, наконец, повезут их на тачке на кладбище,
Поскорее заколотят их в какой-нибудь старый гроб,
Который священник трижды окропит святой водой,
И оставят меня без имени, без деревянного креста! (франц.).
(106) Мой друг, вот вы отец новорожденного;
Это еще один мальчик; небо даровало его вам
Прекрасного, свежего, радостно улыбающегося этой горькой жизни.
Он стоил едва лишь нескольких стонов своей матери.
Ночь; я вижу вас... При легком шуме сон
Обнял розового ребенка на белой спящей груди,
А вы, отец, бодрствуя у камина,
Углубившись в раздумья и склонив голову,
Вы часто оборачиваетесь, чтобы вновь увидеть, - о счастье! -
Младенца, мать, и брата, и сестру,
Как пастырь, радующийся своим новым рунам,
Или как хозяин, ввечеру считающий снопы хлеба.
В этот торжественный час, в этом глубоком покое,
Кто, кроме вас, знает бездну, в которой тает ваше сердце, друг?
Кто знает ваши слезы, ваши немые ласки,
Сокровища гения, изливающиеся в нежности,
Стон орла, более грустный, чем у голубки в гнезде,
Потоки, струящиеся с гранитного утеса,
И бесчисленные ручьи от снега,
Тающего под зноем норвежского лета на склонах ледника?
Живите, будьте счастливы и когда-нибудь воспойте
Нам эти сверхчеловеческие тайны невыразимой любви.
А я в это время также бодрствую,
Не у голубых занавесей розового детства,
Не у брачного ложа, орошенного благовониями,
Но у холодного одра, над телом усопшего.
Это - сосед, подагрический старик, умерший от камня в печени,
Его племянницы позвали меня, я здесь по их просьбе;
Один я присел к одру с девяти часов вечера,
В главах постели - черный деревянный крест
С костяным распятием положен меж двух свечей,
На стуле; рядом ветка самшита, дорогого для верующих,
Мокнет в тарелке, и я вижу под простыней
Мертвого, во всю длину, со сжатыми ногами и скрещенным руками.
О! если бы, по крайней мере, я долгое время знал
Этого мертвеца при жизни! Если бы мне хотелось
Поцеловать этот желтый лоб в последний раз!
Если бы, глядя все время на эти жесткие прямые складки,
Я бы, наконец, увидел, как что-то шевелится,
Движется подобно ноге отдыхающего человека,
И что пламя голубеет! Если бы я услышал,
Как заскрипела кровать!.. или если бы я мог молиться!
Но нет: никакого священного ужаса, никакого нежного воспоминания.
Я смотрю и не вижу, слушаю и не слышу.
Каждый час бьет медленно, и когда, переутомленный
От этого удручающего спокойствия и этих глупых грез,
Я подхожу к окну немного подышать,
(Так как на полночном небе только что родился серп месяца),
Вон, вдруг, над далекой крышей дома,
Не на востоке, вспыхивает небосклон,
И я слышу вместо песни
Лай собак, воющих на пожар. (франц.).
(107) Нет, моя муза - не блистающая одалиска,
С черными блестящими волосами, с продолговатыми глазами гурии,
Пляшущая с обнаженной грудью, при резких звуках своего голоса,
Это не юная и розовая Пери,
Сверкающие крылья которой затмили бы хвост прекрасного павлина,
Не белокрылая и голубокрылая фея, -
Эти две сестры-соперницы, которые открывают миры и небеса
Ослепленному светом ребенку, лишь только он скажет да.
Она - о моя обожаемая муза! -
Не дева иль плачущая вдова,
Одинокая обитательница пустынного монастыря
Или башни без вассалов, которая бродит под сводами,
Произнося чье-то имя; спускается в рыцарские гробницы,
Склоняя колени, широко покрывает плиты бархатом платья
И, приникнув челом к мрамору, изливает со слезами,
В мелодичном гимне свои благородные несчастия.
Нет. - Но, когда ваша скорбь одиноко бредет по лесу,
Видали вы там, в глубине, хижину
Под высохшим деревом? Рядом с нею вырыта канавка;
Девушка постоянно стирает там ветхое белье.
Может быть, при виде вас, она опустила голову,
Так как, при всей своей бедности, она из хорошей семьи;
Она могла бы, как и другая, в более счастливые дни
Блистать в свете и цвести для любви;
Мчаться в экипаже; бывать на балах, на гуляньях;
Вдыхать на балконе ароматы и серенады;
Или своей золотой арфой возбуждая сотни соперников,
Видеть лишь одну улыбку среди бесчисленных рукоплесканий.
Но небо с самого начала потемнело над нею,
И деревцо, едва родившись, было побито градом:
Она прядет, шьет и ухаживает дома
За старым, слепым и безумным отцом (франц.)
(108) ... раздирающий кашель
Прерывает ее песню, испускает крик со свистом
И извергает кровяные сгустки из ее больной груди. (франц.)
(109) Я всегда знавал ее задумчивой и строгой;
Ребенком она редко принимала участие
В забавах веселого детства, она уже была рассудительна,
И когда ее маленькие сестры бегали по траве,
Она первая напоминала им о часе,
О том, что пора уже идти домой,
Что она услышала звон колокола,
Что запрещено подходить к каналу,
Пугать в роще ручную лань,
Играя, подбегать слишком близко к птичнику,
И сестры слушались ее. Скоро ей исполнилось пятнадцать лет,
И ее разум украсился очарованиями более привлекательными:
Прикрытая грудь, ясное чело, на котором почиет спокойствие.
Розовое лицо под прекрасными темными волосами,
Скромные губы со сдержанной улыбкой.
Холодный и трезвый разговор, который, однако, нравится,
Нежный и твердый голос, никогда не дрожащий,
И черные, сходящиеся брови.
Чувство долга рождало в ней важное усердие.
Она держалась рассудительно, выдержанно, не рассеянно;
Она не мечтала, как молодая девушка,
Рассеянно роняющая из рук иглу
И думающая от вчерашнего до завтрашнего бала
О прекрасном незнакомце пожавшем ей руку.
Никогда не видел никто, чтобы, облокотившись на окно
И позабыв работу, она следила сквозь ветви
Прерывный бег вечерних облаков,
А потом внезапно прятала бы лицо в платок.
Нет, она говорила себе, что счастливое будущее
Внезапно изменилось со смертью отца,
Что она - старшая дочь, и потому должна
Принимать деятельное участие в домашних заботах.
Это юное и строгое сердце не знало власти
Тоски, от которой вздыхает и волнуется невинность.
Оно всегда подавляло разнеживающую грусть,
Возникающую бессознательно, очаровательные тревоги
И темные желания, все те смутные волнения,
Этих естественных пособников любви.
Владея вполне собой, ока в самые нежные мгновения,
Обнимая свою мать, говорила ей вы.
Приторные комплименты и пылкие фразы
Праздных молодых людей для нее тратились попусту,
Но когда измученное сердце рассказывало ей свое горе,
Ее ясное чело тотчас омрачалось:
Она умела говорить о страданиях, о горькой жизни,
И давала советы, как молодая мать.
Теперь она в свою очередь сама мать и жена.
Но это скорее по рассудку, чем по любви.
Ее мирное счастье умиряется уважением;
Ее муж, уже не молодой, мог бы быть для нее отцом;
Она не знала забвенья первого месяца,
Медового месяца, сияющего только однажды,
И чело ее, и глаза сохранили ото всех
Целомудренные тайны, о которых женщина должна молчать.
Счастливая попрежнему, она сообразует свою жизнь
С новыми обязанностями... Отрадно видеть ее,
Когда, освободившись от хозяйства, вечером в будни
Часов около шести, не наряжаясь, летом, она выходит погулять
И садится в тени от палящего солнца,
На траву, с своей прекрасной дочкой.
Так текут ее дни с ранних лет,
Как безыменные волны под безоблачным небом,
Медленным, однообразным, но торжественным потоком,
Ибо они знают, что стремятся к вечному берегу.
И при виде того, как тихо течет эта скромная доля,
Кротко уступая влечению долга,
Эти чистые, прозрачные, спокойные, молчаливые дни,
Которые успокаивают от шума и на которых отдыхают глаза,
Невольно, увы, я вновь впадаю в грусть;
Я думаю о моих быстро ушедших долгих днях,
Бурных, бессчастных, потерянных для долга,
И, о боже, я думаю о том, что скоро настанет вечер! (франц.)
(110) Заира, Аглая, Элеонора.
(111) Остерегайтесь, как бы в слишком поспешном беге гласная не
столкнулась на своем пути с другой (франц.)
(112) Утешения (франц.)
(113) будем религиозными, будем политиками, будем сумасбродами (франц.)
(114) прирученные (франц.)
(115) Эпиграф: Я вышел на арену вместе с равными мне. Цицерон. (латин.)
(116) Голос народа - голос божий (латин.)
(117) Где хорошо, там и родина (латин.)
(118) Я кончил (латин.)
(119) Где хорошо, там и родина (латин.)
(120) жеманниц (франц.)
(121) пересек (франц.)
(122) исполненный (франц.)
(123) Монтень, Вольтер, Монтескье (франц.)
(124) "Сен Map"
(125) В. Гюго (франц.)
(126) Осенние листья (франц.)
(127) Утешения (франц.)
(128) "Ад"
(129) Черная грязь.
(130) Книги имеют свою судьбу (латин.)
(131) г-жа Сталь
(132) Его светлости, герцогу, герцогине и т. д. (англ.)
(133) Ж. Жанен (франц.)
(134) не всегда основательно (франц.).
(135) комфорт (англ.)
(136) Лабрюер (франц.)
(137) ротозей (франц.)
(138) поведение (франц.)
(139) супружеская неверность (англ.)
(140) бывает отдельно (франц.)
(141) Была некогда Троя, были мы троянцы (латин.)
(142) Была некогда Троя, были мы троянцы (латин.)
(143) стары как улицы (франц.)
(144) Обозрений (англ.)
(145) Книги имеют свою судьбу (латин.)
(146) Его светлости, герцогу и т. д. (англ.)
(147) Г-жа Сталь (франц.)
(148) ("В России несколько дворян занялись литературой") (франц.)
(149) комфорт (англ.)
(150) ротозей (франц.)
(151) и т. д., и т.д.
(152) Ополчение (нем.)
(153) отдельно
(154) ""В России несколько дворян занялись литературой."" (франц.)
(155) ..."Исторического и критического словаря" П. Беля. (франц.):
(156)"Он вступил в число приближенных к кардиналу Мазарини, который любил его,
но эта дружба ничего ему не приносила. Бенсерад, следуя своему вдохновению,
сочинял постоянно свои галантные стихи, доставившие ему известность. Однажды
кардинал будучи у короля, рассказывал, как он жил при папском дворе, где он
провел свою молодость. Он говорил, что он любил науки, но что главным его
занятием была литература - и особенно поэзия, в которой он достиг довольно
хорошего успеха, и что он при папском дворе был то же, что Бенсерад при
французском. Спустя некоторое время кардинал вышел и отправился в свои покои.
Через час пришел Бенсерад, его друзья стали ему рассказывать, что говорил
кардинал. Едва они кончили, как Бенсерад, охваченный радостью, внезапно оставил
их, ничего им не сказав. Он прибежал в покои кардинала и стал стучаться изо всей
силы, добиваясь, чтобы его приняли. Кардинал только что лег. Бенсерад так
усиленно настаивал и поднял такой шум, что пришлось его впустить. Вбежав, он
бросился на колени перед изголовьем кровати его высокопреосвященства и, после
тысячи извинений за свою наглость, сказал ему о том, что он сейчас узнал, и с
необыкновенным жаром благодарил за честь, которую ему оказал кардинал, сравнив
его с собою в отношении поэтической репутации. Он прибавил, что он так был
польщен, что не мог сдержать радости, и что он умер бы у его двери, если бы ежу
помешали войти и изъявить свою признательность. Эта горячность очень понравилась
кардиналу. Он уверил его в своем благоволении и обещал, что оно не будет для
него бесполезным, и действительно, спустя шесть дней он назначил ему небольшую
пенсию в две тысячи франков. Через некоторое время он стал получать другую
значительную сумму с аббатств и он стал бы епископом, если бы захотел посвятить
себя церкви." (франц.)
(157) По полям рассеяны какие-то дикие животные, самцы и самки, черные, с лицами
землистого цвета, сожженные солнцем, склонившиеся к земле, которую они роют и
ковыряют с непреодолимым упорством; у них как будто членораздельная речь, а
когда они выпрямляются на ногах, то мы видим человеческое лицо; и действительно,
это - люди. На ночь они удаляются в свои логовища, где питаются черным хлебом,
водой и кореньями; они избавляют других людей от труда сеять, обрабатывать и
собирать для пропитания, и заслуживают того, чтобы не терпеть недостатка в
хлебе, который сами сеют. "Характеры". (франц.)
(158) слагал триолеты, способствовал процветанию баллады (франц.)
(159) Наконец, пришел Малерб и первый во Франции
Дал почувствовать в стихах точную гармонию,
Показал силу слова, помещенного на должном месте,
И подчинил музу правилам долга.
Исправленный этим мудрым писателем, язык
Перестал являть разборчивому уху что-либо грубое,
Строфы научились литься с изяществом,
И один стих не дерзал более вторгаться в другой (франц.)
(160) Кармартен
(161) Гордон
(162) фунтов стерлингов (англ.)
(163) госпожа (англ.)
(164) фунтов стерлингов (англ.)
(165) ""В последнее время я много думал о Мэри Дефф. Как это странно, что я
был так безгранично предан и так глубоко привязан к этой девушке, в возрасте,
когда я не мог не только испытывать страсть, но даже понять значение этого
слова. И однако же это была страсть! Моя мать имела обыкновение смеяться над
этой детской любовью; и много лет спустя, - когда мне было, примерно, лет
шестнадцать, - она мне сказала однажды: "Ах, Байрон, я получила письмо из
Эдинбурга, от мисс Аберкромби; ваша бывшая любовь, Мэри Дефф, вышла замуж за
господина С." И что же я ей ответил? Я не могу постичь и объяснить то чувство,
которое мною овладело в это мгновение. Со мною почти сделались судороги; моя
мать была так этим встревожена, что потом, когда я оправился, она упорно
избегала этой темы в разговорах со мной, довольствуясь беседой об этом со своими
приятельницами. И сейчас я спрашиваю себя, что бы это могло быть? Я не виделся с
нею больше с тех пор, когда, вследствие проступка ее матери в Абердине, она
поселилась у своей бабушки в Банфе; мы оба были тогда детьми. Я раз пятьдесят с
тех пор влюблялся; и тем не менее я помню все, о чем мы говорили, помню наши
ласки, ее черты, мое волнение, бессонницы и то, как я мучил горничную моей
матери, заставляя ее писать Мэри от моего имени; и она в конце концов уступала,
чтобы меня успокоить. Бедняжка считала меня сумасшедшим, и так как я в ту пору
еще не умел как следует писать, она стала моим секретарем. Я припоминаю также
наши прогулки и то блаженство, которое я испытывал, сидя около Мери в детской, в
доме, где она жила около Пленстоуна, в Абердине, в то время как ее маленькая
сестра играла в куклы, а мы с серьезностью, на свой лад, ухаживали друг за
другом.
Но как же это чувство могло пробудиться во мне так рано? Каковы были начало
и причина этого? Я не имел никакого понятия о различии полов даже много лет
спустя. И тем не менее, мои страдания, моя любовь к этой девочке были так
сильны, что на меня находит иногда сомнение: любил ли я по-настоящему когда-либо
потом? Как бы то ни было, известие о ее замужестве меня как громом поразило. Я
чуть не задохнулся, к великому ужасу моей матери и к неверию почти всех
остальных. Это необычайное явление в моей жизни (ведь мне еще не было тогда
восьми лет) заставило меня задуматься, и разгадка его будет меня беспокоить до
конца моих дней. С некоторого времени, - сам не знаю почему, - воспоминание о
Мэри (не чувство к ней) вновь пробудилось во мне с не меньшей силой, чем когдалибо.
Я хотел бы знать, помнит ли она обо всем этом, как и вообще обо мне? И
вспоминает лиё как жалела когда-то свою сестренку Эллен за то, что у той не было
тоже своего поклонника? Какой очаровательный образ ее сохранился в моей душе! Ее
каштановые волосы, ласковые светлокарие глаза - все вплоть до ее костюма! Я был
бы поистине несчастен, если бы увидел ее теперь. Действительность, как бы ни
была она прекрасна, разрушила бы или, по меньшей мере, замутила бы черты
восхитительной пэри, которою она тогда являлась и которая продолжает еще жить во
мне, хотя с тех пор прошло более шестнадцати лет: ибо мне сейчас двадцать пять
лет и несколько месяцев"" (франц.).
(166) предупреждение читателю (франц.)
КРИТИКА И ПУБЛИЦИСТИКА
СТАТЬИ И ЗАМЕТКИ
""ТРИ ПОВЕСТИ" H. ПАВЛОВА."
Три повести г. П."авлова" очень замечательны и имели успех вполне
заслуженый. Они рассказаны с большим искусством, слогом, к которому не приучили
нас наши записные романисты.
Повесть Именины, несмотря на свою занимательность, представляет некоторые
несообразности. Идеализированное лакейство имеет в себе что-то неестественное,
неприятное для здравого вкуса. Может быть то же самое происшедствие представляло
в разительной простоте своей сильнейшие краски и положения более драмматические,
но требовало и кисти более смелой и более глубины в знании человеческого сердца.
Аукцион есть очень милая шутка, легкая картинка, в которой оригинально вмещены
три или 4 лица. - А я на аукцион - а я с аукциона - черта истинно комическая.
Об Атагане скажем то же, что и об Име"нинах". Занимательность этой повести
не извиняет несообразности. Развязка не сбыточна или по крайней мере есть
анахронизм. Зато все лица живы и действуют и говорят каждый как ему свойственно
говорить и действовать. В слоге г. П."авлова", чистом и свободном, изредко
отзывается манерность; в описаниях - близорукая мелочность нынешних французских
романистов. Г. Павлова так расхвалили в М."осковском" Наб"людателе", что мы в
сих строках хотели ограничить наши замечания одними порицаниями, но в заключении
должны сказать, что г. Павлов первый у нас написал истинно занимательные
рассказы. Книга его принадлежит к числу тех, от которых, по выражению одной
дамы, забываешь идти обедать.
Талант г-на П."авлова" выше его произведений. В доказательство привожу одно
место, где чувство истины увлекло автора даже противу его воли. - В Именинах,
несмотря на то, что выслужившийся офицер видимо герой и любимец его воображения,
автор дал ему черты, обнаруживающие холопа: ""Верьте, что не сметь сесть, не
знать, куда и как сесть - это самое мучительное чувство!.. Зато я теперь вымещаю
тогдашние страдания на первом, кто попадется. Понимаете ли вы удовольствие
отвечать грубо на вежливое слово; едва кивнуть головой, когда учтиво снимают
перед вами шляпу, и развалиться на креслах перед чопорным баричем, перед чинным
богачем?"."
ЗАПИСКИ ЧУХИНА, СОЧИН"ЕНИЕ" "ФАДДЕЯ БУЛГАРИНА."
Г. Булгарин в предисловии к одному из своих романов уведомляет публику, что
есть люди, не признающие в нем никакого таланта. Это, повидимому, очень его
удивляет. Он даже выразил свое удивления и знаком препинания (!).
С нашей стороны, мы знаем людей, которые признают талант в г. Булгарине, но
и тут не удивляемся.
Новый роман г-на Булгарина ни мало не уступает его прежним.
"1835-1836"
"КОМЕДИЯ ЗАГОСКИНА "НЕДОВОЛЬНЫЕ"."
Московские журналы произнесли строгой приговор над новой комедией г-на
Загоскина. [Они находят ее пошлой и скучной.] Недовольные в самом деле скучная,
тяжелая пиэса, писанная довольно легкими стихами. Лица, выведенные на сцену, не
смешны и не естественны. Нет ни одного комического положения, а разговор пошлый
и натянутый не заставляет забывать отсутствие действия.
Г. Загоскин заслужил благосклонность публики своими романами. В них есть и
живость воображения и занимательность, и даже веселость, это бесценное качество,
едва ли не самый редкий из даров. Мы наскоро здесь упомянули о неудаче автора
Рославлева, дабы уж более не возвращаться к предмету, для нас не приятному.
"1836"
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ ГЕОРГИЯ КОНИСКОГО, АРХИЕПИСКОПА БЕЛОРУССКОГО, изд.
протоиереем Иоанном Григоровичем. СПб. 1835.
Георгий Кониский известен у нас краткой речью, которую произнес он в
Мстиславле императрице Екатерине во время ее путешествия в 1787 году: "Оставим
астрономам..." и проч. Речь сия, прославленная во всех наших реториках, не что
иное, как остроумное приветствие, и заключает в себе игру выражений, может быть,
слишком затейливую: по нашему мнению, приветствие, коим высокопреосвященный
Филарет встретил государя императора, приехавшего в Москву в конце 1830 года, в
своей умилительной простоте заключает гораздо более истинного красноречия.
Впрочем различие обстоятельств изъясняет и различие чувств, выражаемых обоими
ораторами. Императрица путешествовала, окруженная всею пышностию двора своего,
встречаемая всюду торжествами и празднествами; государь посетил Москву,
опустошаемую заразой, пораженную скорбью и ужасом.
Но Георгий есть один из самых достопамятных мужей минувшего столетия. Жизнь
его принадлежит истории. Он вступил в управление своею епархией, когда
Белоруссия находилась еще под игом Польши. Православие было гонимо католическим
фанатизмом. Церкви наши стояли пусты или отданы были униятам. Миссионеры
насильно гнали народ в униятские костелы, ругались над ослушниками, секли их,
заключали в темницы, томили голодом, отымали у них детей, дабы воспитывать их в
своей вере, уничтожали браки, совершенные по обрядам нашей церкви, ругались над
могилами православных. Георгий искал защиты у русского правительства; он доносил
об всем св. синоду, и жаловался нашему посланнику, находившемуся в Варшаве.
Ревность его пуще озлобила гонителей. Доминиканец Овлачинский, прославившийся
ненавистию к нашей церкви, замыслил принести Георгия в жертву своему изуверству.
В 1759 году Георгий, презирая опасности, ему угрожающие, поехал обозревать
сетующую свою епархию. Овлачинский и миссионеры возмутили в Орше шляхту и
жолнеров. Они разогнали народ, вышедший с хоругвями навстречу своему
архипастырю, остановили колокольный звон, и с воплем ворвались в церковь, где
Георгий священнодействовал. Преосвященный едва успел спастись от их сабель в
стенах Кутеинского монастыря, откуда тайно вывезли его в телеге, прикрыв
навозом. Другой изувер, свирепый Зенович, предводительствуя езуитскими
воспитанниками, ночью в Могилеве напал на архиерейский дом. Буйные молодые люди
вломились в ворота, перебили окна, ранили несколько монахов, семинаристов и
слуг; но к счастию не нашли Георгия, скрывшегося в подвалах своего дома.
Дерзость гонителей час от часу усиливалась. Польское правительство им
потворствовало. Миссионеры своевольничали, поносили православную церковь, лестью
и угрозами преклоняли к унии не только простой народ, но и священников. Георгий
снова жаловался России. Императрица Елисавета Петровна, перед самой своей
кончиною, и государь Петр III, при своем восшествии на престол, требовали от
польского двора, чтоб гонения над нашими единоверцами были прекращены; но
избавление православия предоставлено было Екатерине II.
Георгий предстал перед нею в 1762 году в Москве, когда она короновалась, и
вслед за русским духовенством принес ей вместе с поздравлениями тихие сетования
народа, издревле нам родного, но отчужденного от России жребиями войны.
Екатерина с глубоким вниманием выслушала печальную речь представителя будущих ее
подданных, и когда, несколько времени спустя, св. синод думал вызвать Георгия и
поручить в его управление Псковскую епархию, императрица на то не согласилась и
сказала: "Георгий нужен в Польше".
В 1765 Георгий явился в Варшаве и пред троном Станислава с жаром заступился
за тех, которые именовались еще подданными Польши. Король поражен был его
словами. Он обещал свое покровительство диссидентам, и в следующем году
действительно повелел "униятским архиереям, из среды своей избрав одного
епископа, прислать в Варшаву, для изыскания и постановления надлежащих мер ко
взаимному успокоению враждующих". Но гордые польские магнаты, презрев
посредничество России и Пруссии, отвергли справедливые требования диссидентов.
Вследствие сего Екатерина повелела своим войскам двинуться к Варшаве. Там, за
оградою русских штыков, созван был сейм, учреждена согласительная комиссия и
диссидентам возвращены их прежние права.
Георгий, один из первых членов Слуцкой конфедерации, определен был в члены
сей комиссии. Он опять отправился в Варшаву и деятельно занялся объяснением
древних грамот, на коих основаны были права диссидентов. Он умел приобрести
уважение своих противников и даже их доверенность. "Мы за вами еще живем, сказал
однажды ему униятский епископ Шептицкий, а когда като
...Поділитися у соцмережах
