Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...туры. 4) Делал опыты, коими оказалось, что
цветы, а особливо красный, на морозе ярчее, нежели в теплоте.
В истории. 1) Записки из упомянутых прежде авторов приводил под статьи
числами. 2) Читал Российские Академические Летописцы, без записок, чтобы общее
понятие иметь пространно о деяниях российских.
В словесных науках. 1) Для Российской Грамматики привел глаголы в порядок.
2) Пять проэктов со Стихами на иллюминации и фейерверки: на 1 января, на 25
апреля, на 5 сентября, на 25 ноября и на 18 декабря.
В 1754 году.
В химии. 1) Сделаны разные опыты химические, которые содержатся в журнале
сего года на 46 листах. 2) Повторением поверены физико-химические таблицы,
прошлого года сочиненные.
В физике. 1) Изобретены некоторые способы к сысканию долготы и ширины на
море при мрачном небе. В практике исследовать сего без Адмиралтейства
невозможно. 2) Деланы опыты метеорологические над водою, из Северного океана
привезенною, в каком градусе мороза она замерзнуть может. Притом были разные
химические растворы морожены для сравнения. 3) Деланы опыты при пильной мельнице
в деревне, как текущая по наклонению вода течение свое ускоряет и какою силою
бьет. 4) Делал опыт машины, которая бы, подымаясь к верху сама, могла поднять с
собою маленькой термометр, дабы узнать градус теплоты на вышине, которая хотя
слишком на два золотника облегчалась, однако к желаемому концу не приведена.
В истории. Сочинен Опыт Истории славянского народа до Рурика: Дедикация,
вступление; глава 1, о старобытных жителях в России; глава 2, о величестве и
поколениях славянского народа; глава 3, о древности славянского народа, всего 8
листов.
В словесных науках. 1) Сочинил Оду на рождение государя великого князя
Павла Петровича. 2) Изобрел фейерверк, который был представлен на новый 1754
год, и Стихи сделал. Также делал проэкты на иллюминацию и фейерверки: к 25
апреля, к 5 сентября, к 25 ноября.
В 1755 году.
В химии. Деланы разные физико-химические опыты, что явствует в журнале
того ж года на 14 листах.
В физике. 1) Сочинил диссертацию о должности журналистов, в которой
опровергнуты все критики, учиненные в Германии против моих диссертаций, в
комментариях напечатанных, а особливо против новых теорий о теплоте и стуже, о
химических растворах и упругости воздуха. Оная диссертация переведена господином
Формеем на французский язык и в журнале, называемом: Немецкая библиотека
(Bibliothиque germanique) на оном языке напечатана. 2) Сочинил письмо о
северном ходу в Ост-Индию Сибирским океаном.
В истории. Сделан опыт описанием владения первых великих князей
российских, Рурика, Олега, Игоря.
В словесных науках. 1) Сочинил и говорил в публичном собрании Слово
похвальное блаженныя памяти государю императору Петру Великому. 2) Сочинив
большую часть Грамматики, привел к концу, которая в нынешнем году печатью к
концу приходит. 3) Сочинил Письмо о сходстве и переменах языков.
В 1756 году.
В химии. 1) Между разными химическими опытами, которых журнал на 13
листах, деланы опыты в заплавленных некрепко стеклянных сосудах, чтобы
исследовать: прибывает ли вес металлов от чистого жару. Оными опытами нашлось,
что славного Роберта Биция мнение ложно, ибо без пропущения внешнего воздуха вес
сожженного металла остается в одной мере. 2) Учинены опыты химические со
вспоможением воздушного насоса, где в сосудах химических, из которых был воздух
вытянут, показывали на огне минералы такие феномены, какие химикам еще не
известны. 3) Ныне лаборатор Клеменьтьев под моим смотрением изыскивает по моему
указанию, как бы сделать для фейерверков верховые зеленые звездки.
В физике. 1) Изобретен мною новый оптический инструмент, который я назвал
никтоптическою трубою (tubus nyctopticus); оный должен служить к тому, чтобы
ночью видеть можно было. Первый опыт показывает на сумерках ясно те вещи,
которые простым глазам не видны и весьма надеяться можно, что старанием искусных
мастеров может простереться до такого совершенства, какого ныне достигли
телескопы и микроскопы от малого начала. 2) Сделал четыре новоизобретенные мною
пендула, из которых один медный, длиною в сажень, однако служит чрез
механические стрелки против такого, который бы был вышиною с четвертью на
версту. Употребляется к тому, чтобы узнать, всегда ли с земли центр, притягающий
к себе тяжкие тела, стоит неподвижно или переменяет место. 3) Говорил в
публичном собрании сочиненную мною Речь о цветах.
В истории. Собранные мною в нынешнем году российские исторические
манускрипты для моей библиотеки, пятнадцать книг, сличал между собою для
наблюдения сходств в деяниях российских.
В словесных науках. 1) Сочиняю героическую поэму, именуемую: Петр Великий.
2) Сделал проэкт со стихами для фейерверка к 18 декабря сего года.
Сверх сего в разные годы зачаты делать диссертации: 1) О лучшем и ученом
мореплавании. 5) О твердом термометре. 3) О трясении земли. 4) О первоначальных
частицах, тела составляющих. 5) О градусах теплоты и стужи, как их определить
основательно, со мнением о умеренности растворения воздуха на планетах. К
совершению привесть отчасти препятствуют другие дела, отчасти протяжным
печатанием комментариев охота отнимается".
Сумароков был шутом у всех тогдашних вельмож: у Шувалова, у Панина; его
дразнили, подстрекали и забавлялись его выходками. Фон Визин, коего характер
имеет нужду в оправдании, забавлял знатных, передразнивая Александра Петровича в
совершенстве. Державин из под тишка писал сатиры на Сумарокова и приезжал, как
ни в чем не бывало, наслаждаться его бешенством. Ломоносов был иного покроя. С
ним шутить было накладно. Он везде был тот же: дома, где все его трепетали; во
дворце, где он дирал за уши пажей; в Академии, где, по свидетельству Шлецера, не
смели при нем пикнуть. Не многим известна стихотворная перепалка его с Дмитрием
Сеченовым по случаю Гимна бороде, не напечатанного ни в одном собрании его
сочинений. Она может дать понятие о заносчивости поэта, как и о нетерпимости
проповедника. Со всем тем Ломоносов был добродушен. Как хорошо его письмо о
семействе несчастного Рихмана! В отношении к самому себе он был очень беспечен,
и, кажется, жена его хоть была и немка, но мало смыслила в хозяйстве. Вдова
старого профессора, услыша, что, речь идет о Ломоносове, спросила: "О каком
Ломоносове говорите вы? не о Михайле ли Васильевиче? То-то был пустой человек!
Бывало от него всегда бегали к нам за кофейником. Вот Тредьяковский, Василий
Кирилович - вот этот был почтенный и порядочный человек". Тредьяковский был,
конечно, почтенный и порядочный человек. Его филологические и грамматические
изыскания очень замечательны. Он имел о русском стихосложении обширнейшее
понятие, нежели Ломоносов и Сумароков. Любовь его к Фенелонову эпосу делает ему
честь, а мысль перевести его стихами и самый выбор стиха доказывают
необыкновенное чувство изящного. В Тилимахиде находится много хороших стихов и
счастливых оборотов. Радищев написал о них целую статью (см. собрание сочинений
А. Радищева). Дельвиг приводил часто следующий стих в пример прекрасного
гекзаметра:
Корабль Одиссеев,
Бегом волны деля, из очей ушел и сокрылся.
Вообще изучение Тредьяковского приносит более пользы, нежели изучение
прочих наших старых писателей. Сумароков и Херасков верно не стоят
Тредьяковского - habent sua fata libelli.
Радищев укоряет Ломоносова в лести и тут же извиняет его. Ломоносов
наполнил торжественные свои оды высокопарною хвалою; он без обиняков называет
благодетеля своего графа Шувалова своим благодетелем; он в какой то придворной
Идиллии воспевает графа К. Разумовского под именем Полидора: он стихами
поздравляет графа Орлова с возвращением его из Финляндии; он пишет: "Его
сиятельство граф М. Л. Воронцов, по своей высокой ко мне милости, изволил взять
от меня пробы мозаических составов для показания ея величеству". - Ныне все это
вывелось из обыкновения. Дело в том, что расстояние от одного сословия до
другого в то время еще существовало. Ломоносов рожденный в низком сословии, не
думал возвысить себя наглостию и запанибратством с людьми высшего состояния
(хотя, впрочем, по чину, он мог быть им и равный). Но зато умел он за себя
постоять и не дорожил ни покровительством своих меценатов, ни своим
благосостоянием, когда дело шло о его чести или о торжестве его любимых идей.
Послушайте, как пишет он этому самому Шувалову, Предстателю Мус, высокому своему
патрону, который вздумал было над ним пошутить: "Я, ваше
высокопревосходительство, не только у вельмож, но ниже у господа моего бога
дураком быть не хочу". (9) - В другой "раз", заспоря с тем же вельможею,
Ломоносов так его рассердил, что Шувалов закричал: "Я отставлю тебя от Академии"
- "Нет, возразил гордо Ломоносов, разве Академию от меня отставят". Вот каков
был этот униженный сочинитель похвальных од и придворных идиллий!
Patronage (покровительство) до сей поры сохраняется в обычаях английской
литературы. Почтенный Кребб, умерший в прошлом году, поднес все свои прекрасные
поэмы to his grace the Duke etc.. В своих смиренных посвящениях он почтительно
упоминает о милостях и высоком покровительстве, коих он удостоился etc. В России
вы не встретите ничего подобного. У нас, как заметила M-de de Stалl,
словесностию занимались большею частию дворяне ("En Russie quelques
gentilshommes se sont occuрйs de littйrature"). Это дало особенную физиономию
нашей литературе; у нас писатели не могут исыскивать милостей и покровительства
у людей, которых почитают себе равными, и подносить свои сочинения вельможе или
богачу, в надежде получить от него 500 рублей или перстень, украшенный
драгоценными каменьями. Что же из этого следует? что нынешние писатели
благороднее мыслят и чувствуют, нежели мыслил и чувствовал Ломоносов и Костров?
Позвольте в том усумниться. Нынче писатель, краснеющий при одной мысли посвятить
книгу свою человеку, который выше его двумя или тремя чинами, не стыдится
публично жать руку журналисту, ошельмованному в общем мнении, но который может
повредить продаже книги, или хвалебным объявлением заманить покупщиков. Ныне
последний из писак, готовый на всякую приватную подлость, громко проповедует
независимость и пишет безыменные пасквили на людей, перед которыми расстилается
в их кабинете.
К тому же с некоторых пор литература стала у нас ремесло выгодное, и
публика в состоянии дать более денег, нежели его сиятельство такой-то или его
высокопревосходительство такой-то. Как бы то ни было, повторяю, что формы ничего
не значат, Ломоносов и Кребб достойны уважения всех честных людей, несмотря на
их смиренные посвящения, а господа NN все-таки презрительны - не смотря на то,
что в своих книжках они проповедают независимость и что они свои сочинения
посвящают не доброму и умному вельможе, а какому-нибудь шельме и вралю,
подобному им.
Браки.
Радищев в главе Черная Грязь говорит о браках поневоле, и горько порицает
самовластие господ и потворство градодержателей (городничих?). Вообще несчастие
жизни семейственной есть отличительная черта во нравах русского народа. Шлюсь на
русские песни: обыкновенное их содержание - или жалобы красавицы, выданной за
муж насильно; или упреки молодого мужа постылой жене. Свадебные песни наши
унылы, как вой похоронный. Спрашивали однажды у старой крестьянки, по страсти ли
вышла она за муж? "По страсти, - отвечала старуха, - я было заупрямилась, да
староста грозился меня высечь". - Таковые страсти обыкновенны. Неволя браков
давнее зло. Недавно правительство обратило внимание на лета вступающих в
супружество: это уже шаг к улучшению. Осмелюсь заметить одно: возраст,
назначенный законным сроком для вступления в брак, мог бы для женского пола быть
уменшен. Пятнадцатилетняя девка, и в нашем климате, уже на выдании, а
крестьянские семейства нуждаются в работницах.
Русская изба.
В Пешках (на станции, ныне уничтоженной) Радищев съел кусок говядины и
выпил чашку кофию. Он пользуется сим случаем, дабы упомянуть о несчастных
африканских невольниках, и тужит о судьбе русского крестьянина, не
употребляющего сахара. Все это было тогдашним модным краснословием. Но
замечательно описание русской избы:
"Четыре стены, до половины покрытые, так как и весь потолок, сажею; пол в
щелях, на вершок по крайней мере поросшей грязью; печь без трубы, но лучшая
защита от холода, и дым, всякое утро зимою и летом наполняющей избу; окончины, в
коих натянутой пузырь, смеркающийся в полдень, пропускал свет; горшка два или
три (счастлива изба, коли в одном из них всякой день есть пустые шти!).
Деревянная чашка и кружки, тарелками называемые; стол, топором срубленной,
которой скоблят скребком по праздникам. Корыто кормить свиней, или телят, буде
есть, спать с ними вместе, глотая воздух, в коем горящая свеча как будто в
тумане или за завесою кажется. К счастию кадка с квасом на уксус похожим, и на
дворе баня, в коей, коли не парятся, то спит скотина. Посконная рубаха, обувь
данная природою, онучки с лаптями для выхода".
Наружный вид русской избы мало переменился со времени Мейерберга.
Посмотрите на рисунки, присовокупленные к его Путешествию. Ничто так не похоже
на русскую деревню в 16"62 году", как русская деревня в 1833 году. Изба,
мельница, забор - даже эта елка, это печальное тавро северной природы - ничто,
кажется, не изменилось. Однако произошли улучшения, по крайней мере на больших
дорогах: труба в каждой избе; стекла заменили натянутый пузырь; вообще более
чистоты, удобства, того, что англичане называют comfort. Очевидно, что Радищев
начертал каррикатуру; но он упоминает о бане и о квасе как о необходимостях
русского быта. Это уже признак довольства. Замечательно и то, что Радищев,
заставив свою хозяйку жаловаться на голод и неурожай, оканчивает картину нужды и
бедствия сею чертою: и начала сажать хлебы в печь.
Фон-Визин, лет за пятнадцать пред тем путешествовавший по Франции, говорит,
что, по чистой совести, судьба русского крестьянина показалась ему счастливее
судьбы французского земледельца. Верю. Вспомним описание Лабрюера; (10) слова
госпожи Севинье еще сильнее тем, что она говорит без негодования и горечи, а
просто рассказывает, что видит и к чему привыкла. Судьба французского
крестьянина не улучшилась в царствование Людовика XV и его преемника...
Прочтите жалобы английских фабричных работников: волоса встанут дыбом от
ужаса. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! какое холодное
варварство с одной стороны, с другой какая страшная бедность! Вы подумаете, что
дело идет о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами
египтян. Совсем нет: дело идет о сукнах г-на Смидта или об иголках г-на
Джаксона. И заметьте, что все это есть не злоупотребления, не преступления, но
происходит в строгих пределах закона. Кажется, что нет в мире несчастнее
английского работника, но посмотрите, что делается там при изобретении новой
машины, избавляющей вдруг от каторжной работы пять тысяч или шесть народу и
лишающей их последнего средства к пропитанию... У нас нет ничего подобного.
Повинности вообще не тягостны. Подушная платится миром; барщина определена
законом; оброк не разорителен (кроме как в близости Москвы и Петербурга, где
разнообразие оборотов промышленности усиливает и раздражает корыстолюбие
владельцев). Помещик, наложив оброк, оставляет на произвол своего крестьянина
доставать оный, как и где он хочет. Крестьянин промышляет, чем вздумает и уходит
иногда за 2000 верст вырабатывать себе деньгу... Злоупотреблений везде много;
уголовные дела везде ужасны.
Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его
поступи и речи? О его смелости и смышлености и говорить нечего. Переимчивость
его известна. Проворство и ловкость удивительны. Путешественник ездит из края в
край по России, не зная ни одного слова по-русски, и везде его понимают,
исполняют его требования, заключают с ним условия. Никогда не встретите вы в
нашем народе того, что французы называют un badaud, никогда не заметите в нем
ни грубого удивления, ни невежественного презрения к чужому. В России нет
человека, который бы не имел своего собственного жилища. Нищий, уходя скитаться
по миру, оставляет свою избу. Этого нет в чужих краях. Иметь корову везде в
Европе есть знак роскоши; у нас не иметь коровы есть знак ужасной бедности. Наш
крестьянин опрятен по привычке и по правилу: каждую субботу ходит он в баню;
умывается по нескольку раз в день... Судьба крестьянина улучшается со дня на
день по мере распространения просвещения... Благосостояние крестьян тесно
связано с благосостоянием помещиков; это очевидно для всякого. Конечно: должны
еще произойти великие перемены; но не должно торопить времени и без того уже
довольно деятельного. Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят
от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных
для человечества...
Слепой.
Слепой старик поет стих об Алексеи, божиим человеке. Крестьяне плачут;
Радищев рыдает вслед за ямским собранием... О природа! колико ты властительна!
Крестьяне дают старику милостыню. Радищев дрожащею рукою дает ему рубль. Старик
отказывается от него, потому что Радищев дворянин. Он рассказывает, что в
молодости лишился он глаз на войне в наказание за свою жестокость. Между тем
баба подносит ему пирог. Старик принимает его с восторгом. Вот истинная
благостыня, восклицает он. Радищев наконец дарит ему шейный платок и извещает
нас, что старик умер несколько дней после и похоронен с этим платком на шее. -
Имя Вертера, встречаемое в начале главы, поясняет загадку.
Вместо всего этого пустословия, лучше было бы, если Радищев, к стати о
старом и всем известном Стихе, поговорил нам о наших народных легендах, которые
до сих пор еще не напечатаны и которые заключают в себе столь много истинной
поэзии. Н. М. Языков и П. В. Киреевский собрали их несколько etc., etc.
Рекрутство.
"Городня - Въезжая в сию деревню, пишет Радищев, не стихотворческим пением
слух мой был ударяем, но пронзающим сердца воплем жен, детей и старцов. Встав из
моей кибитки, отпустил я ее к почтовому двору, любопытствуя узнать причину
приметного на улице смятения.
Подошед к одной куче, узнал я, что рекрутской набор был причиною рыдания и
слез многих толпящихся. Из многих селений казенных и помещичьих сошлися
отправляемые на отдачу рекруты.
В одной толпе старуха лет пятидесяти, держа за голову двадцатилетнего
парня, вопила: "Любезное мое дитетко, на кого ты меня покидаешь? Кому ты
поручаешь дом родительской? Поля наши поростут травою; мохом наша хижина. Я,
бедная престарелая мать твоя, скитаться должна по миру. Кто согреет мою
дряхлость от холода, кто укроет ее от зноя? Кто напоит меня и накормит? Да все
то не столь сердцу тягостно; кто закроет мои очи при издыхании? Кто примет мое
родительское благословение? Кто тело предаст общей нашей матери сырой земле? Кто
придет воспомянуть меня над могилою? Не канет на нее твоя горячая слеза; не
будет мне отрады той".
Подле старухи стояла девка, уже взрослая. Она также вопила. - "Прости, мой
друг сердечной, прости, мое красное солнушко. Мне, твоей невесте нареченной, не
будет больше утехи ни веселья. Не позавидуют мне подруги мои. Не взойдет надо
мною солнце для радости. Горевать ты меня покидаешь, ни вдовою, ни мужнею женою.
Хотя бы бесчолевечные наши старосты, хоть дали бы нам обвенчатися; хотя бы ты,
мой милой друг, хотя бы одну уснул ночиньку, уснул бы на белой моей груди. Авось
ли бы бог меня помиловал, и дал бы мне паренька на утешение".
Парень им говорил: "Перестаньте плакать, перестаньте рвать мое сердце.
Зовет нас государь на службу. На меня пал жеребей. Воля божия. Кому не умирать,
тот жив будет. Авось либо я с полком к вам приду. Авось либо дослужуся до чина.
Не крушися, моя матушка родимая. Береги для меня Прасковьюшку". - Рекрута сего
отдавали из экономического селения.
Совсем другого рода слова внял слух мой в близь стоящей толпе. Среди оной я
увидел человека лет тридцати, посредственного роста, стоящего бодро, и весело на
окрест стоящих взирающего.
"Услышал господь молитву мою", вещал он. "Достигли слезы несчастного до
утешителя всех. Теперь буду хотя знать, что жребий мой зависеть может от доброго
или худого моего поведения. Доселе зависел он от своенравия женского. Одна мысль
утешает, что без суда батожьем наказан не буду!"
Узнав из речей его, что он господской был человек, любопытствовал от него
узнать причину необыкновенного удовольствия. На вопрос мой о сем он
ответствовал: "Если бы, государь мой, с одной стороны поставлена была висилица,
а с другой глубокая река, и, стоя между двух гибелей, неминуемо бы должно было
итти на право или на лево, в петлю или в воду, что избрали бы вы, чего бы
заставил желать рассудок и чувствительность? Я думаю, да и всякой другой, избрал
бы броситься в реку в надежде, что, проплыв на другой брег, опасность уже
минется. Никто не согласился бы испытать, тверда ли петля, своей шеею. Таков мой
был случай. Трудна солдатская жизнь, но лучше петли. Хорошо бы и то, когда бы
тем и конец был, но умирать томною смертию, под батожьем, под кошками, в
кандалах, в погребе, нагу, босу, алчущу, жаждущу, при всегдашнем поругании;
государь мой, хотя холопей считаете вы своим имением, нередко хуже скотов, но, к
несчастию их горчайшему, они чувствительности не лишены. Вам удивительно, вижу
я, слышать таковые слова в устах крестьянина; но, слышав их для чего не
удивляетесь жестокосердию своей собратии, дворян"".
Самая необходимая и тягчайшая из повинностей народных есть рекрутский
набор. Образ набора везде различествует и везде влечет за собою великие
неудобства. Английский пресс подвергается ежегодно горьким выходкам опозиции, и
со всем тем существует во всей своей силе. Прусское Landwehr система сильная и
искусно приноровленная к государству, еще не оправданная опытом, возбуждает уже
ропот в терпеливых пруссаках. Наполеоновская конскрипция производилась при
громких рыданиях и проклятиях всей Франции.
Чудовище, склонясь на колыбель детей,
Считало годы их кровавыми перстами.
Сыны в дому отцов минутными гостями
Являлись etc.
Рекрутство наше тяжело; лицемерить нечего. Довольно упомянуть о законах
противу крестьян, изувечивающихся во избежание солдатства. Сколько труда стоило
Петру Великому, что бы приучить народ к рекрутству! Но может ли государство
обойтиться без постоянного войска? Полу-меры ни к чему доброму не ведут.
Конскрипция по кратковременности службы, в течение 15 лет, делает изо всего
народа одних солдат. В случае народных мятежей, мещане бьются, как солдаты;
солдаты плачут и толкуют, как мещане. Обе стороны одна с другой тесно связаны.
Русский солдат, на 24 года отторженный от среды своих сограждан, делается чужд
всему, кроме своему долгу. Он возвращается на родину уже в старости. Самое его
возвращение уже есть порука за его добрую нравственность, ибо отставка дается
только за беспорочную службу. Он жаждет одного спокойствия. На родине находит он
только несколько знакомых стариков. Новое поколение его не знает и с ним не
братается
Очередь, к которой придерживаются некоторые помещики-филантропы, не должна
существовать, пока существуют наши дворянские права. Лучше употребить сии права
в пользу наших крестьян и, удаляя от среды их вредных негодяев, людей,
заслуживших тяжкое наказание и проч., делать из них полезных членов обществу.
Безрассудно жертвовать полезным крестьянином, трудолюбивым, добрым отцом
семейства, а щадить вора и пьяницу обнищалого - из уважения к какому-то правилу,
самовольно нами признанному. И что значит эта жалкая пародия законности!
Радищев сильно нападает на продажу рекрут и другие злоупотребления. Продажа
рекрут была в то время уже запрещена, но производилась еще под рукою. Простосум
в комедии Княжнина говорит, что
Три тысячи скопил он дома лет в десяток
Не хлебом, не скотом, не выводом теляток,
Но к стати в рекруты торгуючи людьми.
Но запрещение сие имело свою невыгодную сторону: богатый крестьянин лишался
возможности избавиться рекрутства, а судьба бедняков, коими торговал
безжалостный помещик, вряд ли чрез то улучшилась.
Русское стихосложение.
"Тверь. - Стихотворство у нас, говорил товарищ мой трактирного обеда, в
разных смыслах как оно приемлется, далеко еще отстоит величия. Поэзия было
пробудилась, но ныне паки дремлет, а стихосложение шагнуло один раз и стало в
пень.
Ломоносов, уразумев смешное в польском одеянии наших стихов, снял с них
несродное им полукафтанье. Подав хорошие примеры новых стихов, надел на
последователей своих узду великого примера, и никто доселе отшатнуться от него
не дерзнул. По несчастию случилося, что Сумароков в то же время был; и был
отменной стихотворец. Он употреблял стихи по примеру Ломоносова, и ныне все в
след за ними, не воображают, чтобы другие стихи быть могли, как ямбы, как такие,
какими писали сии оба знаменитые мужи. Хотя оба сии стихотворцы преподавали
правила других стихосложений, а Сумароков и во всех родах оставил примеры, но
они столь маловажны, что ни от кого подражания не заслужили. Если бы Ломоносов
преложил Иова или псалмопевца дактилями, или если бы Сумароков Семиру или
Димитрия написал хореями, то и Херасков вздумал бы, что можно писать другими
стихами, опричь ямбов, и более бы славы в осьмилетнем своем приобрел труде,
описав взятие Казани свойственным эпопеи стихосложением. Не дивлюсь, что древний
треух на Виргилия надет ломоносовским покроем; но желал бы я, чтобы Омир между
нами не в ямбах явился но в стихах подобных его, эксаметрах, и Костров, хотя не
стихотворец, а переводчик, сделал бы эпоху в нашем стихосложении, ускорив
шествие самой поэзии целым поколением.
Но не одни Ломоносов и Сумароков остановили российское стихосложение.
Неутомимый возовик Тредиаковский немало к тому способствовал своею Телемахидою.
Теперь дать пример нового стихослож
...Поділитися у соцмережах
