Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...ы, и стихи-то твои букашки и друзья-то твои букашки. Сам
съешь.
Г."оспода" чиновные журналисты вздумали было напасть на одного из своих
собратиев за то, что он не дворянин. Другие литераторы позволили себе посмеяться
над нетерпимостию дворян-журналистов. Осмелились спросить, кто сии феодальные
бароны, сии незнакомые рыцари, гордо требующие гербов и грамот от смиренной
братии нашей? Что же они в ответ? Помолчав немного, г."оспода" чин."овные"
журн."алисты" с жаром возразили, что в литературе дворянства нет, что чваниться
своим дворянством перед своею братьею (особенно мещанам во дворянстве)
уморительно смешно, что и настоящему дворянину 600-летние его грамоты не помогут
в плохой прозе или посредственных стихах. Ужасное Сам съешъ! К несчастию в
Литературной Газете отыскали, кто были аристократические литераторы, открывшие
гонение на недворянство. А публика-то что? а публика, как судия беспристрастный
и благоразумный, всегда соглашается с тем, кто последний жалуется ей. Например,
в сию минуту она покаместь совершенно согласна с нашим мнением: т. е. что сам
съешь вообще показывает или мало остроумия или большую надеянность на
беспамятство читателей и что фиглярство и недобросовестность унижают почтенное
звание литераторов, как сказано в Китайском анекдоте • 1.
-----
Отчего издателя Лит."ературной" Газеты и его сотрудников называют
аристократами (разумеется в ироническом смысле, пишут остроумно журналисты)? В
чем же состоит их аристократия? в том ли, что они дворяне? - Нет; все журналы
побожились уже, что над званием никто не имел и намерения смеяться. Стало быть,
в дворянской спеси? Нет; в Лит."ературной" Газете доказано, что главные
сотрудники оной одни и вооружились противу сего смешного чванства, и заставили
чиновных литераторов уважать собратьев мещан. Может быть, в притязаниях на тон
высшего общества? Нет; они стараются сохранить тон хорошего общества;
проповедают сей тон и другим собратьям, но проповедают в пустыне. Не они
гнушаются просторечием и заменяют его простомыслием (niaiserie) (NB: не одно
просторечие). Не они поминутно находят одно выражение бурлацким, другое
мужицким, третье неприличным для дамских ушей, и т. п. Не они толкуют вечно о
будуарных читательницах, о паркетных (?) дамах.
Не они провозгласили себя опекунами высшего общества; не они вечно пишут
приторные статейки, где стараются подделаться под светский тон так же удачно,
как горнишные и камердинеры пересказывают разговоры своих господ. Не они comme
un homme de noble race outragent et ne se battent pas. Не они разбирают
дворянские грамоты и провозглашают такого-то мещанином, такого-то аристократом;
не они печатают свои портреты с гербами весьма сомнительными. Отчего же они
аристократы (разумеется в ироническом смысле)?
-----
В одной газете (почти официальной) сказано было, что прадед мой Абр."ам"
Петрович Ганнибал, крестник и воспитанник Петра Великого, наперсник его (как
видно из собственноручного письма Екатерины II), (14) отец Ганнибала,
покорившего Наварин (см. памятник, воздв."игнутый" в Ц."арском" С."еле" гр. Ф.
Г. Орлову), генерал-аншеф и проч. - был куплен шкипером за бутылку рому. Прадед
мой, если был куплен, то вероятно дешево, но достался он шкиперу, коего имя
всякой русской произносит с уважением и не всуе. Простительно выходцу не любить
ни русских, "ни" России, ни истории ее, ни славы ее. Но не похвально ему за
русскую ласку марать грязью священные страницы наших летописей, поносить лучших
сограждан и, не довольствуясь современниками, издеваться над гробами праотцев.
-----
Возвратясь из-под Арзрума, написал я послание к князю **....... "Юсупову".
В свете оно тотчас было замечено и..... были мною недовольны. Светские люди
имеют в высокой степени этого рода чутье. Один журналист принял мое послание за
лесть италианского аббата, - и в статейке, заимствованной у Мерсье "?", заставил
вельможу звать меня по четвергам обедать. Так-то чувствуют они вещи и так-то
описывают светские нравы.
"II."
О Цыганах одна дама заметила, что во всей поэме один только честный человек
и то медведь. Покойный Р."ылеев" негодовал, зачем Алеко водит медведя и еще
собирает деньги с глазеющей публики. В."яземский" повторил то же замечание.
(Р."ылеев" просил меня сделать из Алека хоть кузнеца, что было бы не в пример
благороднее). Всего бы лучше сделать из него чиновника 8 к."ласса" или помещика,
а не цыгана. В таком случае, правда, не было бы и всей поэмы, ma tanto meglio.
-----
Вероятно трагедия моя не будет иметь никакого успеха. Журналы на меня
озлоблены. Для публики я уже не имею главной привлекательности: молодости и
новизны лит."ературного" имени. К тому же, главные сцены напечатаны или искажены
в чужих "?" подражаниях. [Раскрыв наудачу исторический роман г. Б."улгарина",
нашел я, что и у него о появлении Самозванца приходит объявить царю кн. В.
Шуйский. У меня Борис Год."унов" говорит наедине с Басмановым об уничтожении
местничества, - у г. Б."улгарина" также. Все это драматический вымысел, а не
историческое сказание.]
-----
Между прочими литературными обвинениями, укоряли меня слишком дорогою ценою
Евгения Онегина и видели в ней ужасное корыстолюбие. Это хорошо говорить тому,
кто отроду сочинений своих не продавал или чьи сочинения не продавались, но как
могли повторять то же милое обвинение издатели Сев."ерной" Пч."елы"? Цена
устанавливается не писателем, а книгопродавцами. В отношении стихотворений число
требователей ограничено. Оно состоит из тех же лиц, которые платят по 5 рублей
за место в театре. Книгопродавцы, купив, положим, целое издание по руб."лю"
экз."емпляр", все-таки продавали б по 5 рублей. Правда, в таком случае автор мог
бы приступить ко второму дешевому изданию, но и книгопродавец мог бы тогда сам
понизить свою цену и таким образом уронить новое издание. Эти торговые обороты
нам, мещанам писателям, очень известны. Мы знаем, что дешевизна книги не
доказывает бескорыстия автора, но или большое требование оной или совершенную
остановку в продаже. Спрашиваю: что выгоднее - напечатать 20000 экз."емпляров"
одной книги и продать по 50 коп., или напечатать 200 экз."емпляров" и продавать
по 50 рублей?
Цена последнего издания басен Крылова, во всех отношениях самого народного
нашего поэта (le plus national et le plus populaire), не противоречит нами
сказанному. Басни (как и романы) читает и литератор, и купец, и светской
человек, и дама, и горнишняя, и дети. Но стихотворение лирическое читают токмо
любители поэзии. А много ли их? -
-----
Мы так привыкли читать ребяческие критики, что они даже нас и не смешат. Но
что сказали бы мы, прочитав, напр."имер", следующий разбор Р."асиновой" Федры
(если б к несчастию написал ее русской и в наше время).
"Нет ничего отвратительнее предмета, избранного г. сочинителем. Женщина
замужняя, мать семейства, влюблена в молодого олуха, побочного сына ее мужа
(!!!). Какое неприличие! Она не стыдится в глаза ему признаваться в развратной
страсти своей (!!!!). Сего недовольно: сия фурия, употребляя во зло глупую
легковерность супруга своего, взносит на невинного Ипполита гнусную
небывальщину, которую из уважения к нашим читательницам не смеем даже
объяснить!!! Злой старичишка, не входя в обстоятельства, не разобрав дела,
проклинает своего собственного сына (!!) - после чего Ипполита разбивают лошади
(!!!); Федра отравливается, ее гнусная наперсница утопляется и точка. И вот что
пишут, не краснея, писатели, которые и проч. (тут личности и ругательства); вот
до какого разврата дошла у нас литература, кровожадная, развратная ведьма с
прыщиками на лице!" - Шлюсь на совесть самих критиков. Не так ли, хотя и более
кудр."явым" слогом, разбирают они каждый день сочинения, конечно не равные
достоинством произведениям Расина но верно ничуть не предосудительнее оных в
нравственном отношении. Спрашиваем: должно ли "и" можно ли серьезно отвечать на
таковые критики, хотя б они были писаны и по-латыни, а приятели называ"ли" это
глубокомыслием?
Если б Недоросль, сей единственный памятник народной сатиры, Нед."оросль",
которым некогда восхищалась Ек."атерина" и весь ее блестящий двор, если б
Н."едоросль" явился в наше время, то в наших журналах, посмеясь над
правописанием Ф. Визина, с ужасом заметили бы, что Простакова бранит Палашку
канальей и собачьей дочерью, а себя сравнивает с сукою!!). "Что скажут дамы!
воскликнул бы критик, ведь эта комедия может попасться дамам!" - В самом деле
страшно! Что за нежный и разборчивый язык должны употреблять господа сии с
дамами! Где бы, как бы послушать! А дамы наши (бог им судья!) их и не слушают и
не читают, а читают этого грубого В. Скотта, который никак не умеет заменять
просторечие простомыслием.
"III."
Граф Нулин наделал мне больших хлопот. Нашли его (с позволения сказать)
похабным, - разумеется в журн."алах", в свете приняли его благосклонно - и никто
из журналистов не захотел за него заступиться. Молодой человек ночью осмелился
войти в спальню молодой женщины и получил от нее пощечину! Какой ужас! как сметь
писать такие отвратительные гадости? Автор спрашивал, что бы на месте Нат."альи"
Павл."овны" сделали п"етер"б"ургские" дамы; какая дерзость! Кстати о моей бедной
сказке (писаной, буди сказано мимоходом, самым трезвым и благопристойным
образом) - подняли противу меня всю классическую древность и всю европейскую
литературу! Верю стыдливости моих критиков; верю, что Гр."аф" Нулин точно
кажется им предосудительным. Но как же упоминать о древних, когда дело идет о
благопристойности? И ужели творцы шутливых повестей, Ариост, Бокачио, Лафонтен,
Касти, Спенсер, Чаусер, Виланд, Байрон известны им по одним лишь именам? Ужели,
по крайней мере, не читали они Богдановича и Дмитриева? Какой несчастный педант
осмелится укорить Душеньку в безнравственности и неблагопристойности? Какой
угрюмый дурак станет важно осуждать Модную жену, сей прелестный образец легкого
и шутливого рассказа? А эрот."ические" стихотворения Державина, невинного,
великого Державина? Но отстраним неравенство поэтического достоинства. Граф
Нулин должен им уступить и в вольности и в живости шуток.
Эти г. критики нашли странный способ судить о степени нравственности
какого-нибудь стихотворения. У одного из них есть 15-летняя племянница, у
другого 15-летняя знакомая, - и все, что по благоусмотрению родителей еще не
дозволяется им читать, провозглашено неприличным, безнравственным, похабным
etc.! как будто литература и существует только для 16-летних девушек! Вероятно
благоразумный наставник не дает в руки ни им ни даже их братцам полных собраний
сочинений ни единого классического поэта, особенно древнего. На то издаются
хрестоматии, выбранные места и тому под. Но публика не 15-летняя девица и не 13летний
мальчик. Она, слава богу, может себе прочесть без опасения и сказки
доброго Лафонтена, и эклогу доброго Виргилия, и все, что про себя читают сами г.
критики, - если критики наши что-нибудь читают кроме корректурных листов своих
журналов.
Все эти господа, столь щекотливые насчет благопристойности, напоминают
Тартюфа, стыдливо накидывающего платок на открытую грудь Дорины, и заслуживают
забавное возражение горничной:
Vous кtes "donc bien tendre а la tentation
Et la chair sur vos sens fait grande impression!
Certes, je ne sais pas quelle chaleur vous monte:
Mais а convoiter, moi, je ne suis point si prompte.
Et je vous verrais nu, du haut jusques en bas"
Que toute votre peau ne me tenterait pas.
-----
В В."естнике" Евр."опы" с негодованием говорили о сравнении Нулина с котом,
цапцарапствующим кошку (забавный глагол: цапцарапствую, цапцарапствуешь,
цапцарапствует). Правда во всем Графе Нулине этого сравнения не находится так же
как и глагола цапцарапствую; но хоть бы и было, что за беда?
-----
Безнравственное сочинение есть то, коего целию или действием бывает
потрясение правил, на коих основано счастие общественное или человеческое
достоинство. - Стихотворения, коих цель горячить воображение любострастными
описаниями, унижают поэзию, превращая ее божественный нектар в воспалительный
состав, а музу в отвратительную Канидию. Но шутка, вдохновенная сердечной
веселостию и минутной игрою воображения, может показаться безнравственною только
тем, которые о нравственности имеют детское или темное понятие, смешивая "ее" с
нравоучением, "и" видят в литературе одно педагогическое занятие.
-----
Кстати: начал я писать с 13-летнего возраста и печатать почти с того же
времени. Многое желал бы я уничтожить, как недостойное даже и моего дарования,
каково бы оно ни было. Иное тяготеет, как упрек, на совести моей. - По крайней
мере не должен я отвечать за перепечатание грехов моего отрочества, а тем паче,
за чужие проказы. В альм."анахе", изданном г-ном Федоровым, между найденными бог
знает где стихами моими, напечатана Идиллия, писанная слогом переписчика стихов
г-на П-"анае"ва. Г-н Бестужев, в предисловии какого-то альманаха, благодарит
какого-то г-на An. за доставление стихотворений, объявляя, что не все
удостоились напечатания.
Сей г-н An. не имел никакого права располагать моими стихами, поправлять их
по-своему и отсылать в альманах г. Б."естужева" вместе с собственными
произведениями стихи, преданные мною забвению или написанные не для печати
(напр. Она мила, скажу меж за нами), или которые простительно мне было написать
на 19 году, но непростительно признать публично в возрасте более зрелом и
степенном (напр., Послание к Ю"рьеву").
-----
Перечитывая самые бранчивые критики, я нахожу их столь забавными, что не
понимаю, как я мог на них досадовать; кажется, если б хотел я над ними
посмеяться, то ничего не мог бы лучшего придумать, как только их перепечатать
безо всякого замечания. Однако ж я видел, что самое глупое ругательство получает
вес от волшебного влияния типографии. Нам все еще печатный лист кажется святым.
Мы все думаем: как может это быть глупо или несправедливо? ведь это напечатано!
-----
Habent sua fata libelli. [Самая зрелая изо всех моих стихотворных
повестей, та в которой все почти оригинально (а мы из этого только и бьемся,
хоть это еще и не главное)] Полтава, [которую Ж."уковский", Г."недич",
Д."ельвиг", В."яземский" предпочитают всему, что я до сих пор ни написал,
Полтава] не имела успеха. Может быть она его и не стоила, но я был избалован
приемом, оказанным моим прежним, гораздо слабейшим произведениям. Журналы
взялись объяснить мне причину тому. Они во первых объявили мне, что отроду не
видано чтоб женщина влюбилася в старика - и что следственно любовь Марии
(Матрены) Кочубеевой к старому Гетману (впрочем исторически доказанная) не могла
существовать.
Так что ж что ты Честон? хоть знаю да не верю.
Этим я не мог удовольствоваться: любовь есть самая своенравная страсть, не
говорю уже о безобразии и глупости ежедневно предпочитаемых молодости, уму и
красоте, я вспомнил предания мифологические, Превращения Овидиевы, Леду, Филиру,
Пазифаю, Олимпию, Пигмалиона, и принужден был признаться, что все сии вымыслы не
чужды поэзии, или справедливее ей принадлежат. А Отелло, старый негр пленивший
Дездемону рассказами о своих странствиях и битвах?...
Далее говорили мне что мой Мазепа злой и глупый старичишка (старичишка,
вместо старик - ради затейливости). Что я изобразил Мазепу злым, в том каюсь.
Добрым я его не нахожу, особенно в минуту как он хлопочет о казни отца девушки
им обольщенной. Глупость человека оказывается или из его действий или из его
слов. Мазепа действует в моей поэме точь в точь как и в истории. Речи объясняют
его исторический характер; не довольно, если критик и решит что такое-то лицо в
поэме глупо; не худо если он чем-нибудь это и докажет. - Потом заметили мне, что
Мазепа слишком у меня злопамятен; что малор."оссийский" гетман не студент и за
пощечину или за дергание усов мстить не захочет; опять история опроверженная
литературной критикой, опять хоть знаю, да не верю.
Мазепа, воспитанный в Европе в то время как понятия о дворянской чести были
на высшей степени силы, Маз."епа" мог помнить долго обиду московского царя и
отомстить ему при случае. В этой черте весь его характер, скрытый, жестокой,
постоянный. Дернуть поляка или казака за усы, все равно было что схватить
россиянина за бороду. Хмельницкой за все обиды, претерпенные, помнится, от
Чернецкого - получил в возмездие, по приговору Речи посполитой, остриженный ус
своего неприятеля (см. Конисского).
Старый гетман, предвидя неудачу, бранит в моей поэме молодого Карла, и
называет его мальчиком и сумасшедшим. Критики важно укоряли меня в
неосновательном мнении о шв."едском" короле. У меня сказано где-то, что Мазепа
ни к чему не был привязан; критики ссылались на собственные слова гетмана,
уверяющего Марию, что он любит ее
больше славы, больше власти.
Так понимали они драмматическое искусство!
Потом следовала критика мелочная, критика букв, от которой пора бы нам
отвыкнуть. Слова усы, визжать, вставай, рассветает, ого, пора казались критикам
низкими, бурлацкими; [низкими словами я, как В."ильгельм" К."юхельбекер,"
почитаю те, которые подлым образом выражают какие нибудь понятия; например,
нализаться вместо напиться пьяным и т. п.;] но никогда не пожертвую искренностию
и точностию выражения провинциальной чопорности и боязни казаться
простонародным, славянофилом и тому под.
В В."естнике" Е."вропы" заметили, что заглавие поэмы ошибочно, и что,
вероятно, не назвал я ее Мазепой, чтоб не напомнить о Байроне. Справедливо. Но
была тут и другая причина: эпиграф. Так и Бахч."исарайский" Фонт."ан" в рукописи
назван был Гаремом, но меланхолической эпиграф (который конечно лучше всей
поэмы) соблазнил меня.
-----
Кстати о Полтаве, критики упомянули однако ж о Байроновом Мазепе. Но как
они понимали его, или справедливее как не понимали!
Байрон знал Мазепу только по Вольтеровой Истории Карла XII. Он поражен был
только картиной человека связанного на дикой лошади и несущегося по степям.
Картина конечно поэтическая. И за то посмотрите что он из нее сделал! Но не
ищите тут ни Мазепы, ни Карла, ни сего мрачного, ненавистного, мучительного
характера, который проявляется во всех почти произведениях Байрона - но которого
(на беду моим критикам) в Мазепе именно и нет; Байрон и не думал о нем, он
выставил ряд картин одна другой разительнее, вот и все. Но какое пламенное
создание, какая широкая и быстрая кисть! Если же бы ему под перо попалась
история обольщенной дочери и казненного отца, то вероятно никто бы не осмелился
после его коснуться сего предмета.
-----
Прочитав в первый раз в Войнаровском сии стихи:
Жену страдальца Кочубея
И обольщенную их дочь
я изумился, как мог поэт пройти мимо столь страшного обстоятельства.
Обременять вымышленными ужасами исторические характеры, и не мудрено и не
великодушно. Клевета и в поэмах всегда казалась мне непохвальною. Но в описании
Мазепы, пропустить столь разительную историческую черту, было еще
непростительнее. Однако ж какой отвратительный предмет! ни одного доброго,
благосклонного чувства! ни одной утешительной черты! соблазн, вражда, измена,
лукавство, малодушие, свирепость... [Д."ельвиг" дивился как я мог заняться
таковым предметом.] Сильные характеры и глубокая, трагическая тень, набросанная
на все эти ужасы, вот что увлекло меня. Полтаву написал я в несколько дней,
долее не мог бы ею заниматься, и бросил бы все.
-----
[В одной газете официально сказано было, что я мещанин во дворянстве.
Справедливее было бы сказать дворянин во мещанстве.]
Род мой один из самых старинных дворянских. Мы происходим от прусского
выходца Радши или Рачи, человека знатного (мужа честна, говорит летописец),
приехавшего в Россию во время княжества свят."ого" Александра Ярославича
Невского (см. Русск."ий" Летописец и Ист."орию" Рос."сийского" Гос."ударства").
От него произошли Пушкины, Мусины-Пушкины, Бобрищевы-Пушкины, Бутурлины,
Мятлевы, Поводовы и другие. Карамзин упоминает об одних Мусиных-П."ушкиных" (из
учтивости "к" пок."ойному" гр."афу" Алексею Ивановичу). В малом числе знатных
родов, уцелевших от кровавых опал царя Ивана Васильевича, историограф именует и
Пушкиных. В царствование Бориса Годунова Пушкины были гонимы и явным образом
обижаемы в спорах местничества. Г. Г. Пушкин, тот самый, который выведен в моей
трагедии, принадлежит к числу самых замечательных лиц той эпохи, столь богатой
историческими характерами. Другой Пушкин во время междуцарствия, начальствуя
отдельным войском, по словам Карамзина, один с Измайловым сделал честно свое
дело. При избрании Ром."ановых" на "царство" 4 Пушкиных подписались под
избирательною грамотою, а один из них, окольничий, под "соборным деянием" о
уничтожении местнич."ества" (что мало делает ему чести). При Петре они были в
опозиции, и один из них, стольник Федор Алексеевич, был замешан в заговоре
Циклера и казнен вместе с ним и Соковниным. Прадед мой был женат на меньшой
дочери адмирала гр."афа" Головина, первого в России андреевского кавалера и
проч. Он умер очень молод и в заточении, в припадке ревности или сумасшедствия
зарезав свою жену, находившуюся в родах. - Единств."енный" его сын, дед мой Лев
Александрович, во время мятежа 1762 года остался верен Петру III - не хотел
присягнуть Екатерине, и был посажен в крепость вместе с Измайловым (странная
судьба сих имен!). См. Рюлиера и Кастера. Чрез 2 года выпущен по приказанию
Екатерины и всегда пользовался ее уважением. Он уже никогда не вступал в службу
и жил в Москве и своих деревнях.
Если быть старинным дворянином значит подража"ть" английскому поэту, то сие
подражание весьма невольное. Но что есть общего между привязанностию лорда к
своим феодальным преимуществам и бескорыстным уважением к мертвым прадедам, коих
минувшая знаменитость не может доставить нам ни чинов, ни покровительства? Ибо
ныне знать нашу большею частию составляют роды новые, получившие существование
свое уже при императорах.
Но от кого бы я ни происходил - от разночинцев, вышедших во дворяне, или от
исторического боярского рода, одного из самых старинных р."усских" родов, от
предков, коих имя встречается почти на каждой странице истории нашей, образ
мнений моих от этого никак бы не зависел; и хоть нигде доныне я его не
обнаруживал и никому до него нужды нет, но отказываться от него я ни чуть не
намерен.
Каков бы ни был образ моих мыслей, никогда не разделял я с кем бы ни было
демократической ненависти к дворянству. Оно всегда казалось мне необходимым и
естественным сословием великого образованного народа. Смотря около себя и читая
старые наши летописи, я сожалел, видя, как древние дворянские роды уничтожились,
как остальные упадают и исчезают, как новые фамилии, новые исторические имена,
заступив место прежних, уже падают, ничем не огражденные, и как имя дворянина,
час от часу более униженное, стало наконец в притчу и посмеяние разночинцам,
вышедшим во дворяне, и даже досужим балагурам.
Образованный француз иль англичанин дорожит строкою старого летописца, в
которой упомянуто имя его предка, честного рыцаря, падшего в такой-то битве, или
в таком-то году возвратившегося из Палестины, но калмыки не имеют ни дворянства,
ни истории. Дикость, подлость и невежество не уважает прошедшего, пресмыкаясь
пред одним настоящим. И у нас иной потомок Рюрика более дорожит звездою
двоюродного дядюшки, чем историей своего дома, т. е. историей отечества. [И это
ставите вы ему в достоинство! Конечно, есть достоинство выше знатности рода,
именно: достоинство личное, но я видел родословную Суворова, писанную им самим;
Суворов не презирал своим дворянским происхождением.]
Имена Минина и Ломоносова вдвоем перевесят, м."ожет" б."ыть", все наши
старинные родословные - но неужто потомству их смешно было бы гордиться сими
именами.
Примеч."ание". Будем справедливы; г-на Пол"евого" нельзя упрекнуть в
низк."ом" подобострастии пред знатными, напротив; мы готовы обвинить его в
юношеской заносчивости, не уважающей ни лет ни звания и оскорбляющей равно
память к мертвым и отношения к живым.
-----
В другой газете объявили, что я собою весьма неблагообразен, и что портреты
мои слишком льстивы. На эту личность я не отвечал, хотя она глубоко меня
тронула.
-----
Иной говорит: какое дело критику или читателю, хорош ли я собой или дурен,
старинный ли дворянин или из разночинцев, добр ли или зол, ползаю ли я в ногах
сильных или с ними даже не кланяюсь; играю ли я в карты, и тому под. - Будущий
мой биограф, коли бог пошлет мне биографа, об этом будет заботиться. А критику и
читателю дело до моей книги и только. Суждение, кажется, поверхностное.
Нападения на писателя и оправдания, коим подают они повод - суть важный шаг к
гласности прений о действиях так называемых общественных лиц (hommes publics), к
одному из главнейших условий высоко образованных обществ. В сем отношении и
писатели, справедливо заслуживающие презрение наше, ругатели и клеветники,
приносят истинную пользу - мало по малу образуется и уважение к личной чести
гражданина и возрастает могущество общего мнения, на котором в просвещенном
народе основана чистота его нравов.
Таким образом дружина ученых и писателей, какого б "рода" "?" они ни были,
всегда впереди во всех набегах просвещения, на всех приступах образованности. Не
должно им малодушно негодовать на то что вечно им определено выносить первые
выстрелы и все невзгоды, все опасности.
...Поділитися у соцмережах
