Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...lusion et digne de l'exorde!
Далее: "Я не поколебался писать историю России после Карамзина;
утвердительно скажу, что я верно изобразил историю России; я знал подробности
событий, я чувствовал их, как русский; я был беспристрастен, как гражданин
мира"... Воля ваша: хвалить себя немножко можно; зачем терять хоть единый голос
в собственную пользу? Но есть мера всему. Далее: "Она (картина г-на Полевого)
достойна вашего взора (Нибурова). Пусть приношение мое покажет вам, что в России
столько же умеют ценить и почитать вас, как и в других просвещенных странах
мира". Опять! как можно самому себя выдавать за представителя всей России? За
посвящением следует предисловие. Вступление в оное писано темным, изысканным
слогом и своими противоречиями и многословием напоминает философическую статью
об русской истории, напечатанную в Московском Телеграфе и разобранную с такой
оригинальной веселостию в Славянине.
Приемлем смелость заметить г-ну Полевому, что он поступил по крайней мере
неискусно, напав на Историю Государства Российского в то самое время, как
начинал печатать Историю Русского Народа. Чем полнее, чем искреннее отдал бы он
справедливость Карамзину, чем смиреннее отозвался бы он о самом себе, тем
охотнее были бы все готовы приветствовать его появление на поприще,
ознаменованном бессмертным трудом его предшественника. Он отдалил бы от себя
нарекания, правдоподобные, если не совсем справедливые. Уважение к именам,
освященным славою, не есть подлость (как осмелился кто-то напечатать), но первый
признак ума просвещенного. Позорить их дозволяется токмо ветреному невежеству,
как некогда, по указу эфоров, одним хиосским жителям дозволено было пакостить
всенародно.
Карамзин есть первый наш историк и последний летописец. Своею критикой он
принадлежит истории, простодушием и апоффегмами хронике. Критика его состоит в
ученом сличении преданий, в остроумном изыскании истины, в ясном и верном
изображении событий. Нет ни единой эпохи, ни единого важного происшествия,
которые не были бы удовлетворительно развиты Карамзиным. Где рассказ его
неудовлетворителен, там недоставало ему источников: он их не заменял
своевольными догадками. Нравственные его размышления, своею иноческою простотою,
дают его повествованию всю неизъяснимую прелесть древней летописи. Он их
употреблял, как краски, но не полагал в них никакой существенной важности.
"Заметим, что сии апоффегмы", говорит он в предисловии, столь много
критикованном и столь еще мало понятом, "бывают для основательных умов или полуистинами,
или весьма обыкновенными истинами, которые не имеют большой цены в
истории, где ищем действия и характеров". Не должно видеть в отдельных
размышлениях насильственного направления повествования к какой-нибудь известной
цели. Историк, добросовестно рассказав происшествие, выводит одно заключение, вы
другое, г-н Полевой никакого: вольному воля, как говорили наши предки.
Г. Полевой замечает, что 5-я глава ХII-го тома была еще недописана
Карамзиным, а начало ее, вместе с первыми четырьмя главами, было уже переписано
и готово к печати, и делает вопрос: "Когда же думал историк?"
На сие ответствуем:
Когда первые труды Карамзина были с жадностию принимаемы публикою, им
образуемою, когда лестный успех следовал за каждым новым произведением его
гармонического пера тогда уже думал он об истории России и мысленно обнимал свое
будущее создание. Вероятно, что XII том не был им еще начат, а уже историк думал
о той странице, на которой смерть застала последнюю его мысль... Г-н Полевой,
немного подумав, конечно сам удивится своему легкомысленному вопросу. -
Статья II
Действие В. Скотта ощутительно во всех отраслях ему современной
словесности. Новая школа французских историков образовалась под влиянием
шотландского романиста. Он указал им источники совершенно новые, неподозреваемые
прежде, несмотря на существование исторической драмы, созданной Шекспиром и
Гете.
Г-н Полевой сильно почувствовал достоинства Баранта и Тьерри и принял их
образ мнений с неограниченным энтузиазмом молодого неофита. Пленяясь
романическою живостию истины, выведенной перед нас в простодушной наготе
летописи, он фанатически отвергнул существование всякой другой истории. Судим не
по словам г-на Полевого, ибо из них невозможно вывести никакого положительного
заключения; но основываемся на самом духе, в котором вообще писана История
Русского Народа, на старании г-на Полевого сохранить драгоценные краски старины
и частых его заимствованиях у летописей. Но желание отличиться от Карамзина
слишком явно в г-не Полевом, и как заглавие его книги есть не что иное, как
пустая пародия заглавия Истории Государства Российского, так и рассказ г-на
Полевого слишком часто не что иное, как пародия рассказа историографа.
История Русского Народа начинается живым географическим изображением
Скандинавии и нравов диких ее обитателей (подражание Тьерри); но, переходя к
описанию стран, Россиею ныне именуемых, и народов, некогда там обитавших, г-н
Полевой становится столь же темен в изложении своих этнографических понятий, как
в философических рассуждениях своего предисловия. Он или повторяет сбивчиво то,
что было ясно изложено Карамзиным, или касается предметов, вовсе чуждых Истории
Русского Народа, и, утомляя внимание читателя, говорит поминутно: "Итак мы
видим... Из сего следует... Мы в нескольких словах означили главные черты
великой картины...", между тем как мы ничего не видим, как из этого ничего не
следует и как г-н Полевой в весьма многих словах означил не главные черты
великой картины.
Желание противоречить Карамзину поминутно завлекает г-на Полевого в
мелочные придирки, в пустые замечания, большею частию несправедливые. Он то
соглашается с Татищевым, то ссылается на Розенкампфа, то утвердительно и без
доказательства повторяет некоторые скептические намеки г-на Каченовского.
Признав уже достоверность похода к Царюграду, он сомневается, имел ли Олег с
собою сухопутное войско. "Где могли пройти его дружины", говорит г-н П."олевой",
"не чрез Булгарию по крайней мере". Почему же нет? какая тут физическая
невозможность? Оспоривая у Карамзина смысл выражения: на ключ, он пускается в
догадки, ни на чем не основанные. Быть может, и Карамзин ошибся в применении
своей догадки: ключ (символ хозяйства), как котел у казаков, означал, вероятно,
общее хозяйство, артель. (10) В древнем договоре Карамзин читает: милым
ближникам, ссылаясь на сгоревший Троицкой список. Г-н П."олевой", признавая,
что в других списках поставлено ad libita librarii милым и малым, подчеркивает,
однако ж, слово сгоревший, читает малым (малолетным, младшим) и переводит:
дальним (дальним ближним!). Не говорим уже о довольно смешном противоречии; но
что за мысль отдавать наследство дальним родственникам мимо ближайших?
Первый том Истории Русского Народа писан с удивительной опрометчивостию.
Г-н Полевой утверждает, что дикая поэзия согревала душу скандинава, что
песнопения скальда воспламеняли его, что религия усиливала в нем врожденную
склонность к независимости и презрению смерти (склонность к презрению смерти!),
что он гордился названием Берсеркера и пр.; а чрез три страницы г-н Полевой
уверяет, что не слава вела его в битвы; что он ее не знал, что недостаток пищи,
одежды, жадность добычи были причинами его походов. Г-н Полевой не видит еще
государства Российского в начальных княжениях скандинавских витязей, а в Ольге
признает уже мудрую образовательницу системы скрепления частей в единое целое, а
у Владимира стремление к единовластию. В уделах г-н П."олевой" видит то образ
восточного самодержавия, то феодальную систему, общую тогда в Европе. Промахи,
указанные в Московском Вестнике, почти невероятны.
Г-н П."олевой" в своем предисловии весьма искусно дает заметить, что слог в
истории есть дело весьма второстепенное, если уже не совсем излишнее; он говорит
о нем почти с презрением.
Mаоtre renard, peut-кtre on vous croirait...
По крайней мере, слог есть самая слабая сторона Истории Русского Народа.
Невозможно отвергать у г-на Полевого ни остроумия, ни воображения, ни
способности живо чувствовать; но искусство писать до такой степени чуждо ему,
что в его сочинении картины, мысли, слова, все обезображено, перепутано и
затемнено.
-----
P. S. Сказав откровенно наш образ мыслей на счет Истории Русского Народа,
не можем умолчать о критиках, которым она подала повод. В журнале, издаваемом
ученым, известным профессором, напечатана статья, (11) в коей брань доведена
до исступления; более чем в 30 страницах грубых насмешек и ругательства нет ни
одного дельного обвинения, ни одного поучительного показания, кроме ссылки на
мнение самого издателя, мнение весьма любопытное, коему доказательства с
нетерпением должны ожидать любители отечественной истории. Московский Вестник...
(et tu autem, Brute!) сказал свое мнение на счет г-на Полевого еще с большим,
непростительнейшим забвением своей обязанности, непростительнейшим, ибо издатель
Московского Вестника доказал, что чувство приличия ему сродно и что,
следственно, он добровольно пренебрегает оным. Ужели так трудно нашей братье
критикам сохранить хладнокровие? Как не вспомнить, по крайней мере, совета
старинной сказки:
То же бы ты слово
Да не так бы молвил.
"О ВТОРОМ ТОМЕ "ИСТОРИИ РУССКОГО НАРОДА"" ПОЛЕВОГО.
"1."
Противуречия и промахи, указанные в разных журналах, доказывают конечно не
невежество г. Полевого (ибо сих обмолвок можно было избежать, дав себе время
подумать или справиться), но токмо непростительную опрометчивость и поспешность.
Презрение, с каковым г-н П."олевой" отзывался в своих примеч."аниях" о
К."арамзине", издеваясь над его трудом - оскорбляло нравственное чувство
уважения нашего к великому соотечественнику. Но сия опрометчивость и
необдуманность сильно повредили г. П."олевому" во мнении малого числа
просвещенных и благоразумных читателей, ибо они поколебали, если не вовсе
уничтожили, доверенность, которую обязан он был им внушить. Теперь мы читаем
Ист."орию" Русск."ого" Нар."ода", не полагаясь на добросовестность труда и
верность разысканий - но на каждое слово невольно требуем подтверждения
постоянного, если не имеем терпения или способов справляться сами. Ист."ория"
Русск."ого" Нар."ода" состоит из отдельных отрывков, часто не имеющих между
собою связи по духу, в коем они писаны, и походит более на разные журнальные
статьи, чем на книгу, обдуманную одним человеком и проникнутую единством духа.
Несмотря на сии недостатки Ист."ория" Русск."ого" Нар."ода" заслуживала
внимания по многим остроумным замечаниям (NB. Остро"умие"м называем мы не
шуточки, столь любезные нашим веселым критикам, но способность сближать понятия
и выводить из них новые и правильные заключения), по своей живости, хоть и
неправильной, по взгляду и по воззрению недальному и часто неверному, но вообще
новому и достойному критических исследований.
Второй том, ныне вышедший из печати, имеет, по нашему мнению, большое
преимущество перед первым.
1) В нем нет сбивчивого предисловия и гораздо менее противуречий и
многоречия.
2) Тон нападения на "Карамзина" уже гораздо благопристойнее.
3) Самый рассказ не есть уже пародия рассказа К"арамзина", но нечто
собственно принадлежащее г. П"олевом"у.
II том начинается взглядом на всеобщее состояние Европы в XI ст.
"2"
Г. Полевой предчувствует присутствие истины, но не умеет ее отыскать и
вьется около.
Он видит, что Россия была совершенно отделена от З."ападной" Европы. Он
предчувствует тому и причину, но вскоре желание приноровить систему новейших
историков и к России увлекает его. - Он видит опять и феодализм (называет его
семейственным ф."еодализмом") и в сем феодализме средство задушить феодализм же,
полагает его необходимым для развития сил юной России. Дело в том, что в России
не было еще феодализма, как перы Карла не суть еще бароны феодальные, а были
уделы, князья и их дружина; что Россия не окрепла и не развилась во время
княжеских драк (как энергически назвал Карамзин удельные междоусобия), но
напротив, ослабла и сделалась легкою добычею татар - что аристо."крация" не есть
феодализм и что аристокрация, а не феодализм, никогда не существовавший, ожидает
русского историка. Объяснимся.
Феодализм частность.
Аристокрация общность.
Феодализма в России не было. Одна фамилия, варяжская, властвовала
независимо, добиваясь великого княжества.
Феодальное семейство одно (vassaux).
Бояре жили в городах при дворе княжеском, не укрепляя своих поместий,
не сосредоточиваясь в малом семействе,
не враждуя противу королей,
не продавая своей помощи городам.
Но
они были вместе, придворные товарищи об их правах заб"отились" "?"
составили союз,
считались старшинством,
крамольничали.
Великие князья не имели нужды соединяться с народом, дабы их усмирить.
Аристокрация стала могущественна. Ив."ан" В."асильевич" III держал ее в
руках при себе. Ив."ан" IV казнил. В междуцарствие она возросла до высшей
степени. Она была наследственная, отселе местничество, на которое до сих пор
привыкли смотреть самым детским образом. Не Ф."едор", но Языков, т. е. меньш"ое"
дворянство уничтожило местничество и боярство, принимая сие слово не в смысле
прид"ворного" "?" чина, но в смысле аристокрации".
Феодализма у нас не было, и тем хуже.
"3."
История древняя кончилась богочеловеком, говорит г-н Пол."евой".
Справедливо. Величайший духовный и политический переворот нашей планеты есть
християнство. В сей-то священной стихии исчез и обновился мир. История древняя
есть история Египта, Персии, Греции, Рима. История новейшая есть история
християнства. Горе стране, находящейся вне ев."ропейской" системы! Зачем же г-н
П."олевой" за несколько страниц выше повторил пристрастное мнение 18-го столетия
и признал концом древней истории падение Западной Римской империи - как будто
самое распадение оной на Вост."очную" и Запад"ную" не есть уже конец Рима и
ветхой системы его?
Гизо объяснил одно из событий христианской истории: европейское
просвещение. Он обретает его зародыш, описывает постепенное развитие, и
отклоняя все отдаленное, все постороннее, случайное, доводит его до нас сквозь
темные, кровавые, мятежные и наконец "?" рассветающие века. Вы поняли великое
достоинство фр."анцузского" историка. Поймите же и то, что Россия никогда ничего
не имела общего с остальною Европою; что история ее требует другой мысли, другой
формулы, как мысли и формулы, выведенных Гизотом из истории християнского
Запада. - Не говорите: иначе нельзя было быть. Коли было бы это правда, то
историк был бы астроном, и события жизни человеч."ества" были бы предсказаны в
календарях, как и затмения солнечные. Но провидение не алгебра. Ум
ч"еловеческий", по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит
общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения, часто
оправданные временем, но невозможно ему предвидеть случая - мощного,
мгновенного орудия провидения. Один из остроумнейших людей XVIII ст. предсказал
Камеру ф."ранцузских" депутатов и могущественное развитие "?" России, но никто
не предсказал ни Нап."олеона", ни Полиньяка.
"1830"
Г. РАИЧ СЧЕЛ ЗА НУЖНОЕ ...
Г. Раич счел за нужное ответить критикам, непризнававшим в нем таланта. Он
напечатал в 8-м • Галатеи нынешнего года, следующее примечание:
"Чтобы вывести некоторых из заблуждения, представляю здесь перечень моих
сочинений:
1. Грусть на пиру.
2. Прощальная песнь в кругу друзей.
3. Перекати-поле.
4. Друзьям.
5. Амела.
6. Петроний к друзьям.
7. Вечер в Одессе.
Прочие мелкие стихотворения мои - переводы. В чем же obtrectatores нашли
вялость воображения, щепетильную жеманность чувства и (просим покорно найти толк
в следующих словах!) недостаток воображения". Мы принуждены признать
неоспоримость сего возражения.
"О ЗАПИСКАХ ВИДОКА."
В одном из • Лит. Газеты упоминали о Записках парижского палача;
нравственные сочинения Видока, полицейского сыщика, суть явление не менее
отвратительное, не менее любопытное.
Представьте себе человека без имени и пристанища, живущего ежедневными
донесениями, женатого на одной из тех несчастных, за которыми по своему званию
обязан он иметь присмотр, отъявленного плута, столь же бесстыдного как и
гнусного, и потом вообразите себе, если можете, что должны быть нравственные
сочинения такого человека.
Видок в своих записках именует себя патриотом, коренным французом (un bon
franзаis), как будто Видок может иметь какое-нибудь отечество! Он уверяет, что
служил в военной службе, и как ему не только дозволено, но и предписано всячески
переодеваться, то и щеголяет орденом Почетного Легиона, возбуждая в кофейных
негодование честных бедняков, состоящих на половинном жалованье (officiers а la
demi-solde). Он нагло хвастается дружбою умерших известных людей, находившихся
в сношении с ним (кто молод не бывал? а Видок человек услужливый, деловой). Он с
удивительной важностию толкует о хорошем обществе, как будто вход в оное может
ему быть дозволен, и строго рассуждает об известных писателях, отчасти надеясь
на их презрение, отчасти по расчету: суждения Видока о Казимире де ля Вине, о Б.
Констане должны быть любопытны именно по своей нелепости.
Кто бы мог поверить? Видок честолюбив! Он приходит в бешенство, читая
неблагосклонный отзыв журналистов о его слоге (слог г-на Видока!). Он при сем
случае пишет на своих врагов доносы, обвиняет их в безнравственности и
вольнодумстве, и толкует (не в шутку) о благородстве чувств и независимости
мнений: раздражительность, смешная во всяком другом писаке, но в Видоке
утешительная, ибо видим из нее, что человеческая природа, в самом гнусном своем
унижении, все еще сохраняет благоговение перед понятиями, священными для
человеческого рода.
Предлагается важный вопрос:
Сочинения шпиона Видока, палача Самсона и проч. не оскорбляют ни
господствующей религии, ни правительства, ни даже нравственности в общем смысле
этого слова; со всем тем, нельзя их не признать крайним оскорблением
общественного приличия. Не должна ли гражданская власть обратить мудрое внимание
на соблазн нового рода, совершенно ускользнувший от предусмотрения
законодательства?
"1830"
СОБРАНИЕ НАСЕКОМЫХ,
стихотворение А. С. Пушкина
Какие крохотны коровки!
Есть, право, менее булавочной головки.
Крылов.
Мое собранье насекомых
Открыто для моих знакомых:
Ну, что за пестрая семья;
За ними где не рылся я?
Зато, какая сортировка!
Вот ** божия коровка,
Вот **** злой паук,
Вот и ** российский жук,
Вот ** черная мурашка,
Вот ** мелкая букашка.
Куда их много набралось!
Опрятно за стеклом и в рамах
Они, пронзенные насквозь,
Рядком торчат на эпиграммах.
Сие стихотворение, напечатанное в Альманахе: Подснежник, нынешнего года,
обратило на себя общее внимание. Все журналы отозвались о нем, и большею частию
неблагосклонно. Оно удостоилось двух пародий, помещенных в Вестнике Европы и в
Московском Телеграфе. Пародия Вестника отличается легким остроумием; пародия
Телеграфа - полнотою смысла и строгою грамматической и логической точностию. -
Здесь мы помещаем сие важное стихотворение, исправленное Сочинителем. В
непродолжительном времени выйдет оно особою книгой, с предисловием, примечаниями
и биографическими объяснениями, с присовокуплением всех критик, коим оно подало
повод, и с опровержением оных. Издание сие украшено будет искусно
литохромированным изображением насекомых. Цена с пересылкою 25 руб.
"ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ "ЛИТЕРАТУРНОЙ ГАЗЕТЫ"."
Отдавая полную справедливость благонамеренности и беспристрастию вашей
Газеты - признаюсь, не мог я согласиться с мнениями, которые обнаруживает она
косательно критики и полемики.
Во-первых, что значат вечные толки о вежливости? Если бы критики наших
журналов погрешали единой своею грубостию, то беда была бы еще не большая.
[Вы поминутно говорите о приличии], но позвольте дать заметить, что и
Л."итературная" Газета, стараясь быть равно учтива и важна в отношении ко всем
книгам ею разбираемым, без сомнения погрешала бы противу правил приличия. - В
обществе вы локтем задели вашего соседа, вы извиняетесь - очень хорошо. Но гуляя
в толпе под качелями, толкнули лавочника - вы не скажете ему: mille pardons. Вы
зовете извозчика - и говорите ему: пошел в Коломну, а не: сделайте одолжение,
потрудитесь свезти в Коломну. Разница критиковать Ист."орию" Гос."ударства"
Рос."сийского" - и например ***
У нас вошло в обыкновение между писателями, заслужившими доверенность и
уважение публики, не возражать на критики. Редко кто-нибудь из них подаст голос
и то не за себя. Обыкновение вредное для литературы. Таковые анти-критики имели
"бы" двоякую пользу: исправление ошибочных мнений, и распространение здравых
понятий косательно искусства. Вы скажете, что по большей части журнальная
критика заключается в личностях и брани, что публика "довольно равнодушна к
успехам словесности" -
Возразят, что иногда нападающее лицо само по себе так презрительно, что
честному человеку никак нельзя войти в сношение с ним, не марая себя. В таком
случае объяснитесь, извинитесь перед публикою. Видок вас обругал. Изъясните,
почему вы никаким образом отвечать ему не намерены. В этом отношении мне
нравится одна из статей вашего журнала как доброе дело.
"1830"
"АЛЬМАНАШНИК."
- Господи боже мой, вот уже четвертый месяц живу в Петербурге, таскаюсь по
всем передним, кланяюсь всем канцелярским начальникам, а до сих пор не могу
получить места. Я весь прожился, задолжал, а я ж отставной, того и гляди в яму
посодят.
- А по какой части собираешься ты служить?
- По какой части? - Господи боже мой! да разве я не русской человек? Я на
все гожусь - разумеется, хотелось бы мне местечка потеплее; но дело до петли
доходит, теперь я и всякому рад.
- Неужто у тебя нет таки ни единого благодетеля?
- Благодетеля? Господи боже мой! да в каждом министерстве у меня по три
благодетеля сидят. Все обо мне хлопочут, все обо мне докладывают - а я все-таки
без куска хлеба.
- Служба тебе знать не дается. Возьмись-ка за что-нибудь другое.
- А за что прикажешь?
- Например за литературу.
- За лит."ературу"? Господи боже мой! в сорок три года начать свое
литературное поприще.
- Что за беда? а Руссо?
- Руссо вероятно ни к чему другому не был способен. Он не имел в виду быть
винным приставом. Да к тому же он был человек ученый; а я учился в Московском
университете.
- Что за беда, затевай журнал.
- Журнал? а кто же подпишется.
- Мало ли кто, Россия велика, охотников довольно.
- Нет, брат: нынче их не надуешь. Их отучили. Все говорят: деньги возьмет,
а журнала не выдаст или не додаст. Кому охота судиться из 35 рублей.
- Ну, так пиши Выжигина.
- Выжигина? Господи боже мой: написать Выжигина не штука; пожалуй я вам в
четыре месяца отхватаю 4 тома, не хуже Орлова и Булгарина, но покаместь успею с
голоду околеть.
- Знаешь ли что? Издай Альманак.
- Как так?
- Вот как: выпроси у наших литераторов по нескольку пьес, кой-что
перепечатай сам. Выдумай заглавие, закажи в долг виньетку, да и тисни с богом.
- В самом деле. Да я ни с кем из этих господ не знаком. - Что нужды: ступай
себе к ним. Скажи им, что ты юный питомец Муз; впервые выступаешь на поприще
славы и решился издавать Альманак, а между тем проси их воспоможения и
покровительства.
- А что ты думаешь - ей-богу я с отчаяния готов и на Альманак.
- Советую дела не откладывать.
- Сегодня ж начну свои визиты.
- И дело: желаю тебе всякого успеха.
----
(Кабинет стихотворца.
Все в большом беспорядке. Посредине стол. Стихотворец и трое молодых людей
играют в кости.)
Стихотворец, гремя стаканчиком.
Я в руке. Sept а la main... neuf... Sacredieu.. neuf et sept... neuf et sept...
neuf... мое... Кто держит?
Гость.
Экое счастие: держу
Стихотворец.
Sept а la main... (про себя) Это кто?
Входит Альманашник (одному из гостей).
Я давно желал иметь счастие представиться вам. Позвольте одному из усерднейших
в."аших" почитателей... Ваши прекрасные сочинения...
Гость.
Вы ошибаетесь; я кроме векселей ничего не сочиняю: вот хозяин...
Альманашник.
Позвольте одному из усерднейших...
Стихотворец.
Помилуйте... радуюсь, что имею честь с вами познакомиться... садитесь, сделайте
милость...
Альманашник.
Вы заняты... извините: я вам помешал.
Стихотворец.
О нет... мы будем продолжать. - Sept а la main... 3 крепс. - Какое несчастие.
(Передает кости.)
Гость.
Сто рублей а prendre.
Стихотворец.
Держу... (Играют.) Что за несчастие... (Смотрит косо на Альманашника.)
Альманашник.
Я в первый раз выступаю на поприще славы и решился издать Альманак... я
надеюсь, что вы...
Стихотворец.
Пятую руку проходит! и всегда я попадусь... Вы издаете Альманак? под каким
заглавием?.. прошел - я более не держу.
Альманашник.
Восточная звезда... я надеюсь, что вы не откажетесь украсить ее
драгоценными...
Стихотворец, берет стаканчик.
Позвольте: сто рублей а prendre... Sept а la main... крепс - так. Это
удивительно; первой руки не могу пройти (Плюет, вертит стол). Несносный
альманашник; он мне принес несчастие.
Альманашник.
Надеюсь, что вы не откажетесь украсить мой Альманак своими драгоценными
произведениями...
Стихотворец.
Ей богу - нет у меня стихов, - все разобраны, журналистами, альманашниками...
Держу все... что? прошел опять!.. Это непостижимо. Проклятый альманашник.
Альманашник (вставая).
Позвольте надеяться, что если будет у вас свободная пьеска...
Стихотворец (провожая его до дверей).
Отыщу непременно и буду имет
...Поділитися у соцмережах
