Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...ения очень трудно, ибо примеры в добром и
худом стихосложении глубокий пустили корень. Парнасс окружен ямбами, и рифмы
стоят везде на карауле. Кто бы ни задумал писать дактилями, тому тот час
Тредияковского приставят дядькою, и прекраснейшее дитя долго казаться будет
уродом, доколе не родится Мильтона, Шекеспира или Вольтера. Тогда и
Тредияковского выроют из поросшей мхом забвения могилы, в Телемахиде найдутся
добрые стихи, и будут в пример поставляемы. Долго благой перемене в
стихосложении препятствовать будет привыкшее ухо ко краесловию. Слышав долгое
время единогласное в стихах окончание, безрифмие покажется грубо, негладко и
нестройно. Таково оно и будет, доколе французской язык будет в России больше
других языков в употреблении. Чувства наши, как гибкое и молодое дерево, можно
выростить прямо и криво, по произволению. Сверх же того, в стихотворении, так,
как и во всех вещах, может господствовать мода, и если она хотя несколько имеет
в себе естественного, то принята будет без прекословия. Но все модное мгновенно;
а особливо в стихотворстве. Блеск наружный может заржаветь, но истинная красота
не поблекнет никогда. Омир, Виргилий, Мильтон, Расин, Волтер, Шекеспир, Тассо и
многие другие читаны будут, доколе не истребится род человеческий.
Излишним почитаю я беседовать с вами о разных стихах, российскому языку
свойственных. Что такое ямб, хорей, дактиль или анапест, всяк знает, если
немного кто разумеет правила стихосложения. Но то бы было неизлишнее, если бы я
мог дать примеры в разных родах достаточные. Но силы мои и разумение коротки.
Если совет мой может что-либо сделать, то я бы сказал, что российское
стихотворство, да и сам российской язык, гораздо обогатились бы, если бы
переводы стихотворных сочинений делали невсегда ямбами. Гораздо бы эпической
поэме свойственнее было, если бы перевод Генриады не был в ямбах, а ямбы
некраесловные хуже прозы".
Радищев, будучи нововводителем в душе, силился переменить и русское
стихосложение. Его изучения Тилимахиды замечательны. Он первый у нас писал
древними лирическими размерами. Стихи его лучше его прозы. Прочитайте его
Осьмнадцатое столетие, Сафические строфы, басню, или вернее элегию Журавли -
все это имеет достоинство. В главе, из которой выписал я приведенный отрывок,
помещена его известная ода. В ней много сильных стихов.
Обращаюсь к русскому стихосложению. Думаю, что со временем мы обратимся к
белому стиху. Рифм в русском языке слишком мало. Одна вызывает другую. Пламень
неминуемо тащит за собою камень. Из-за чувства выглядывает непременно
искусство. Кому не надоели любовь и кровь, трудной и чудной, верной и
лицемерной, и проч.
Много говорили о настоящем русском стихе. А. X. Востоков определил его с
большою ученостию "и" сметливостию. Вероятно, будущий наш эпический поэт изберет
его и сделает народным.
Медное. (Рабство.)
"Медное. - "Во поле береза стояла, во поле кудрявая стояла, ой люди, люли,
люли, люли...." Хоровод молодых баб и девок - пляшут - подойдем поближе, говорил
я сам себе, развертывая найденные бумаги моего приятеля. - Но я читал следующее.
Не мог дойти до хоровода. Уши мои задернулись печалию, и радостный глас
нехитростного веселия до сердца моего не проник. О, мой друг! где бы ты ни был,
внемли и суди.
Каждую неделю два раза вся Российская империя извещается, что Н. Н. или Б.
Б. в несостоянии или не хочет платить того, что занял, или взял, или чего от
него требуют. Занятое либо проиграно, проезжено, прожито, проедено, пропито,
про..... или раздарено, потеряно в огне или воде, или Н. Н. или Б. Б. другими
какими-либо случаями вошел в долг или под взыскание. То и другое на равне в
ведомостях приемлется. - Публикуется: "Сего.... дня по полуночи в 10 часов, по
определению уездного суда или городового магистрата, продаваться будет с
публичного торга отставного капитана Г.... недвижимое имение, дом, состоящей
в... части, под •. .. и при нем шесть душ мужеского и женского полу; продажа
будет при оном доме. Желающие могут осмотреть заблаговременно"".
Следует картина, ужасная тем, что она правдоподобна. Не стану теряться
вслед за Радищевым в его надутых, но искренних мечтаниях... с которым на сей раз
соглашаюсь поневоле.....
О ценсуре.
Расположась обедать в славном трактире Пожарского, я прочел статью под
заглавием Торжок. В ней дело идет о свободе книгопечатанья; любопытно видеть о
сем предмете рассуждение человека, вполне разрешившего сам"ому" себе сию
свободу, напечатав в собственной типографии книгу, в которой дерзость мыслей и
выражений выходит изо всех пределов.
Один из французских публицистов остроумным софизмом захотел доказать
безрассудность цензуры. Если, говорит он, способность говорить была бы новейшим
изобретением, то нет сомнения, что правительства не замедлили б установить
цензуру и на язык; издали бы известные правила, и два человека, чтоб поговорить
между собою о погоде, должны были бы получить предварительное на то позволение.
Конечно: если бы слово не было общей принадлежностию всего человеческого
рода, а только миллионной части оного, - то правительства необходимо должны были
бы ограничить законами права мощного сословия людей говорящих. Но грамота не
есть естественная способность, дарованная богом всему человечеству, как язык или
зрение. Человек безграмотный не есть урод и не находится вне вечных законов
природы. И между грамотеями не все равно обладают возможност"ию" и самою
способностию писать книги или журнальные статьи. Печатный лист обходится около
35 рублей; бумага также чего-нибудь да стоит. Следственно печать доступна не
всякому. (Не говорю уже о таланте etc.) Писатели во всех странах мира суть класс
самый малочисленный изо всего народонаселения. Очевидно, что аристокрация самая
мощная, самая опасная - есть аристокрация людей, которые на целые поколения, на
целые столетия налагают свой образ мыслей, свои страсти, свои предрассудки. Что
значит аристокрация породы и богатства в сравнение с аристокрацией пишущих
талантов? Никакое богатство не может перекупить влияние обнародованной мысли.
Никакая власть, никакое правление не может устоять противу всеразрушительного
действия типографического снаряда. Уважайте класс писателей, но не допекайте же
его овладеть вами совершенно.
Мысль! великое слово! Что же и составляет величие человека, как не мысль?
Да будет же она свободна, как должен быть свободен человек: в пределах закона,
при полном соблюдении условий, налагаемых обществом.
"Мы в том и не спорим, - говорят противники цензуры. - Но книги, как и
граждане, ответствуют за себя. Есть законы для тех и для других. К чему же
предварительная цензура? Пускай книга сначала выйдет из типографии, и тогда,
если найдете ее преступною, вы можете ее ловить, хватать и казнить, а сочинителя
или издателя присудить к заключению и к положенному штрафу."
Но мысль уже стала гражданином, уже ответствует за себя, как скоро она
родилась и выразилась. Разве речь и рукопись "не" подлежат закону? Всякое
правительство в праве не позволять проповедовать на площадях, что кому в голову
придет, и может остановить раздачу рукописи, хотя строки оной начертаны пером, а
не тиснуты станком типографическим. Закон не только наказывает, но и
предупреждает. Это даже его благодетельная сторона.
Действие человека мгновенно и одно (isolй); действие книги множественно и
повсеместно. Законы противу злоупотреблений книгопечатания не достигают цели
закона: не предупреждают зла, редко его пресекая. Одна цензура может исполнить
то и другое.
Этикет.
Власть и свободу сочетать должно на взаимную пользу.
Истина неоспоримая, коею Радищев заключает начертание о уничтожении
придворных чинов, исполненное мыслей, большею частию ложных, хотя и пошлых.
Предполагать унижение в обрядах, установленных этикетом, есть просто
глупость. Английский лорд, представляясь своему королю, становится на колени и
цалует ему руку. Это не мешает ему быть в опозиции, если он того хочет. Мы
всякой день подписываемся покорнейшими слугами, и кажется, никто из этого не
заключал, чтобы мы просились в камердинеры.
Придворные обычаи, соблюдаемые некогда при дворе наших царей, уничтожены у
нас Петром Великим при всеобщем перевороте. Екатерина II занялась и сим
уложением и установила новый этикет. Он имел перед этикетом, наблюдаемым в
других державах, то преимущество, что был основан на правилах здравого смысла и
вежливости общепонятной, а не на забытых преданиях и обыкновениях, давно
изменившихся. Покойный государь любил простоту и непринужденность. Он ослабил
снова этикет, который, во всяком случае, не худо возобновить. Конечно, государи
не имеют нужды в обрядах, часто для них утомительных; но этикет есть также
закон; к тому же он при дворе необходим, ибо всякому, имеющему честь
приближаться к царским особам, необходимо знать свою обязанность и границы
службы. Где нет этикета, там придворные в поминутном опасении сделать что-нибудь
не приличное. Не хорошо прослыть невежею; не приятно казаться и подслужливым
выскочкою.
[Шлюзы].
В Вышнем В."олочке" Р."адищев" любуется шлюзами - благословляет память
того, кто, уподобясь природе в ее благодеяниях, сделал реку рукодельною - и все
концы единой области привел в сообщение. С наслаждением смотрит он на канал,
наполненный нагруженными барками; он видит тут истинное земли изобилие, избытки
земледелателя и во всем его блеске мощного пробудителя человеческих деяний,
корыстолюбие. Но вскоре мысли его принимают обыкновенное свое направление.
Мрачными красками рисует состояние русского земледельца - и рассказывает
следующее:
"Некто, не нашед в службе, как то по просторечию называют, счастия или не
желая оного в ней снискать, удалился из столицы, приобрел небольшую деревню, на
пример во сто или в двести душ, определил себя искать прибытка в земледелии. Не
сам он себя определял к сохе, но вознамерился наидействительнейшим образом
всевозможное сделать употребление естественных сил своих крестьян, прилагая оные
к обработыванию земли. Способом к сему надежнейшим почел он уподобить крестьян
своих орудиям, ни воли, ни побуждения не имеющим; и уподобил их действительно в
некотором отношении нынешнего века воинам, управляемым грудою, устремляющимся на
бою грудою, а в единственности ничего не значущим. Для достижения своея цели, он
отнял у них малой удел пашни и сенных покосов, которые им на необходимое
пропитание дают обыкновенно дворяне, яко в воздаяние за все принужденные работы,
которые они от крестьян требуют. Словом, сей дворянин некто всех крестьян, жен
их и детей заставил во все дни года работать на себя. А дабы они не умирали с
голоду, то выдавал он им определенное количество хлеба, под именем месячины
известное. Те, которые не имели семейств, месячины не получали, а по обыкновению
лакедемонян пировали вместе на господском дворе, употребляя для соблюдения
желудка в мясоед пустые шти, а в посты и постные дни хлеб с квасом. Истинные
розговины бывали разве на святой неделе.
Таковым урядникам производилася также приличная и соразмерная их состоянию
одежда. Обувь для зимы, то есть лапти, делали они сами; онучи получали от
господина своего; а летом ходили босы. Следственно у таковых узников не было ни
коровы, ни лошади, ни овцы, ни барана. Дозволение держать их господин у них не
отымал, но способы к тому. Кто был позажиточнее, кто был умереннее в пище, тот
держал несколько птиц, которых господин иногда бирал себе, платя за них цену по
своей воле.
При таковом заведении не удивительно, что земледелие в деревне г. некто
было в, цветущем состоянии. Когда у всех был худой урожай, у него родился хлеб
сам-четверт; когда у других хороший был урожай, то у него приходил хлеб самдесят
и более. В недолгом времени к двум стам душам он еще купил двести жертв
своему корыстолюбию; и, поступая с сими равно как и с первыми, год от году
умножал свое имение, усугубляя число стенящих на его нивах. Теперь он считает их
уже тысячами, и славится как знаменитый земледелец".
Помещик, описанный Радищевым, привел мне на память другого, бывшего мне
знакомого лет 15 тому назад. Молодой мой образ мыслей, и пылкость тогдашних
чувствований отвратили меня от него и помешали мне изучить один из самых
замечательных характеров, которые удалось мне встретить. Этот помещик был род
маленького Людовика XI. Он был тиран, но тиран по системе я по убеждению, с
целию, к которой двигался он с силою души необыкновенной, и с презрением к
человечеству, которого не думал и скрывать. Сделавшись помещиком двух тысяч душ,
он нашел своих крестьян, как говорится, избалованными слабым и беспечным своим
предшественником. Первым старанием его было общее и совершенное разорение. Он
немедленно приступил к совершению своего предположения и в 3 года привел
крестьян в жестокое положение. Крестьянин не имел никакой собственности - он
пахал барскою сохою, запряженною барскою клячею, скот его был весь продан, он
садился на спартанскую трапезу на барском дворе; дома не имел он ни штей, ни
хлеба. Одежда, обувь выдавались ему от господина - словом, статья Радищева
кажется картиною хозяйства моего помещика. Как бы вы думали? Мучитель имел виды
филантропические. Приучив своих крестьян к нужде, терпению и труду, он думал
постепенно их обогатить, возвратить им их собственность, даровать им права! -
Судьба не позволила ему исполнить его предначертания. Он был убит своими
крестьянами во время пожара.
"1834"
О НИЧТОЖЕСТВЕ ЛИТЕРАТУРЫ РУССКОЙ.
Долго Россия оставалась чуждою Европе. Приняв свет христианства от
Византии, она не участвовала ни в политических переворотах, ни в умственной
деятельности римско-кафолического мира. Великая эпоха возрождения не имела на
нее никакого влияния; рыцарство не одушевило предков наших чистыми восторгами, и
благодетельное потрясение, произведенное крестовыми походами, не отозвалось в
краях оцепеневшего севера... России определено было высокое предназначение... Ее
необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на самом
краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и
возвратились на степи своего востока. Образующееся просвещение было спасено
растерзанной и издыхающей Россией... (11)
Духовенство, пощаженное удивительной сметливостию татар, одно - в течение
двух мрачных столетий - питало бледные искры византийской образованности. В
безмолвии монастырей иноки вели свою беспрерывную летопись. Архиереи в посланиях
своих беседовали с князьями и боярами, утешая сердца в тяжкие времена искушений
и безнадежности. Но внутренняя жизнь порабощенного народа не развивалась. Татаре
не походили на мавров. Они, завоевав Россию, не подарили ей ни алгебры, ни
Аристотеля. Свержение ига, споры великокняжества с уделами, единовластия с
вольностями городов, самодержавия с боярством и завоевания с народной
самобытностью не благоприятствовали свободному развитию просвещения. Европа
наводнена была неимоверным множеством поэм, легенд, сатир, романсов, мистерий и
проч.; но старинные наши архивы и вивлиофики, кроме летописей, не представляют
почти никакой пищи любопытству изыскателей. Несколько сказок и песен,
беспрестанно поновляемых изустным преданием, сохранили полуизглаженные черты
народности, и Слово о Полку Игореве возвышается уединенным памятником в пустыне
нашей древней словесности.
Но и в эпоху бурь и переломов цари и бояре согласны были в одном: в
необходимости сблизить Россию с Европою. Отселе отношения Ив."ана"
Вас."ильевича" с Англией, переписка Годунова с.... условия, поднесенные
польскому королевичу аристократией XVII столетия, посольства Алексея
Михайловича... Наконец явился Петр.
Россия вошла в Европу, как спущенный корабль, - при стуке топора и при
громе пушек. Но войны, предпринятые Петром Великим, были благодетельны и
плодотворны. Успех народного преобразования был следствием Полтавской битвы, и
европейское просвещение причалило к берегам завоеванной Невы.
Петр не успел довершить многое, начатое им. Он умер в поре мужества, во
всей силе творческой своей деятельности. Он бросил на словесность взор
рассеянный, но проницательный. Он возвысил Феофана, ободрил Копиевича, не
взлюбил Татищева за легкомыслие и вольнодумство, угадал в бедном школьнике
вечного труженика Тредьяковского. Семена были посеяны. Сын молдавского
господаря воспитывался в его походах; а сын холмогорского рыбака, убежав от
берегов Белого моря, стучался у ворот Заиконоспасского училища. Новая
словесность, плод новообразованного общества, скоро должна была родиться.
В начале 18-го столетия французская литература обладала Европою. Она должна
была иметь на Россию долгое и решительное влияние. Прежде всего надлежит нам ее
исследовать.
Рассмотря бесчисленное множество мелких стихотворений, баллад, рондо,
вирле, сонетов и поэм аллегорических, сатирических, рыцарских романов, сказок,
фаблио, мистерий etc., коими наводнена была Франция в начале 17 столетия, не
льзя не сознаться в бесплодной ничтожности сего мнимого изобилия. Трудность,
искусно побежденная, счастливо подобранное повторение, легкость оборота,
простодушная шутка, искреннее изречение - редко вознаграждают усталого
изыскателя.
Романтическая поэзия пышно и величественно расцветала по всей Европе.
Германия давно имела свои Нибелунги, Италия - свою тройственную поэму,
Португалия - Лузиаду, Испания - Лопе де Вега, Калдерона и Сервантеса, Англия -
Шекспира, а у французов Вильон воспевал в площадных куплетах кабаки и висилицу,
и почитался первым народным поэтом! Наследник его Марот, живший в одно время с
Ариостом и Камоенсом,
rima des triolets, fit fleurir la ballade.
Проза уже имела решительный перевес. Скептик Монтань и циник Рабле были
современники Тассу.
Люди, одаренные талантом, будучи поражены ничтожностию и, должно сказать,
подлостью французского стихотворства, вздумали, что скудность языка была тому
виною, и стали стараться пересоздать его по образцу древнего греческого.
Образовалась новая школа, коей мнения, цель и усилия напоминают школу наших
славяно-руссов, между коими также были люди с дарованиями. Но труды Ронсара,
Жоделя и Дюбелле остались тщетными. Язык отказался от направления ему чуждого и
пошел опять своей дорогою.
Наконец пришел Малгерб, с такой яркой точностию, с такою строгой
справедливостию оцененный великим критиком:
Enfin Malherbe vint et le premier en France
Fit sentir dans les vers une juste cadence,
D'un mot mis en sa place enseigna le pouvoir
Et rйduisit la Muse aux rиgles du devoir.
Par ce sage йсrivain la langue rйраrйе
N'offrit plus rien de rude а l'oreille йрurйе -
Les stances avec grвсе apprirent а tomber
Et le vers sur le vers n'osa plus enjamber.
Но Малерб ныне забыт подобно Ронсару, сии два таланта, истощившие силы свои
в усовершенствовании стиха. Такова участь, ожидающая писателей, [которые пекутся
более о наружных формах слова], нежели о мысли, истинной жизни его, не зависящей
от употребления!
Каким чудом посреди [сего жалкого ничтожества, недостатка истинной критики
и шаткости мнений, посреди общего падения вкуса] вдруг явилась толпа истинновеликих
писателей, покрывших таким блеском конец XVII века? Политическая ли
щедрость кардинала Ришелие, тщеславное [ли] покровительство Людовика XIV были
причиною такого феномена? или каждому народу судьбою предназначена эпоха, в
которой созвездие гениев вдруг является, блестит и исчезает?... Как бы то ни
было, вслед за толпою бездарн."ых", посредственных или несчастных стихотворцев,
заключающих период старинной фр."анцузской" поэзии, тотчас выступают Корнель,
Паскаль, Боссюэт и Фенелон, Буало, Расин, Молиер и Лафонтен. И владычество их
над умственной "жизнью" "?" просвещенного мира гораздо легче объясняется, нежели
их неожиданное пришествие.
У других евр."опейских" народов поэзия существовала прежде появления
бессмертных гениев, одаривших человечество своими великими созданиями. Сии гении
шли по дороге уже проложенной. Но у французов возвышенные умы 17-го столетия
застали народную поэзию в пеленках, презрели ее бессилие и обратились к образцам
классической древности. Буало, поэт одаренный мощным талантом и резким умом,
обнародовал свое уложение, и словесность ему покорилась. Старый Корнель один
остался представителем романтической трагедии, которую так славно вывел он на
французскую сцену.
Не смотря на ее видимую ничтожность, Ришелье чувствовал важность
литературы. Великий человек, унизивший во Франции феодализм, захотел также
связать и литературу. Писатели (во Франции класс бедный и насмешливый, дерзкий)
были призваны ко двору и задарены пенсиями, как и дворяне. Людов."ик" XIV
следовал системе кардинала. Вскоре словесность сосредоточилась около его трона.
Все писатели получили свою должность. Корнель, Расин тешили короля заказными
трагедиями, историограф Буало воспевал его победы и назначал ему писателей,
достойных его внимания, камердинер Молиер при дворе смеялся над придворными.
Академия первым правилом своего устава положила: хвалу великого короля. Были
исключения: бедный дворянин (не смотря на господствующую набожность) печатал в
Голландии свои веселые сказки о монахинях, а сладкоречивый епископ в книге,
исполненной смелой философии, помещал язвительную сатиру на прославленное
царствование. - Зато Лаф."онтен" умер без пенсии, а Фенелон в своей эпархии -
отдаленный от двора за мистическую ересь.
Отселе вежливая, тонкая словесность, блестящая, аристократическая - немного
жеманная, но тем самым понятная для всех дворов Европы - ибо высшее общество,
как справедливо заметил один из новейших писателей, составляет во всей Евр."опе"
одно семейство.
Между тем великий век миновался. Людовик XIV умер, пережив свою славу и
поколение своих современников. Новые мысли, новое направление отозвались в умах,
алкавших новизны. Дух исследования и порицания начинал проявляться во Франции.
Умы, пренебрегая цветы словесности и благор."одные" игры воображения, готовились
к роковому предназначению XVIII века.
Ничто не могло быть противуположнее поэзии, как та философия, которой XVIII
век дал свое имя. Она была направлена противу господствующей религии, вечного
источника поэзии у всех народов, а любимым орудием ее была ирония холодная и
осторожная и насмешка бешеная и площадная. Вольтер, великан сей эпохи, овладел и
стихами, как важной отраслию умственной деятельности человека. Он написал
эпопею, с намерением очернить кафолицизм. Он 60 лет наполнял театр трагедиями, в
которых, не заботясь ни о правдоподобии характеров, ни о законности средств,
заставил он свои лица к стати и не к стати выражать правила своей философии. Он
наводнил Париж прелестными безделками, в которых философия говорила общепонятным
и шутливым языком, одною рифмою и метром отличавши"мся" от прозы - и эта
легкость казалась верхом поэзии; наконец, и он однажды в своей жизни "?"
становится поэтом, когда весь его разрушительный гений со всею свободою излился
в цинической поэме, где все высокие чувства, драгоценные человечеству, принесены
в жертву Демону смеха и иронии, греческая древность осмеяна, святыня обоих
Заветов обругана...
Влияние Вольтера было неимоверно. Следы великого века (как называли
франц."узы" век Людов."ика" XIV) исчезают. Истощенная поэзия превращается в
мелочные игрушки остроумия; роман делается скучною [проповедью] или галлереей
собл."азнительных" картин.
Все возвышенные умы следуют за "Вольтером". Задумчивый Руссо
провозглашается его учеником; пылкий Дидрот есть самый ревно"стный" из его
апостолов. Англия в лице Юма, Гиб."бона" и Валь"поля" приветствуют Энциклопедию.
Европа едет в Ферней на поклонение. Екатерина вступает с ним [в дружескую
переписку]. Фридрих с ним ссорится и мирится. Общество ему покорено. Наконец
Вольтер умирает в Париже "?", благословляя внука Франклина - и приветствуя Новый
Свет словами, дотоле неслыханными!...
Смерть Вольт."ера" не остановливает потока. Министры Людов."ика" XVI
нисходят в арену с писателями. Бомарше влечет на сцену, раздевает до нага и
терзает все, что еще почитается неприкосновенным. Старая монархия хохочет и
рукоплещет.
Старое общество созрело для великого разрушения. Все еще спокойно, но уже
голос молодого Мирабо, подобный отдаленной буре, глухо гремит из глубины темниц,
по которым он скитается...
Европа, оглушенная, очарованная славою французских писателей, преклоняет к
ним подобострастное внимание. Германские профессоры с высоты кафедры
провозглашают правила франц."узской" критики. Англия следует за Франциею на
поприще философии, Ричардс."он", Фильд."инг" и Стерн поддерживают славу
прозаич."еского" романа. Поэзия в отеч."естве" Шексп."ира" и М."ильтона"
становится суха и ничтожна, как и во Франции; Италия отрекается от гения Dante,
Метастазио подражая Расину.
Обратимся к России.
"1834"
Примечания
(1) Имеется в виду следующее место: Не завидую тебе, что следуя общему обычаю
ласкати царям, нередко недостойным не токмо похвалы, стройным гласом воспетой,
но ниже гудочного бряцания, ты лстил похвалою в стихах Елисавете. И если б можно
было без уязвления истинны и потомства, простил бы я тебе, ради признательныя
твоея души ко благодеяниям.
(2) ""En Russie quelques gentilshommes se sont occuрйs de littйrature"."
(3) Имеется в виду следующее место из "Dictionnaire historique et critique de P.
Baffle": "Il s'attacha au cardinal Mazarin qui l'aimait, mais d'une amitiй qui
ne lui produisait rien. Benserade, suivant toujours son gйnie, faisait tous les
jours les vers galants, qui lui donnalent beaucoup de rйрutation. Un soir, le
cardinal, se trouvant chez le roi, parla de la maniиre dont il avait vйсu dans
la cour du pape, ощ il avait passй sa jeunesse. Il dit qu'il aimait les
sciences; mais que son occupation principale йtait les belles lettres, et
surtout la pойsie, ou il rйussissait assez bien, et qu'
...Поділитися у соцмережах
