Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
... чутье. Он быстрее лося,
осторожнее и хитрее дикой козы (l'antilope). В самую страшную бурю, когда ветер
и гром сливают свой продолжительный рев с беспрестанным шумом проливного дождя,
если сухой прутик хрустнет в лесу под ногой или рукою человеческой, муз уже
слышит. Он не всегда убегает, но перестает есть, и вслушивается во все звуки.
Если в течение целого часа человек не произведет никакого шума, то муз начинает
есть опять, но уж не забывает звука, им услышанного, и на несколько часов
осторожность его остается деятельнее".
Легкость и неутомимость индийцев в преследовании зверей почти неимоверны.
Вот как Теннер описывает охоту за лосями.
"Холодная погода только что начиналась. Снег был еще не глубже одного фута;
а мы уже чувствовали голод. Нам встретилась толпа лосей, и мы убили четырех в
один день.
"Вот как индийцы травят лосей. Спугнув с места, они преследуют их ровным
шагом в течение нескольких часов. Испуганные звери сгоряча опережают их на
несколько миль; но индийцы, следуя за ними все тем же шагом, наконец настигают
их; толпа лосей, завидя их, бежит с новым усилием, и исчезает опять на час или
на два. Охотники начинают открывать их скорее и скорее, и лоси все долее и долее
остаются в их виду; наконец охотники уж ни на минуту не теряют их из глаз.
Усталые лоси бегут тихой рысью; вскоре идут шагом. Тогда и охотники находятся
почти в совершенном изнеможении. Однако ж они обыкновенно могут еще дать залп из
ружей по стаду лосей; но выстрелы придают зверям новую силу; а охотники, ежели
снег не глубок, редко имеют дух и возможность выстрелить более одного или двух
раз. В продолжительном бегстве лось не легко высвобождает копыто свое; в
глубоких снегах его достигнуть легко. Есть индийцы, которые могут преследовать
лосей по степи и бесснежной; но таких мало".
Препятствия, нужды, встречаемые индийцами в сих предприятиях, превосходят
все, что можно себе вообразить. Находясь в беспрестанном движении, они не едят
по целым суткам, и принуждены иногда, после такого насильственного поста,
довольствоваться вареной кожаной обувью. Проваливаясь в пропасти, покрытые
снегом, переправляясь через бурные реки на легкой древесной коре, они находятся
в ежеминутной опасности потерять или жизнь или средства к ее поддержанию.
Подмочив гнилое дерево, из коего добывают себе огонь, часто охотники замерзают в
снеговой степи. Сам Теннер несколько раз чувствовал приближение ледяной смерти.
"Однажды рано утром" - говорит он - "я погнал лося и преследовал его до ночи;
уже готов был его достигнуть, но вдруг лишился и сил и надежды. Одежда моя,
вопреки морозу, была вся мокра. Вскоре она оледенела. Мои суконные митассы
(порты) изорвались в клочки во время бега сквозь кустарники. Я почувствовал, что
замерзаю... Около полуночи достиг места, где стояла наша хижина; ее уже там не
было: старуха перенесла ее на другое место... Я пошел по следам моей семьи, и
вскоре холод стал нечувствителен: мною овладело усыпление, обыкновенный признак,
предшествующий смерти. Я удвоил усилия; и хотя был в совершенной памяти и
понимал очень хорошо опасность своего положения, но с трудом мог удержать
желание прилечь на землю. Наконец совершенно забылся, не знаю на долго ли, и,
очнувшись как ото сна, увидел, что кружился на одном месте.
"Я стал искать своих следов, и вдруг вдали увидел огонь; но снова потерял
чувства. Если бы я упал, то уж никогда бы не встал. Я стал опять кружиться на
одном месте; наконец достиг нашей хижины. Вошед в нее, я упал, однако ж не
лишился чувств. Как теперь вижу огонь, освещающий ярко нашу хижину, и лед, ее
покрывающий; как теперь слышу слова старухи: она говорила, что ждала меня
задолго перед наступлением ночи, не полагая, чтоб я так долго остался на
охоте... Целый месяц я не мог выдти: лицо, руки и ляжки были у меня сильно
отморожены..."
Подвергаясь таковым трудам и опасностям, индийцы имеют целию заготовление
бобровых мехов, буйволовых кож и прочего, дабы продать и выменять их купцам
американским. Но редко получают они выгоду в торговых своих оборотах: купцы
обыкновенно пользуются их простотою и склонностию к крепким напиткам. Выменяв
часть товаров на ром и водку, бедные индийцы отдают и остальные за бесценок; за
продолжительным пьянством следует голод и нищета, и несчастные дикари принуждены
вскоре опять обратиться к скудной и бедственной своей промышленности. Джон
Теннер следующим образом описывает одну из этих оргий.
"Торг наш кончился. Старуха подарила купцу десять прекрасных бобровых
мехов. В замену подарка обыкновенно получала она одно платье, серебряные
украшения, знаки ее владычества и бочку рому. Когда купец послал за нею, чтоб
вручить свой подарок, она так была пьяна, что не могла держаться на ногах. Я
явился вместо ее, и был немножко навеселе; нарядился в ее платье, надел на себя
и серебряные украшения; потом, взвалив бочку на плечи, принес ее в хижину. Тут я
поставил бочку наземь и прошиб дно обухом. "Я не из тех начальников" - сказал я
- "которые тянут ром из дырочки: пей кто хочет и сколько хочет!" Старуха
прибежала с тремя котлами, - и в пять минут все было выпито. Я пьянствовал с
индийцами во второй раз отроду; у меня спрятан был ром; тайно ходил я пить, и
был пьян два дня сряду. Остатки пошел допивать с племянником старухи... Он не
был еще пьян; но жена его лежала перед огнем в совершенном бесчувствии...
"Мы сели пить. В это время индиец, из племени Ожибуай вошел шатаясь, и
повалился перед огнем. Уж было поздно; но весь табор шумел и пьянствовал. Я с
товарищем вышел, чтоб попировать с теми, которые захотят нас пригласить; не
будучи еще очень пьяны, мы спрятали котел с остальною водкою. Погуляв несколько
времени, мы воротились. Жена товарища моего все еще лежала перед огнем; но на
ней уже не было ее серебряных украшений. Мы кинулись к нашему котлу: котел
исчез; индиец, оставленный нами перед огнем, скрылся; и по многим причинам мы
подозревали его в этом воровстве. Дошло до меня, что он сказывал, будто бы я его
поил. На другой день пошел я в его хижину и потребовал котла. Он велел своей
жене принести его. Таким образом вор сыскался, и брат мой получил обратно
серебряные украшения!!.." Оставляем читателю судить, какое улучшение в нравах
дикарей приносит соприкосновение цивилизации!
Легкомысленность, невоздержанность, лукавство и жестокость - главные пороки
диких американцев. Убийство между ими не почитается преступлением; но
родственники и друзья убитого обыкновенно мстят за его смерть. Джон Теннер
навлек на себя ненависть одного индийца и несколько раз подвергался его удару.
"Ты давно мог бы меня убить" - сказал ему однажды Теннер - "но ты не мужчина, у
тебя нет даже сердца женского, ни смелости собачей. Никогда не прощу тебе, что
ты на меня замахнулся ножом, и не имел духа поразить". - Храбрость почитается
между индийцами главною человеческою добродетелью: трус презираем у них наравне
с ленивым или слабым охотником. Иногда, если убийство произошло в пьянстве или
ненарочно, родственники торжественно прощают душегубца. Теннер рассказывает
любопытный случай.
"Молодой человек, из племени Оттовауа, живший у меня во время моей болезни,
отлучился в табор новоприбывших индийцев, которые в то время пьянствовали. В
полночь его привели к нам пьяного. Один из проводников втолкнул его в хижину,
сказав: "Смотрите за ним: молодой человек напроказил".
"Мы разложили огонь, и увидели молодого человека, стоящего с ножом в руке,
всего окровавленного. Его не могли уложить; я приказал ему лечь, и он
повиновался. Я запретил делать разыскания и упоминать ему об окровавленном ноже.
"Утром, встав от глубокого сна, он ничего не помнил. Молодой человек сказал
нам, что накануне, кажется, он напился пьян, что очень голоден и хочет готовить
себе обед. Он изумился, когда я сказал ему, что он убил человека. Он знал
только, что во время пьянства кричал, вспомня об отце своем, убитом некогда на
том самом месте белыми людьми. Он очень опечалился, и тотчас побежал взглянуть
на того, кого зарезал. Несчастный был еще жив. Мы узнали, что, когда был он
поражен, тогда лежал пьяный без памяти, и что сам убийца вероятно не знал, кто
была его жертва. Родственники не говорили ничего, но переводчик (американского
губернатора) сильно его упрекал.
"Ясно было, что раненый не мог жить, и что последний час его был уже
близок. Убийца возвратился к нам. Мы приготовили значительные подарки: кто дал
одеяло, кто кусок сукна, кто то, кто другое. Он унес их тотчас и положил перед
раненым. Потом обратись к родственникам, сказал им: "Друзья мои, вы видите, что
я убил вашего брата; но я сам не знал, что делал. Я не имел злого намерения:
недавно приходил он в наш табор, и я с ним виделся дружелюбно; но в пьянстве я
обезумел, и жизнь моя вам принадлежит. Я беден, и живу у чужих; но они готовы
отвести меня к моему семейству, и прислали вам эти подарки. Жизнь моя в ваших
руках; подарки перед вами: выбирайте, что хотите. Друзья мои жаловаться не
станут".
"При сих словах он сел, наклонив голову и закрыв глаза руками в ожидании
смертельного удара. Но старая мать убитого вышла вперед и сказала ему: "Ни я, ни
дети мои смерти твоей не хотят. Не отвечаю за моего мужа: его здесь нет; однако
ж подарки твои принимаю, и буду стараться отвратить от тебя мщение мужа. Это
несчастие случилось не нарочно. За что же твоя мать будет плакать, как я?"
"На другой день молодой человек умер, и многие из нас помогли убийце вырыть
могилу. Когда все было готово, губернатор подарил мертвецу богатые одеяла,
платья и прочее (что, по обычаю индийцев, должно быть схоронено вместе с телом).
Эти подарки положены были в кучу на краю могилы. Но старуха, вместо того чтоб их
закопать, предложила молодым людям разыграть их между собою.
"Разные игры следовали одна за другою: стреляли в цель, прыгали, боролись и
пр. Но лучший кусок сукна был назначен наградою победителю за бег в запуски. Сам
убийца его выиграл. Старуха подозвала его и сказала: "Молодой человек! Сын мой
был очень мне дорог; боюсь, долго и часто буду его оплакивать; я была бы
счастлива, если бы ты заступил его место, и любил и охранял меня подобно ему.
Боюсь только моего мужа". - Молодой человек, благодарный за ее заступление,
принял тотчас предложение. Он был усыновлен, и родственники убитого всегда
обходились с ним ласково и дружелюбно".
Не все ссоры и убийства кончаются так миролюбиво. Джон Теннер описал одну
ссору, где ужасное и смешное странным образом перемешаны между собою.
"Брат мой Уа-ме-гон-е-бью вошел в шалаш, где молодой человек бил одну
старуху. Брат удержал его за руку. В это самое время пьяный старик, по имени Табу-шиш,
вошел туда же, и, вероятно не разобрав порядочно в чем дело, схватил
брата за волосы и откусил ему нос. Народ сбежался; произошло смятение. Многих
изранили. Бег-уа-из, один из старых начальников, бывший всегда к нам
благосклонен, прибежал на шум, и почел своею обязанностию вмешаться в дело.
Между тем брат мой, заметя свою потерю, поднял руки, не подымая глаз, вцепился в
волоса первой попавшейся ему головы, и разом откусил ей нос. Это был нос нашего
друга, старого Бег-уа-иза! Утолив немного свое бешенство, Уа-ме-гон-е-бью узнал
его и закричал: "Дядя! это ты!" - Бег-уа-из был человек добрый и смирный; он
знал, что брат откусил ему нос совсем неумышленно. Он нимало не осердился и
сказал: "Я стар: не долго будут смеяться над потерею моего носа". ёС своей
стороны я был в сильном негодовании на старика, обезобразившего брата моего. Я
вошел в хижину к Уа-ме-гон-е-быо и сел подле него. Он весь был окровавлен;
несколько времени молчал, и когда заговорил, я увидел, что он был в полном своем
рассудке. "Завтра" - сказал он - "я буду плакать с моими детьми; послезавтра
пойду к Та-бу-шишу (врагу своему), и мы оба умрем: я не хочу жить, чтоб быть
вечно посмешищем". Я обещался ему помочь в его предприятии и приготовился к
делу. Но проспавшись и проплакав целый день с своими детьми, он оставил свои
злобные намерения и решился как-нибудь обойтися без носу, так же, как и Бег-уаиз.
"Несколько дней спустя Та-бу-шиш опасно занемог горячкою. Он ужасно
похудел, и, казалось, умирал. Наконец прислал он к Уа-ме-гон-е-бью два котла и
другие значительные подарки и велел ему сказать: "Друг мой, я тебя обезобразил,
а ты наслал на меня болезнь. Я много страдал, а коли умру, то дети мои будут
страдать еще более. Посылаю тебе подарки, дабы ты оставил мне жизнь..." Уа-мегон-е-бью
отвечал ему через посланного: "Не я наслал на тебя болезнь; вылечить
тебя не могу, подарков твоих не хочу". Та-бу-шиш томился около месяца; волоса у
него вылезли; потом он начал выздоравливать, и мы все пошли в степи по разным
направлениям, удаляясь один от другого как можно более...
"Однажды мы расположились табором близ деревушки, в которую переселился Табу-шиш,
и готовы были уже снова выступить, как вдруг увидели его. Он весь был
голый, расписан и украшен как для битвы, и держал в руках оружие. Он медленно к
нам приближался, и казался глубоко раздраженным. Но никто из нас не понял его
намерения до самой той минуты, как он уставил дуло своего ружья в спину моему
брату. "Друг мой" - сказал он ему - "мы довольно пожили; мы довольно друг друга
помучили. Тебя просили от моего имени довольствоваться тем, что уже я вытерпел;
ты не согласился; через тебя я все еще страдаю; жизнь мне несносна: нам должно
вместе умереть". - Два молодые индийца, видя его намерение, тотчас натянули свои
луки, и прицелились в него стрелами; но Та-бу-шиш не обратил на них никакого
внимания. Уа-ме-гон-е-бью испугался, не смел приподнять голову. Та-бу-шиш готов
был биться с ним на смерть; но он не принял вызова. С той поры я вовсе перестал
его уважать: последний индиец был храбрее и великодушнее его".
Если частые распри индийцев жестоки и кровопролитны, то войны их, зато,
вовсе не губительны, и ограничиваются по большей части утомительными походами.
Начальники не пользуются никакою властию, а дикари не знают, что такое
повиновение воинское. Они, наскуча походом, оставляют войско один за другим, и
возвращаются каждый в свою хижину, не успев увидеть неприятеля. Старшины
упрямятся несколько времени; но, оставшись одни без воинов, следуют общему
примеру, и война кончается безо всякого последствия.
Джон Теннер рассказывает с видимым удовольствием один из своих военных
подвигов, который немного походит на воровство, но тем не менее доказывает его
предприимчивость и неустрашимость. Какие-то индийцы похитили у него лошадь. Он
отправился с намерением или отыскать ее, или заменить. Посещая индийские
селения, в одном из них не встретил он никакого гостеприимства. Это его
оскорбило, и заметив добрую лошадь, принадлежавшую старшине, он из мести решился
присвоить ее себе.
"У меня под одеялом" - говорит он - "спрятан был аркан. Я искусно набросил
его на шею лошади - и не поскакал, а полетел. Когда лошадь начала задыхаться, я
остановился, чтоб оглянуться: хижины негостеприимной деревни были едва видны и
казались маленькими точками на далекой долине...
"Тут я подумал, что нехорошо поступаю, похищая любимую лошадь человека, не
сделавшего мне никакого зла, хотя и отказавшего мне в должном гостеприимстве. Я
соскочил с лошади и пустил ее на волю. Но в ту же минуту увидел толпу индийцев,
скачущих из-за возвышения. Я едва успел убежать в ближний орешник. Они искали
меня несколько времени по разным направлениям, а я между тем спрятался с большей
осторожностию. Они рассеялись. Многие прошли близехонько от меня; но я был так
хорошо спрятан, что мог безопасно наблюдать за всеми их движениями. Один молодой
человек разделся донага как для сражения, запел свою боевую песнь, бросил ружье,
и с простою дубиною в руках пошел прямо к месту, где я был спрятан. Он уже был
от меня шагах в двадцати. Курок у ружья моего был взведен и я целил в сердце...
Но он воротился. Он конечно не видал меня; но мысль находиться под надзором
невидимого врага, вооруженного ружьем, вероятно поколебала его. Меня искали до
ночи, и тогда лошадь уведена была обратно.
"Я тотчас пустился в обратный путь, радуясь, что избавился от такой
опасности; шел день и ночь, и на третьи сутки прибыл к реке Мауз. Купцы тамошней
конторы пеняли, что я упустил из рук похищенную мною лошадь, и сказали, что дали
бы за нее хорошую цену.
"В двадцати милях от конторы жил один из моих друзей, по имени Бе-на. Я
просил его осведомиться о моей лошади и об ее похитителе. Бе-на впустил меня в
шалаш, где жили две старухи, и сквозь щелку указал на ту хижину, где жил Ба-гискун-нунг
с четырьмя своими сыновьями. Лошади их паслись около хижины. Бе-на
указал на прекрасного черного коня, вымененного ими на мою лошадь... Я тотчас
отправился к Ба-гис-кун-нунгу, и сказал ему: "Мне нужна лошадь". - У меня нет
лишней лошади. - "Так я ж одну уведу". - А я тебя убью. - Мы расстались. Я
приготовился к утру отправиться в путь. Бе-на дал мне буйволовую кожу вместо
седла; а старуха продала мне ремень в замену аркана, мною оставленного на шее
лошади индийского старшины. Рано утром вошел я в хижину Бе-на, еще спавшего, и
покрыл его тихонько совершенно новым одеялом, мне принадлежавшим. Потом пошел
далее.
"Приближаясь к хижине Ба-гис-кун-нунга, увидел я старшего его сына,
сидящего на пороге... Заметив меня, он закричал изо всей мочи... Вся деревня
пришла в смятение... Народ собрался около меня... Никто, казалось, не хотел
мешаться в это дело. Одно семейство моего обидчика изъявляло явную неприязнь...
"Я так был взволнован, что не чувствовал под собою земли; кажется однако, я
не был испуган. Набросив петлю на черную лошадь, я все еще не садился верхом,
потому что это движение лишило бы меня на минуту возможности защищаться, - и
можно было бы напасть на меня с тыла. Подумав однако, что вид малейшей
нерешительности был бы для меня чрезвычайно невыгодным, я хотел вскочить на
лошадь; но сделал слишком большое усилие, перепрыгнул через лошадь, и растянулся
на той стороне, с ружьем в одной руке, с луком и стрелами в другой. Я встал
поспешно, оглядываясь кругом, дабы надзирать над движениями моих неприятелей.
Все хохотали во все горло, кроме семьи Ба-гис-кун-нунга. Это ободрило меня, и я
сел верхом с большей решимостию. Я видел, что ежели бы в самом деле хотели на
меня напасть, то воспользовались бы минутою моего падения. К тому же веселый
хохот индийцев доказывал, что предприятие мое вовсе их не оскорбляло".
Джон Теннер отбился от погони, и остался спокойным владетелем геройски
похищенного коня.
Он иногда выдает себя за человека недоступного предрассудкам; но поминутно
обличает свое индийское суеверие. Теннер верит снам и предсказаниям старух: те и
другие для него всегда сбываются. Когда голоден, ему снятся жирные медведи,
вкусные рыбы, и через несколько времени в самом деле удается ему застрелить
дикую козу или поймать осетра. В затруднительных обстоятельствах ему всегда
является во сне какой-то молодой человек, который дает добрый совет или ободряет
его. Теннер поэтически описывает одно видение, которое имел он в пустыне на
берегу Малого Сас-Кау.
"На берегу этой реки есть место, нарочно созданное для индийского табора:
прекрасная пристань, маленькая долина, густой лес, прислоненный к холму... Но
это место напоминает ужасное происшествие: здесь совершилось братоубийство,
злодеяние столь неслыханное, что самое место почитается проклятым. Ни один
индиец не причалит челнока своего к долине "Двух убитых"; никто не осмелится там
ночевать. Предание гласит, что некогда в индийском таборе, здесь остановившемся,
два брата (имевшие сокола своим тотемом) (15) поссорились между собою, и один из
них убил другого. Свидетели так были поражены сим ужасным злодейством, что тут
же умертвили братоубийцу. Оба брата похоронены вместе.
"Приближаясь к сему месту, я много думал о двух братьях, имевших один со
мною тотем, и которых почитал я родственниками матери моей (Нет-но-куа). Я
слыхал, что когда располагались на их могиле (что несколько раз и случалось),
они выходили из-под земли и возобновляли ссору и убийство. По крайней мере
достоверно, что они беспокоили посетителей и мешали им спать. Любопытство мое
было встревожено. Мне хотелось рассказать индийцам не только, что я
останавливался в этом страшном месте, но что еще там и ночевал.
"Солнце садилось, когда я туда прибыл. Я вытащил свой челнок на берег,
разложил огонь, и отужинав заснул.
"Прошло несколько минут, и я увидел обоих мертвецов, встающих из могилы.
Они пришли и сели у огня прямо передо мною. Глаза их были неподвижно устремлены
на меня. Они не улыбнулись и не сказали ни слова. Я проснулся. Ночь была темная
и бурная. Я никого не видел, не услышал ни одного звука, кроме шума шатающихся
дерев. Вероятно я заснул опять, ибо мертвецы опять явились. Они, кажется, стояли
внизу, на берегу реки, потому что головы их были наравне с землею, на которой
разложил я огонь. Глаза их все были устремлены на меня. Вскоре они встали опять
один за другим, и сели снова против меня. Но тут уже они смеялись, били меня
тросточками и мучили различным образом. Я хотел им сказать слово, но не стало
голосу; пробовал бежать: ноги не двигались. Целую ночь я волновался и был в
беспрестанном страхе. Один из них сказал мне между прочим, чтоб я взглянул на
подошву ближнего холма. Я увидел связанную лошадь, глядевшую на меня. "Вот тебе,
брат" - сказал мне жеби (16) - "лошадь на завтрашний путь. Когда ты поедешь
домой, тебе можно будет взять ее снова, а с нами провести еще одну ночь".
"Наконец рассвело, и я с большим удовольствием заметил, что эти страшные
привидения исчезли с ночным мраком. Но, пробыв долго между индийцами и зная
множество примеров тому, что сны часто сбываются, я стал не на шутку помышлять о
лошади, данной мне мертвецом; пошел к холму, и увидел конские следы и другие
приметы, а в некотором расстоянии нашел и лошадь, которую тотчас узнал: она
принадлежала купцу, с которым имел я дело. Дорога сухим путем была несколькими
милями короче пути водяного. Я бросил челнок, навьючил лошадь, и отправился к
конторе, куда на другой день и прибыл. В последствие времени я всегда старался
миновать могилу обоих братьев; а рассказ о моем видении и страданиях ночных
увеличил в индийцах суеверный их ужас".
Джон Теннер был дважды женат. Описание первой его любви имеет в его
"Записках" какую-то дикую прелесть. Красавица его носила имя, имевшее очень
поэтическое значение, но которое с трудом поместилось бы в элегии: она звалась
Мис-куа-бун-о-куа, что по индийски значит Заря.
"Однажды вечером" - говорит Теннер - "сидя перед нашей хижиной, увидел я
молодую девушку. Она, гуляя, курила табак, и изредка на меня посматривала;
наконец подошла ко мне и предложила мне курить из своей трубки. Я отвечал, что
не курю. "Ты от того" - сказала она - "отказываешься, что не хочешь коснуться
моей трубки". Я взял трубку из ее рук, и покурил немного - в самом деле в первый
раз от роду. Она со мною разговорилась, и понравилась мне. С той поры мы часто
видались, и я к ней привязался.
"Вхожу в эти подробности, потому что у индийцев таким образом не
знакомятся. У них обыкновенно молодой человек женится на девушке вовсе ему
незнакомой. Они видались; может быть, взглянули друг на друга, но вероятно
никогда между собою не говорили; свадьба решена стариками, и редко молодая чета
противится воле родительской. Оба знают, что если, союз сей будет неприятен
одному из двух, или обоим вместе, то легко будет его расторгнуть.
"Разговоры мои с Мис-куа-бун-о-куа вскоре наделали много шуму в нашем
селении. Однажды старый Очук-ку-кон вошел ко мне в хижину, держа за руку одну из
многочисленных своих внучек. Он, судя по слухам, полагал, что я хотел жениться.
"Вот тебе" - сказал он моей матери - "самая добрая и самая прекрасная из моих
внучек: я отдаю ее твоему сыну". С этим словом он ушел, оставя ее у нас в
хижине...
"Мать моя всегда любила молодую девушку, которая считалась красавицей.
Однако ж старуха смутилась, и сказала мне наедине: "Сын, девушка прекрасна и
добра; но не бери ее за себя: она больна и через год умрет. Тебе нужна жена
сильная и здоровая, итак предложим ей хороший подарок и отошлем ее к родителям".
Девушка возвратилась с богатыми подарками, а через год предсказание старухи
сбылось.
"С каждым днем любовь наша усиливалась. Мать моя, вероятно, не осуждала
нашей склонности. Я ничего ей не говорил; но она знала все, и вскоре я в том
удостоверился. Однажды проведши в первый раз большую часть ночи с моей
любовницей, я воротился поздно, и заснул. На заре старуха разбудила меня, ударив
прутом по голым ногам.
"Вставай" - сказала она - "вставай, молодой жених, ступай на охоту. Жена
твоя будет тебя более почитать, когда рано воротишься к ней с добычей, нежели
когда станешь величаться, гуляя по селению в отсутствие ловцов". Я молча взял
ружье и вышел. В полдень воротился, неся на плечах жирного муза, мною
застреленного, и сбросил его к ногам матери, сказав ей грубым голосом: "Вот
тебе, старуха, что ты сегодня утром от меня требовала". Она была очень довольна
и похвалила меня. Из того я заключил, что связь моя с молодой девушкой не была
ей противна, и очень был тому рад. Многие из индийцев чуждаются своих старых
родителей; но хотя Нет-но-куа была уже дряхла и немощна, я сохранял к ней
прежнее, безусловное почтение.
"Я с жаром предавался охоте и почти всегда возвращался рано, или по крайней
мере засветло, обремененный добычею. Я тщательно наряжался, и разгуливал по
селению, играя на индийской свирели, называемой пи-бе-гвун. В течение некоторого
времени Мис-куа-бун-о-куа притворно отвергала меня. Я стал охладевать; тогда она
забыла все притворство... С моей стороны желание привести жену нам в хижину
уменьшилось. Я хотел прервать с нею всякие сношения. Увидя явное равнодушие, она
хотела тронуть мне сердце то слезами, то упреками; но я ничего не говорил об ней
старухе, и с каждым днем охлаждение мое становилось сильнее
...Поділитися у соцмережах
