Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...л выехать, в начале
октября, меня назначают окружным надзирателем, - должность, которую я
обязательно принял бы, если бы не узнал в то же время, что холера в Москве. Мне
стоило великих трудов избавиться от этого назначения. Затем приходит известие,
что Москва оцеплена и въезд в нее запрещен. Затем следуют мои несчастные попытки
вырваться, затем - известие, что вы не уезжали из Москвы - наконец ваше
последнее письмо, повергшее меня в отчаяние. Как у вас хватило духу написать
его? Как могли вы подумать, что я застрял в Нижнем из-за этой проклятой княгини
Голицыной? Знаете ли вы эту кн. Голицыну? Она одна толста так, как все ваше
семейство вместе взятое, включая и меня. Право же, я готов снова наговорить
резкостей. Но вот я наконец в карантине и в эту минуту ничего лучшего не желаю.
"...."
Нижний больше не оцеплен - во Владимире карантины были сняты накануне моего
отъезда. Это не помешало тому, что меня задержали в Сиваслейке, так как
губернатор не позаботился дать знать смотрителю о снятии карантина. Если бы вы
могли себе представить хотя бы четвертую часть беспорядков, которые произвели
эти карантины, - вы не могли бы понять, как можно через них прорваться.
Прощайте. Мой почтительный поклон маменьке. Приветствую от всего сердца ваших
сестер и Сергея.
Платава. 2 [окт.] дек.
(148) Возвратившись в Москву, сударыня, я нашел у кн. Долгорукой пакет от вас,
- французские газеты и трагедию Дюма, - все это было новостью для меня,
несчастного зачумленного нижегородца. Какой год! Какие события! Известие о
польском восстании меня совершенно потрясло. Итак, наши исконные враги будут
окончательно истреблены, и таким образом
ничего из того, что сделал Александр, не останется, так как ничто не основано на
действительных интересах России, а опирается лишь на соображения личного
тщеславия, театрального эффекта и т. д.... Известны ли вам бичующие слова
фельдмаршала, вашего батюшки? При его вступлении в Вильну поляки бросились к его
ногам. "Встаньте", сказал он им, "помните, что вы русские". Мы можем только
жалеть поляков. Мы слишком сильны для того, чтобы ненавидеть их, начинающаяся
война будет войной до истребления - или по крайней мере должна быть таковой.
Любовь к отечеству в душе поляка всегда была чувством безнадежно-мрачным.
Вспомните их поэта Мицкевича. - Все это очень печалит меня. Россия нуждается в
покое. Я только что проехал по ней. Великодушное посещение государя воодушевило
Москву, но он не мог быть одновременно во всех 16-ти зараженных губерниях. Народ
подавлен и раздражен, 1830-й год - печальный год для нас! Будем надеяться -
всегда хорошо питать надежду.
9 декабря.
Госпоже Хитровой в С. Петербург.
(149) Мой отец только что переслал мне письмо, которое вы адресовали мне в
деревню. Вы должны быть уверены в моей признательности, так же как я уверен в
участии, которое вы изволите принимать в моей судьбе. Поэтому я не буду говорить
вам об этом, сударыня. Что до известия о моем разрыве с невестой, то оно ложно и
основано лишь на моем долгом отсутствии и на обычном моем молчании по отношению
к друзьям. Более всего меня интересует сейчас то, что происходит в Европе. Вы
говорите, что выборы во Франции идут в хорошем направлении, - что называете вы
хорошим направлением? Я боюсь, как бы победители не увлеклись чрезмерно, и как
бы Луи-Филипп не оказался королем-чурбаном. Новый избирательный закон посадит на
депутатские скамьи молодое, необузданное поколение, неустрашенное эксцессами
республиканской революции, которую оно знает только по мемуарам и которую само
не переживало. Я еще не читал газет, так как не имел времени оглядеться. Что же
касается русских газет, то, признаюсь, меня очень удивило запрещение
"Литературной Газеты". Издатель, без сомнения, сделал ошибку, напечатав
конфектный билетец Казимира Ла-Виня, - но эта газета так безобидна, так скучна в
своей важности, что ее читают только литераторы, и она совершенно чужда даже
намеков на политику. Мне обидно за Дельвига, человека спокойного, весьма
достойного отца семейства, которому, тем не менее, минутная глупость или
оплошность могут повредить в глазах правительства, - и как раз в тот момент,
когда он ходатайствует перед его величеством о пенсии для своей матери, вдовы
генерала Дельвига.
Будьте добры, сударыня, повергнуть меня к стопам графинь, ваших дочерей,
благосклонность которых я высоко ценю, и разрешите мне сделать то же по
отношению к вам.
11 дек.
(150) у нас лучше.
(151) Вот, друг мой, мое любимое сочинение. Вы прочтете его, так как оно
написано мною - и скажете свое мнение о нем. Покамест обнимаю вас и поздравляю с
новым годом.
2 января.
(152) смело приступить к этому вопросу.
(153) есть основание надеяться, что все обойдется без войны.
(154) V. С. P. то есть Veuve Cliquot Ponsardin - Вдова Клико Понсарден (марка
шампанского)
(155) похвальное слово
(156) Прощай.
(157) Прощай.
(158) В разговоре это был второй Бомарше.
(159) острот
(160) Ждите меня под вязом и т. д.
(161) как явление, вовсе не бывшее
(162) Вы совершенно правы, сударыня, упрекая меня за то, что я задержался в
Москве. Не поглупеть в ней невозможно. Вы знаете эпиграмму на общество скучного
человека:
Я не один, и нас не двое.
Это эпиграф к моему существованию. Ваши письма - единственный луч, проникающий
ко мне из Европы.
Помните ли вы то хорошее время, когда газеты были скучны? Мы жаловались на
это. Право же, если мы и теперь недовольны, то на нас трудно угодить.
Вопрос о Польше решается легко. Ее может спасти лишь чудо, а чудес не
бывает. Ее спасение в отчаянии, una salus nullam sperare salutem,
"Единственное спасение - в том, чтобы перестать надеяться на спасение." а это
бессмыслица. Только судорожный и всеобщий подъем мог бы дать полякам какую-либо
надежду. Стало быть, молодежь права, но одержат верх умеренные, и мы получим
Варшавскую губернию, что следовало осуществить уже 33 года тому назад. Из всех
поляков меня интересует один Мицкевич. В начале восстания он был в Риме, боюсь,
не приехал ли он в Варшаву, чтобы присутствовать при последних судорогах своего
отечества.
Я недоволен нашими официальными статьями. В них господствует иронический
тон, неприличествующий могуществу. Все хорошее в них, то-есть чистосердечие,
исходит от государя; все плохое, то-есть самохвальство и вызывающий тон - от его
секретаря. Совершенно излишне возбуждать русских против Польши. Наше мнение
вполне определилось 18 лет тому назад.
Французы почти перестали меня интересовать. Революция должна бы уже быть
окончена, а ежедневно бросаются новые ее семена. Их король с зонтиком подмышкой
чересчур уж мещанин. Они хотят республики и добьются ее - но что скажет Европа и
где найдут они Наполеона?
Смерть Дельвига нагоняет на меня тоску. Помимо прекрасного таланта, то была
отлично устроенная голова и душа незаурядного закала. Он был лучшим из нас.
[Мои] Наши ряды начинают редеть.
Грустно кланяюсь вам, сударыня.
21 января.
(163) Довольно, господи, довольно.
(164) Сен-Флорану
(165) Как вы счастливы, сударыня, что обладаете душой, способной все понять и
всем интересоваться. Волнение, проявляемое вами по поводу смерти поэта в то
время, как вся Европа содрогается, есть лучшее доказательство этой
всеобъемлемости чувства. Будь вдова моего друга в бедственном положении,
поверьте, сударыня, я обратился бы за помощью только к вам. Но Дельвиг оставил
двух братьев, для которых он был единственной опорой; нельзя ли определить их в
Пажеский корпус?..
Мы ждем решения судьбы - последний манифест государя превосходен.
Повидимому, Европа предоставит нам свободу действий. Из недр революций 1830 г.
возник великий принцип - принцип невмешательства, который заменит принцип
легитимизма, нарушенный от одного конца Европы до другого. Не такова была
система Каннинга.
Итак, г-н Мортемар в Петербурге, и в вашем обществе одним приятным и
историческим лицом стало больше. Как мне не терпится очутиться среди Вас - я по
горло сыт Москвой и ее татарским убожеством!
Вы говорите об успехе Бориса Годунова: право, я не могу этому поверить.
Когда я писал его, я меньше всего думал об успехе. Это было в 1825 году - и
потребовалась смерть Александра, неожиданная милость нынешнего императора, его
великодушие, его широкий и свободный взгляд на вещи, - чтобы моя трагедия могла
увидеть свет. Впрочем, все хорошее в ней до такой степени мало пригодно для
того, чтобы поразить почтенную публику (то-есть ту чернь, которая нас судит), и
так легко осмысленно критиковать [ее] меня, что я думал доставить удовольствие
лишь дуракам, которые могли бы поострить на мой счет. Но на этом свете все
зависит от случая и delenda est Varsovia. "Варшава должна быть разрушена"
(166) Счастье можно найти лишь на проторенных дорогах.
(167) тоска
(168) по-мещански
(169) Прощай.
(170) февраля
(171) Милостивому государю господину Пушкину и пр. и пр. и пр. князь Владимир
Голицын.
(172) 3 марта 1831 г. С.Петербург.
Задолго до получения вашего письма, дорогой Пушкин, я уже поручила
Вяземскому поздравить вас с вашим счастьем и выразить вам мои пожелания, чтобы
оно оказалось столь прочным и полным, насколько это вообще возможно в нашем
мире. Я очень признательна вам за то, что вы вспомнили обо мне в первые дни
вашего счастья, это истинное доказательство дружбы. Я повторяю свои пожелания,
вернее сказать надежду, чтобы ваша жизнь стала столь же радостной и спокойной,
насколько до сих пор она была бурной и мрачной, чтобы нежный и прекрасный друг,
которого вы себе избрали, оказался вашим ангелом-хранителем, чтобы ваше сердце,
всегда такое доброе, очистилось под влиянием вашей молодой супруги, словом,
чтобы вас осенила и всегда охраняла милость господня. Мне не терпится увидеть
собственными глазами ваше сладостное и добродетельное счастье. Не сомневайтесь в
искренности этих пожеланий, как вы не сомневаетесь в дружбе, внушившей их той,
которая на всю жизнь останется преданной вам Е. Карамзиной.
Я прошу вас выразить госпоже Пушкиной мою благодарность за любезную
приписку и сказать ей, что я с чувством принимаю ее юную дружбу и заверяю ее в
том, что, несмотря на мою холодную и строгую внешность, она всегда найдет во мне
сердце, готовое ее любить, особенно, если она упрочит счастье своего мужа.
Дочери мои, как вы легко можете себе представить, нетерпеливо ждут
знакомства с прекрасной Натали.
(173) Суматоха и хлопоты этого месяца, который отнюдь не мог бы быть назван у
нас медовым, до сих пор мешали мне вам написать. Мои письма к вам должны были бы
быть полны извинений и выражения благодарности, но вы настолько выше того и
другого, что я себе этого не позволю. Итак, брат мой будет обязан вам всей своей
будущей карьерой; он уехал, исполненный признательности. Я с минуты на минуту
жду решения Бенкендорфа, чтобы сообщить о нем брату.
Надеюсь, сударыня, через месяц, самое большее через два, быть у ваших ног.
Я живу этой надеждой. Москва - город ничтожества. На ее заставе написано:
оставьте всякое разумение, о вы, входящие сюда. Политические новости доходят до
нас с запозданием или в искаженном виде. Вот уже около двух недель, как мы
ничего не знаем о Польше, - и никто не проявляет тревоги и нетерпения! Если бы
еще мы были очень беспечны, легкомысленны, сумасбродны, - ничуть не бывало.
Обнищавшие и унылые, мы тупо подсчитываем сокращение наших доходов.
Вы говорите о г-не де Ламене, я знаю, что это Боссюэт журналистики. Но его
газета до нас не доходит. Пусть пророчествует вволю; не знаю, является ли для
него Ниневией Париж, но мы-то уж несомненно тыквы.
Скарятин только что сообщил мне, что видел вас перед отъездом, и вы были так
добры, что вновь вспомнили обо мне, хотели даже послать мне книги - я вынужден
непременно благодарить вас, хотя бы должен был вас этим рассердить.
Благоволите принять уверение в моем почтительном уважении и
засвидетельствовать его графиням, вашим дочерям.
26 марта.
Мой адрес: "............"
(174) Крабба, Вордсворта, Cоути "и" Шекспира.
(175) неблагоприятный отзыв
(176) я предпочитаю скучать иным образом
(177) "Физиология брака"
(178) Посылаю вам, сударыня, "Странника", которого вы у меня просили. В этой
немного вычурной болтовне чувствуется настоящий талант. Самое замечательное то,
что автору уже 35 лет, а это его первое произведение. Роман Загоскина еще не
вышел. Он был вынужден переделать несколько глав, где шла речь о поляках 1812 г.
С поляками 1831 г. куда больше хлопот, и их роман еще не окончен. Здесь
распространяют слухи о сражении, якобы имевшем место 20 апреля. Они должно быть
ложны, по крайней мере что касается числа.
Переезд мой задерживается на несколько дней из-за дел, которые меня мало
касаются. Надеюсь справиться с ними к концу месяца.
Брат мой ветрогон и лентяй. Вы слишком добры, слишком любезны, принимая в
нем участие. Я уже написал ему отеческое письмо, в котором, не знаю собственно
за что, намылил ему голову. В настоящее время он должен быть в Грузии. Не знаю,
следует ли переслать ему ваше письмо; я предпочел бы оставить его у себя.
Не прощаюсь с вами, сударыня, и не приписываю учтивых фраз.
8 мая.
(179) Я вас люблю
(180) Посылаю тебе, милый Пушкин, письмо к моему брату и два ящика с цветным
стеклом. Передай брату и то, и другое, и третье.
Обманщик! Неужели ты способен уехать из Москвы, не простившись со своими
лучшими друзьями?
Весь твой М. Орлов.
(181) Возвращаю вам, сударыня, ваши книги, и покорнейше прошу прислать мне
второй том "Красного и черного". Я от него в восторге. "Плок и Плик" - дрянь.
Это нагромождение нелепостей и чепухи, не имеющее даже достоинства
оригинальности. Можно ли уже получить "Богоматерь"? До свиданья, сударыня.
А. Пушкин.
Госпоже Хитровой.
(182) Я сейчас уезжаю в Царское Село и искренне сожалею, что не могу провести
у вас вечер. Будь что будет с самолюбием Селливана. Вы так находчивы -
придумайте что-нибудь такое, что могло бы его успокоить.
Всего лучшего, сударыня, и главное - до свиданья.
"Н. Н. Пушкина:"
Я в отчаянии, сударыня, что не могу воспользоваться вашим любезным
приглашением, мой муж увозит меня в Царское Село. Примите уверения в моем
сожалении и совершенном уважении.
Наталья Пушкина.
Милостивой государыне госпоже Хитровой.
(183) невмешательства
(184) Милостивый государь.
Будучи бесконечно польщен доверием, которым вы изволили меня почтить, я
прошу вас принять выражение моей столь же искренней, как и чувствительной
благодарности.
Позвольте однако, милостивый государь, возвращая вам черновик прошения,
который вы имели любезность мне сообщить, - заверить вас с присущей мне
откровенностью, что я далек от того, чтобы покровительствовать одному какомунибудь
литератору, кто бы он ни был, за счет его собратьев. К сожалению,
встречаются люди, до чрезвычайности склонные к тому, чтобы изображать в дурном
свете самые невинные обстоятельства. Вот почему мне приписали влияние, которым я
никогда не пользовался и которое было бы совершенно противоположно моим
принципам. Я знаю издателей "Северной Пчелы" лучше других по прежним, чисто
светским отношениям; это единственные литераторы, которые изредка навещают меня
и с которыми я иногда обмениваюсь литературными мнениями, не всегда, впрочем,
становясь на их сторону. Таким образом, пристрастие к этим господам мне
приписывают совершенно безосновательно и даже не без зложелательства. Что
касается политических статей, которые я им изредка посылаю для напечатания в их
газете, то я делаю это ex offiсio, "по обязанностям службы" по поручению
генерала Бенкендорфа, который обычно скрепляет их своей подписью. По этой самой
причине осмеливаюсь думать, что вы, быть может, хорошо бы сделали, обратившись с
вашим проектом к генералу Бенкендорфу, который неоднократно давал явные
доказательства своей особой к вам благосклонности.
Ради добросовестности, в ответ на ваше любезное доверие, я счел своим
долгом изложить вам эти подробности.
Желая вам самого блестящего успеха в вашем предприятии, я несомненно одним
из первых буду радоваться и поздравлю публику с тем, что замечательный талант,
подобный вашему, в такой же мере будет доставлять ей удовольствие, как и
способствовать ее просвещению.
В заключение прошу принять выражение моего совершенного уважения.
М. Г. Фон-Фок.
8 июня 1831 г.
(185) Мне очень досадно, что я не могу провести вечер у вас. Вещь очень
скучная, то-есть обязанность, заставляет меня идти зевать, сам не знаю, куда.
Вот, сударыня, книги, которые вы были так добры одолжить мне. Легко понять ваше
восхищение "Богоматерью". Во всем этом вымысле очень много изящества. Но, но...
я не смею высказать всего, что о ней думаю. Во всяком случае, падение священника
со всех точек зрения великолепно, от него дух захватывает. "Красное и черное"
хороший роман, несмотря на фальшивую риторику в некоторых местах и на несколько
замечаний дурного вкуса.
Вторник.
Милостивой государыне госпоже Хитровой.
(186) портфель
(187) Коня! коня! Престол мой за коня!
(188) Свистунов сказал мне, что увидит вас сегодня вечером; пользуюсь случаем,
сударыня, чтобы просить вас об одном одолжении; я предпринял исследование
французской революции; покорнейше прошу вас, если возможно, прислать мне Тьера и
Минье. Оба эти сочинения запрещены. У меня здесь есть только "Мемуары,
относящиеся к революции". На днях я расчитываю на несколько часов приехать в
Петербург. Я воспользуюсь этим, чтобы явиться на Черную речку.
Милостивой государыне госпоже Хитровой.
(189) Ну что же, друг мой, куда девалась моя рукопись? Я не имею от вас
известий со дня вашего отъезда. Сначала я не хотел писать вам о ней, решив,
согласно моим правилам, предоставить все течению времени; но, поразмыслив,
рассудил, что на этот раз дело обстоит иначе. Я, друг мой, завершил все, что
обязан был сделать, сказал все, что имел сказать: мне не терпится иметь все это
под рукой. Постарайтесь, пожалуйста, чтобы мне не пришлось долго ждать моего
сочинения и напишите мне поскорее, что вы с ним сделали. Вы знаете, к чему я
стремлюсь. Мною руководит не честолюбие, а желание принести пользу. Это не
значит, что мне не хотелось бы выйти немного из неизвестности; ведь это -
средство дать распространение мысли, которую, я думаю, мне предопределено
открыть миру; но главная забота моей жизни, это выносить эту мысль в глубине
души и сделать ее своим наследием.
Очень жаль, друг мой, что нам не удалось соединить наши жизненные пути. Я
продолжаю думать, что мы должны были итти об руку и из этого получилось бы нечто
полезное и для нас и для других. Мне опять приходит это в голову с тех пор, как
я стал иногда ходить, угадайте куда? - в Английский клуб. Вы говорили мне, что
бывали там, я мог встретиться с вами в этом прекрасном помещении, среди
колоннад, так похожих на греческие, в тени прекрасных деревьев; это обязательно
повлекло бы за собой мощный обмен мыслей. Я часто испытывал нечто подобное.
Будьте здоровы, друг мой. Пишите мне по-русски; вы должны говорить только
на языке своего призвания. Я жду от вас хорошего длинного письма; пишите мне обо
всем, о чем пожелаете; все, что исходит от вас, будет мне интересно. Надо только
начать; я уверен, что у нас найдется тысяча вещей, чтобы рассказать друг другу.
Ваш, весь ваш, от всего сердца.
Чаадаев.
17 июня.
(190) Спасибо, сударыня, за "Революцию" Минье, я получил ее через
Новосильцева. - Правда ли, что Тургенев покидает нас и притом так внезапно?
Итак, у вас появилась холера; впрочем, не бойтесь. Это та же история, что и с
чумой; порядочные люди от нее не умирают, как говорила маленькая гречанка.
Надо надеяться, что эпидемия окажется не слишком сильной, даже среди
простого народа. В Петербурге много воздуха, да притом и море...
Я исполнил ваше поручение, - вернее, не исполнил его - ибо что за мысль
явилась у вас заставить меня переводить русские стихи французской прозой, меня,
не знающего даже орфографии? Кроме того, и стихи посредственные. Я написал на ту
же тему другие, не лучше этих, и перешлю их вам, как только представится случай.
Будьте здоровы, сударыня, это сейчас самое неотложное, что я имею сказать
вам.
(191) с глазу на глаз
(192) отсутствующие всегда правы
(193) Милостивая государыня,
Я вижу из письма, написанного вами Натали, что вы очень недовольны мною
вследствие того, что я сообщил Афанасию Николаевичу о намерениях г-на
Поливанова. Мне кажется, я сперва говорил об этом с вами. Не мое дело выдавать
девиц замуж, и мне совершенно безразлично, будет ли предложение г-на Поливанова
принято или нет, но вы добавили, что мое поведение делает мне мало чести. Это
выражение оскорбительно и, осмеливаюсь сказать, я никоим образом его не
заслужил.
Я был вынужден уехать из Москвы во избежание неприятностей, которые под
конец могли лишить меня не только покоя; меня расписывали моей жене как человека
гнусного, алчного, как презренного ростовщика, ей говорили: ты глупа, позволяя
мужу и т. д. Согласитесь, что это значило проповедывать развод. Жена не может,
сохраняя приличие, позволить говорить себе, что муж ее бесчестный человек, а
обязанность моей жены - подчиняться тому, что я себе позволю. Не
восемнадцатилетней женщине управлять мужчиной, которому 32 года. Я проявил
большое терпение и мягкость но, повидимому, и то и другое было напрасно. Я ценю
свой покой и сумею его себе обеспечить.
Когда я уезжал из Москвы, вы не сочли нужным поговорить со мной о делах; вы
предпочли пошутить по поводу возможности развода, или что-то в этом роде. Между
тем, мне необходимо окончательно выяснить ваше решение относительно меня. Я не
говорю о том, что предполагалось сделать для Натали; это меня не касается, и я
никогда не думал об этом, несмотря на мою алчность. Я имею в виду 11 тысяч
рублей, данные мною взаймы. Я не требую их возврата и никоим образом не тороплю
вас. Я только хочу в точности знать, как вы намерены поступить, чтобы я мог
сообразно этому действовать.
С глубочайшим уважением остаюсь, милостивая государыня, вашим покорнейшим и
послушным слугой
Александр Пушкин.
26 июня 1831 г. Царское Село.
(194) Я все откладывал письмо к вам, с минуты на минуту ожидая вашего приезда;
но обстоятельства не позволяют мне более на это надеяться. Поэтому, сударыня, я
поздравляю вас письменно и желаю м-ль Евпраксии всего доступного на земле
счастья, которого столь достойно такое благородное и нежное существо.
Времена стоят печальные. В Петербурге свирепствует эпидемия. Народ
несколько раз начинал бунтовать. Ходили нелепые слухи. Утверждали, что лекаря
отравляют население. Двое из них были убиты рассвирепевшей чернью. Государь
явился среди бунтовщиков. Мне пишут "......". Нельзя отказать ему ни в мужестве,
ни в умении говорить, на этот раз возмущение было подавлено; но через некоторое
время беспорядки возобновились. Возможно, что будут вынуждены прибегнуть к
картечи. Мы ожидаем двор в Царское Село, куда зараза еще не проникла; но думаю,
что это не замедлит случиться. Да сохранит бог Тригорское от семи казней
египетских; живите счастливо и спокойно, и да настанет день, когда я снова
окажусь в вашем соседстве! К слову сказать, если бы я не боялся быть навязчивым,
я попросил бы вас, как добрую соседку и дорогого друга, сообщить мне, не могу ли
я приобрести Савкино, и на каких условиях. Я бы выстроил себе там хижину,
поставил бы свои книги и проводил бы подле добрых старых друзей несколько
месяцев в году. Что скажете вы, сударыня, о моих воздушных замках, иначе говоря
о моей хижине в Савкине? - меня этот проект приводит в восхищение и я постоянно
к нему возвращаюсь. Примите, милостивая государыня, уверение в моем высоком
уважении и совершенной преданности. Кланяюсь всему вашему семейству; примите
также поклон от моей жены, в ожидании случая, когда я буду иметь удовольствие
представить ее вам.
Царское Село. 29 июня 183"1".
(195) Ответьте, пожалуйста.
(196) Друг мой, я буду говорить с вами на языке Европы, он мне привычнее
нашего, и мы продолжим беседы, начатые в свое время в Царском Селе и так часто с
тех пор прерывавшиеся.
Вам известно, что у нас происходит: в Петербурге народ вообразил, что его
отравляют. Газеты изощряются в увещаниях и торжественных заверениях, но, к
сожалению, народ неграмотен, и кровавые сцены готовы возобновиться. Мы оцеплены
в Царском Селе и в Павловске и не имеем никакого сообщения с Петербургом. Вот
почему я не видел ни Блудова, ни Беллизара. Ваша рукопись все еще у меня; вы
хотите, чтобы я вам ее вернул? Но что будете вы с ней делать в Некрополе?
Оставьте ее мне еще на некоторое время. Я только что перечел ее. Мне кажется,
что начало слишком связано с предшествовавшими беседами, с мыслями, ранее
развитыми, очень ясными и несомненными для вас, но о которых читатель не
осведомлен. Вследствие этого мало понятны первые страницы, и я думаю, что вы бы
хорошо сделали, заменив их простым вступлением или же сделав из них извлечение.
Я хотел было также обратить ваше внимание на отсутствие плана и системы во всем
сочинении, однако рассудил, что это - письмо и что форма эта дает право на такую
небрежность и непринужденность. Все, что вы говорите о Моисее, Риме, Аристотеле,
об идее истинного бога, о древнем искусстве, о протестантизме - изумительно по
силе, истинности или красноречию. Все, что является портретом или картиной,
сделано широко, блестяще, величественно. Ваше понимание истории для меня
совершенно ново и я не всегда могу согласиться с вами: например, для меня
непостижимы ваша неприязнь к Марку Аврелию и пристрастие к Давиду (псалмами
которого, если только они действительно принадлежат ему, я восхищаюсь). Не
понимаю, почему яркое и наивное изображение политеизма возмущает вас в Гомере.
Помимо его поэтических достоинств, это, по вашему собственному признанию,
великий исторический памятник. Разве то, что есть кровавого в Илиаде, не
встречается так
...Поділитися у соцмережах
