Жанр: Боевик
Скунс 1_2 (те же и Скунс 1_2)
...азнять сцепившихся мужиков, но тут же, случайно или
нет, заработала от одного из них кулаком и осталась сидеть на земле, прижав
ладони к лицу.
Плещеев вылетел из машины и ринулся на выручку.
Внешне он выглядел, конечно, далеко не так впечатляюще, как Фаульгабер или
Лоскутков, да и в искусстве рукопашного боя - особенно с некоторых пор -
равняться с ними не мог. Но уж что умел, то умел. Да и противники особого
почтения не внушали. Даром что здоровы.
- Эй, мужики, мужики! - окликнул Плещеев. - Хорош махаться, все уже
выяснили!
Как часто бывает, словесное увещевание возымело противоположный эффект.
Пьяницы, раздосадованные новым вмешательством, обернулись навстречу, и
Сергей Петрович вдруг понял, что они совсем не так пьяны, как ему показалось
вначале.
Удивиться этому обстоятельству он не успел, потому что пришлось защищаться.
Бывшие противники, объединенные появлением "общего врага", напали весьма
согласованно, но эгидовский шеф был тоже непрост. Бросился на сближение, легко
отвел удар и с ходу отправил в нокдаун одного из оппонентов - точно влепил ему в
живот и, уже разворачиваясь, с удовлетворением услышал, как скрипнула
металлическая сетка под тяжестью отлетевшего тела. Со вторым оказалось сложнее,
поскольку теперь Сергею Петровичу бил в глаза свет. Однако он справился:
мелькнувший силуэт был пойман за руку и принужден к тяжеловесному сальто. Не
смертельно, но неподготовленный человек встает самое раннее минут через десять,
охая и стеная.
Женщина все так же сидела на обочине грунтовки, невнятно всхлипывая и
раскачиваясь взад-вперед. Плещеев наклонился и тронул ее за плечо:
- Девушка, вы в порядке? Вас проводить? Он ожидал благодарности, на худой
конец - слезных жалоб на непутевого мужа (любовника, деверя, свекра - нужное
подчеркнуть) либо же истерического призыва не лезть не в свое дело... Но получил
нечто совершенно иное. Женщина вскинула голову, он успел заметить холодный
прицеливающийся взгляд... а в следующий миг она наотмашь шарахнула его по лицу
чем-то тяжелым, так, что стекла разбившихся очков врезались в кожу. Плещеев не
упал сразу - лишь резко отшатнулся и попятился прочь, спотыкаясь и поднимая руки
к лицу. Почувствовал, как брызнула по щекам теплая кровь, потом еще удары,
теперь уже сзади, безнаказанно... и догадался, что с самого начала все было
ловушкой. Очень точно подстроенной кем-то, имевшим на него пребольшой зуб. Можно
было даже предположить - кем именно.
Его сшибли на колени и начали бить. Верней, планомерно и слаженно убивать.
Устраивать "нелепый случай" с горожанином, сдуру полезшим разнимать пьяную
драку...
А сознание еще продолжало работать, и в нем крутилась единственная мысль:
Даша. Неужели ОНИ захватили Дашу и выпытали у нее, когда и по какой дороге
она его ждет?
Рефлексы тренированного тела все же позволили Плещееву продержаться под
ударами несколько лишних секунд, оказавшихся стратегическими. В схватку, ставшую
избиением, вмешалась некая третья сила. Глаза открыть из-закрови и стекол
эгидовец физически не мог, но, судя по звукам, действовала эта сила с решимостью
потревоженной стихии. И, кажется, настолько же беспощадно. Женщина, только что
отрабатывавшая на Плещееве удары ногами, первая завизжала от боли. Потом визг
перешел в утробное мычание, жутко звучавшее из уст человеческого существа. Ее
подельники попытались оказать сопротивление, но их постигла расправа столь же
короткая и кромешно жестокая. Несостоявшиеся убийцы как будто споткнулись
посередине атаки, и один замолчал сразу, а второй тихо, на одной ноте, завыл.
Сергей Петрович почувствовал крепкие руки, перевернувшие его кверху лицом.
- Ну? - спросил не слишком запыхавшийся мужской голос. - Живой, что ли?
"Местами", - хотел ответить Плещеев, но расквашенные губы не сумели
выдавить внятного слова. Он попытался опереться оземь ладонью и ахнул от боли.
Кажется, правую руку ему отделали капитально. Может, даже сломали.
- Так, - буркнул мужчина. Взял Плещеева под микитки и аккуратно поставил
его на ноги. Он уступал эгидовцу ростом, но силу имел завидную. Плещеев
зашатался и кое-как устоял, тяжело навалившись ему на плечо. Левому глазу меньше
досталось от удара дубинкой, и Сергей Петрович решился чуть-чуть его приоткрыть.
Под веко немедленно затекла кровь, вдобавок без очков он подробностей не
различал, только общие контуры, но и этого хватило вполне. Женщина все так же
мычала и силилась куда-то ползти, мотая низко опущенной головой. Волосы
закрывали ей лицо и мели по дороге, и было не вполне ясно, может ли она двигать
ногами. Один из "пьяниц" катался по земле, судорожно зажав ладонями пах. Второй
неподвижно лежал возле забора подстанции. Его голова и плечи покоились в пыльной
траве, а ноги были закинуты на сетку, глубоко прогнувшуюся от удара. Правая
штанина зацепилась за лопнувшую проволочину, и человек казался подвешенным, как
перевернутое распятие.
- Ты глазами-то не шибко моргай, - проворчала "третья сила", деловито
увлекая Плещеева вперед. - Погоди, сперва посмотрю, что там у тебя...
Они как раз пересекали полосу света от все еще включенных фар "девятки",
так что глаз захлопнулся сам собой, а Плещеев, не выдержав, заскрипел зубами,
как от ожога.
- Ладно, ладно, - мужчина крепче обхватил его поперек тела. - Все в
порядке.
Топай давай, пока еще какой комитет по встрече не набежал...
До "девятки", которую Сергей Петрович вроде бы оставил в двух шагах от
места мнимой драки, оказалось нескончаемо далеко. Но вот наконец его прислонили
к знакомому боку машины, и он вслепую зашарил здоровой рукой в поисках дверцы.
"Даша!" - зацикленно билось в голове. Он должен добраться к ней и выяснить,
все ли благополучно. Он должен. Должен. ДОЛЖЕН...
Незнакомец между тем выключил фары, заглушил двигатель и запер автомобиль.
- Мне... ехать... - просипел Плещеев в отчаянии.
- Ехать? - усмехнулась темнота. - Это куда ж ты собрался?
- Даша... они ее... - выдавил Плещеев и начал сползать. Его опять
подхватили, безжалостно отодрали от "девятки" и снова потащили куда-то.
- Даша, значит, - хмыкнул невидимый незнакомец. Потом стал серьезен:
- Валяй, Сергей Петрович. Выкладывай, как на духу.
В этот момент Плещееву было не до изумления по поводу странной
осведомленности чужака. Зато сработал некий инстинкт, указавший ему, что
неожиданное вмешательство все же не было частью ИХ плана, а стало быть,
человеку, почти несшему его на себе, следует довериться. Так он и поступил, и
где-то на середине довольно бессвязных объяснений его левая рука, беспомощно
вытянутая вперед, нащупала теплый капот автомобиля. Откуда здесь взялся еще один
автомобиль?..
- Козел ты, Плещеев, - с нескрываемым отвращением сказал голос из
темноты.Едучий козел. Юбочник. Знал бы, не то что заступаться бы не полез, а еще
всыпал бы. Такая жена дома ждет, а он об чужие подушки лысину протирает. Тьфу!..
Телефон хоть у твоей пассии есть?..
Потом Сергей Петрович полулежал на откинутом сиденье "Нивы", пытаясь
поудобней устроить нещадно болевшую голову и временами мучительно вздрагивая на
рытвинах, которые час назад вовсе бы не заметил. "Нива" была совершенно
новенькая, еще как следует не раскатавшаяся и малость дубоватая на ходу. Зато
водитель попался классный. Он гнал машину, словно заправский раллист. То есть
как бы расслабленно, как бы рассеянно и очень спокойно. Но при этом через весь
город с узкостями и пробками - за полчаса.
Они возвращались в Питер кружным путем, через Вартемяки. Наверное,
незнакомец не просто хохмил насчет "комитета по встрече". Выбравшись из Токсова,
он остановился и сноровисто промыл Плещееву лицо дистиллированной водой из
бутылочки. Он светил себе маленьким, но очень ярким фонариком, и Сергей Петрович
сжимался от боли: глаза ему заливал жидкий огонь.
- И везет вам, звездострадателям,.. - ворчал мужчина, с треском
раскупоривая бинт из автомобильной аптечки. - Нет бы на всю жизнь разукрасить,
чтобы знал, как налево таскаться... Пожалела, наверное... Тебя ведь из органов
тоже через баб официально поперли?
Плещеев смолчал, но про себя сделал вывод: этот человек оказался у озера
совсем не случайно. И знает он про него, Сергея Плещеева, ВСЕ. Может, даже и о
том, чем "Эгида" в действительности занимается...
КТО ОН ТАКОЙ?..
А тот нажимал слабо светившиеся кнопочки сотового телефона:
- Дашенька? Добрый вечер, дорогая моя... Вы уж извините, я от имени Сергея
Петровича вас беспокою... Да, он очень хотел к вам сегодня приехать, но, к
сожалению, не получается... Нет-нет, ничего не случилось... просто, знаете,
форс-мажорные обстоятельства... Да, по работе... Хорошо, обязательно передам. И
еще, Дашенька, чисто на всякий случай... Я бы вам очень посоветовал как следует
запереться и до утра никого в дом не пускать. А если придут и скажут, что от
Сергея Петровича, сразу звоните в милицию и двери ни в коем случае не
открывайте... Да, я так и знал, что вы девушка храбрая... Спокойной ночи,
Дашенька. И не расстраивайтесь, я вас умоляю. Не последний день на свете
живем...
Прижал пальцем отбой и непререкаемо заявил эгидовскому начальнику:
- Одна. Никто за волосы не держал. Я бы услышал. Плещеев ему поверил. И
прошептал:
- Зачем ты... это делаешь?
- А погода хорошая, вот и делаю, - издевательски фыркнул владелец машины.
Потом смилостивился и добавил:
- Твоя Дашенька самые добрые пожелания тебе передает.
И поддал газу, обгоняя пустой автобус, сонно тащившийся по дороге.
Правый глаз Плещеева медленно горел под повязкой: ушиб и порезы заплывали
тугой болезненной опухолью. Левому было позволено выглядывать в щелку между
бинтами. Больше всего Сергею Петровичу хотелось расслабиться и отплыть в
блаженное небытие. И очнуться уже потом, когда кончится эта гонка по ночному
шоссе... бесконечные ухабы и тряска, от которой желудок вот-вот поднимется к
горлу...
Левый тоже порывался заплыть и сомкнуться навеки, но Плещеев раз за разом
делал над собой усилие, упрямо расклеивая ресницы. Он все пытался рассмотреть
своего спутника, насколько это было возможно в слабых отсветах с приборной
доски. Получалось плоховато: он кое-как различал только профиль да кисти рук на
руле. А когда появлялся встречный автомобиль, Сергей Петрович едва успевал
заметить, как вспыхивал серебром короткий ежик волос. И глаз тут же захлопывался
сам собой, не вынося резкого света.
Его спутник все больше помалкивал, и Плещеев начал-таки замученно сползать
в подобие полусна. Голос хозяина "Нивы" заставил его встрепенуться:
- Осиновая Роща... ГАИ скоро.
- Тебе там... - пробормотал Плещеев. Договорить окончание фразы -
"светиться, наверное, ни к чему" - оказалось задачей для него непосильной,
однако седой понял с полуслова.
- Прорвемся, - пообещал он с ухмылкой. Он не стал дожидаться, пока
обитатели типового стеклянного домика засекут плещеевские бинты и пожелают
выяснить, что к чему. Едва выкатившись на спуск, с которого уже виден был пункт,
"Нива" тревожно замигала фарами, а потом посигналила и, подъехав, притормозила.
Водитель выпрыгнул наружу и, не закрыв дверцы, побежал навстречу полному усатому
инспектору, спустившемуся по лесенке:
- Ребята, выручайте! Где в Питере глазная травма ближайшая?..
- На Литейном, двадцать пять. Круглосуточная... А что такое случилось? -
последовал закономерный вопрос.
- Да этот, блин, дурень, мать его... - красочно охарактеризовал Плещеева
седой. И потыкал пальцем в сторону "Нивы":
- Дача в Горьковской, все сами, только сегодня последний гвоздик забили,
одни стены, брус с пенопластом... Жена еще и не видела, хотел, чтоб в готовый
домик ее...
- Что случилось-то? - спокойно напомнил гаишник, привыкший еще и не к таким
историям, звучащим в ночной час на шоссе. Насколько видел Плещеев, его
собеседник чуть не приплясывал между ним и машиной. Так ведет себя человек,
разрываясь между необходимостью скорей мчаться дальше и страстным желанием
выговориться, хоть кому-то поведать о внезапно и по-глупому постигшей беде.
- Так этому, гроб его мать, шпингалет в окошке не понравился, поправлять
начал... Уже в городское переоделся, пижон хренов... Я ему - брось, Серый,
завтра день будет, а он - ща, айн момент, мать его... сила есть, ума не надо,
как нажал - и вместе с рамой наружу... А окошко, ексель-моксель, на
второмэтаже... Бильярд еще туда пыжился втюхать... Хоть бы бросить додумался,
летел пока, так и на то мозгов не хватило, елкин двор, хресь мордой прямо в
стекло, изрезался весь... И руку, по-моему...
Плещеев смотрел сквозь слипшиеся ресницы, по достоинству оценивая
диспозицию. "Нива" стояла с включенными фарами, развернутая к возможным
наблюдателям почти боком. Седой отчаянно жестикулировал, не давая гаишнику
сосредоточиться на номерах.
- Литейный, двадцать пять, говорите? Это, если отсюда, по какой стороне?
- По правой. Сразу после улицы Пестеля. Плещеев обессиленно закрыл глаз.
"Где лучше всего хранить "левый" ствол? - вспомнилось ему. - В служебном
сейфе у знакомого офицера РУОПа..."
- Пестеля, Пестеля... - доносилось снаружи.
- Как съедете с моста, четвертая направо. Считая набережную. Двадцать пятый
дом сразу за ней и вход прямо с Литейного. Машину, смотрю, только что... Вы по
городу-то уверенно ездите?
- А то! Это машина новая, а права с семьдесят восьмого... Только, хоть
тресни, путаю - Пестеля, Герцена... Гоголя тоже еще... Спасибо, начальник!
- Счастливого пути. Только, пожалуйста, не кипятитесь, езжайте спокойнее.
Седой клятвенно пообещал не превышать, не нарушать и не пересекать. Звук
прихлопнутой дверцы пробил Плещееву голову электрическим током. "Нива"
подчеркнуто плавно тронулась с места и резво помчалась в сторону Парголова.
- Тебя куда? - спросил седой, когда въехали на Поклонную гору. - Может,
сразу к живодерам, в больницу? Или домой, супруге на руки сдать? Она у тебя,
помнится, медик... А то хоть прямо в "Эгиду", должен же там у вас ночью кто-то
дежурить...
- Домой... - выдохнул Плещеев.
Человек за рулем обидно фыркнул, однако тут же полез во внутренний карман и
снова выудил телефон. Плещеев больше не открывал глаз и не видел движения, но
было слышно, как аппаратик еле слышно попискивал от нажатия кнопок. Сергей
Петрович соображал уже совсем скверно. "А ведь я номера ему не давал, -
равнодушно зарегистрировало сознание. - И про "Эгиду" не говорил..." И
документов, из которых его спаситель мог бы почерпнуть все эти сведения, в
"девятке" не было...
Люда сняла трубку, и мысль о том, что его сейчас заложат ей с потрохами,
моментально смела все остальные.
- Людмила Борисовна? Доброй ночи, извините, Бога ради, что разбудил... Да
нет, просто мы сейчас с супругом вашим подъедем. Уже рядом, мимо больницы
академической... Только, знаете что, на всякий случай... Вы на звонок сразу не
открывайте, спросите, кто там, Сергей Петрович вам ответит, и вот тогда вы нас
пустите, хорошо? Ну, я так и знал, что с его-то работой вас ничем уже не
удивишь... До встречи, Людмила Борисовна. Будем через минуту.
Плещеевы жили в большом кирпичном доме на, проспекте Тореза, на восьмом
этаже. У них была хорошая трехкомнатная квартира, имевшая один недостаток:
низковатые потолки. Будь потолки выше можно было бы заказать в мастерской более
высоки стеллажи и поставить на них раза в полтора больше книг. Время от времени
Сережа приходил к выводу, что книги постепенно выживают их с Людмилой из дому, и
грозился устроить "прореживание". Иногда он даже брался за дело. Тогда посреди
коридора вырастала пыльная куча, возле которой он просиживал на полу часа
полтора, раскладывая книги на стопки: эти - оставить, эти - знакомому лоточнику,
эти - в помойку. Потом заявлял, что не находит в себе сил выбросить хоть одну, и
водворял все книги на место. Положительный эффект от подобных мероприятий
состоял в том, что во втором-третьем ряду обнаруживалась масса изданий, о
которых Сережа успел давно и прочно забыть.
Ночной звонок, сдернувший Людмилу с постели, сразу внушил ей смутное
беспокойство. Видно, недаром она весь вечер не находила себе места, а потом елееле
заснула. Почти так же она себя чувствовала и в тот злосчастный день, после
которого Сережа пять месяцев пролежал в госпитале, беспомощный и почти слепой, а
она... О том, что случилось с ней самой, лучше было вовсе не вспоминать. Вот уж
правда святая, что у докторов в этом плане все получается не по-людски. Да так,
что тебе велят начисто отказаться от дальнейших попыток...
Неужели с Сережей опять...
Она еле успела накинуть халатик и кое-как заколоть волосы, когда ночную
тишину квартиры взорвал пронзительный трезвон из прихожей. Почему-то Людмила
всегда пугалась звонков, и в особенности тех, которых ждала. Она со всех ног
бросилась к двери и сразу открыла ее, даже не вспомнив о строгих наставлениях
незнакомого голоса по телефону. Серая с белыми лапками кошечка - подарок Семена
Фаульгабера - выскочила вместе с хозяйкой.
- Сережа!.. - ахнула Людмила.
Ее Сережа мешком обвисал на плече у какого-то чужого мужчины. И большую
половину лица - повторение давнего кошмара - скрывала испятнанная кровью
повязка...
- Люда, ты не думай... я ничего... - бодро выговорил Плещеев, и ноги у него
окончательно подкосились.
- Чем заниматься приходится, - недовольно буркнул его спутник. И внес
эгидовского шефа через порог, как молодую невесту:
- Людмила Борисовна, он действительно "ничего", так что вы попусту не
волнуйтесь. Лучше всыпьте ему как следует, когда отлежится. Он, понимаете, в
Токсово ездил на встречу с важным свидетелем, а нас предупредить не
соблаговолил. Храбрый больно. Вот и схлопотал по очкам...
Плещеев наконец-то расслабился и вздохнул, ощутив под собой знакомый диван.
И родные пальцы жены, коснувшиеся лица.
- Вы, Людочка, с ним правда построже, - сказал хозяин "Нивы". - Ну,
бывайте, побегу... Да не беспокойтесь, выйду уж как-нибудь...
Спустя несколько секунд в прихожей щелкнула дверь.
- Люда!.. - прохрипел Плещеев. - Как он выглядел? Ты его рассмотрела?
- Тебе очень больно? - сдерживая слезы, спросила жена. В такие минуты она
всегда переставала быть врачом и вела себя просто как женщина, любящая и
напуганная. - Ты хоть что-нибудь видишь?
- Вижу, Спичинка, вижу, - сказал Плещеев. - Просто... Очки вот... Ты его
разглядела?
Описание, сделанное растерянной Людой ("такой худой, невысокий... волосы
ежиком, седые... лицо... да как тебе сказать... Бог его знает... глаза вроде
светлые..."), мало что добавило к его собственным ощущениям.
- Люда, - сказал он, ловя здоровой рукой и крепко, как мог, сжимая руку
жены. - Запомни, ты никого не видела. Поняла? Ни-ко-го... Позвонили, ты открыла,
я один за дверью стоял... На стеночку опирался... Кто бы тебя ни спрашивал, хоть
Дубинин с Мариной... Он успел уйти, и ты его не видела. Поняла?
Догадка, мелькнувшая, как озарение, на время вернула ему и остатки сил, и
способность говорить внятно.
- П-поняла... - ничего не понимая, кивнула Людмила. Она только чувствовала,
что для Сережи это почему-то было очень важно. Иных причин ей не требовалось.
Спокойной ночи, дядя Кемаль...
Дядя Кемаль был темен лицом, как ненастная туча. И больше всего напоминал
монголо-татарского завоевателя с картины "Баскаки". Даром что тот восседал на
горячем белоногом коне, а дядя Кемаль - на старом потертом ковре вьетнамского
производства. А вместо русских девушек, брошенных на колени с локтями, стянутыми
за спиной, перед ним сидел, развалясь, этот тип в неизменном спортивном
костюмчике. И нагло улыбался, заложив за уши длинные, вечно засаленные пряди.
- Скунс поразмыслил, дядя Кемаль. Хорошо-о-о поразмыслил. Он не будет
"делать" Плещеева. Так что можете распорядиться этим заказом, как пожелаете.
Кемаль Губаевич величественно кивнул, с отвращением заглатывая ароматный
цейлонский. Проклятый Скунсов посредник издевался над ним и нисколько этого не
скрывал. "Как пожелаете"!.. Иэ-э-э-эй, до чего некрасиво вышло с Плещеевым...
Кто же предполагать мог, что этот сукин кот даже к бабе с охранником...
Один на кладбище и двое в больнице... Жанночка со спинно-мозговой, а Гафур
- язык выговорить не поворачивается... "Клиент", правда, тоже в больнице, но
теперь до него поди доберись... Разведчик было пошел, сунулся на этаж и - еле
отоврался, ошибся, мол, коридором... Половина "Эгиды" круглые сутки пасется, кто
в палате, кто при дверях... Собаку - тьфу! - под окном стеречь посадили... И
вперемежку с эгидовцами - во имя Аллаха, милостивого и милосердного, -
тихвинские. Тоже охраняют, не выгонишь. Не их, дескать, рук дело. Вор ворует,
сыщик ловит - обоюдное уважение. Журба самолично явился. Спрашивал, не надо ли
телевизор либо компьютер Плещееву возле кровати, только скажи. Тот бы и рад, ан
глаза в задницу провалились, так они в холле "ящик" поставили, братва вместе с
эгидовцами "Клуб путешественников" смотрит... То есть жди у моря погоды. Когда
еще теперь удобный случай представится... "Как пожелаете"!..
Вслух, разумеется, Кемаль Губаевич произнес нечто совершенно иное.
- Скунс даже не знает, каких хороших людей он хочет обидеть, - проговорил
он, стараясь, чтобы тон балансировал между отеческой воркотней и вполне
серьезной угрозой. - Они могли бы сказать: а ну его совсем, не будем больше
обращаться к нему. Мы просили выручить нас, а Скунс не помог. Но эти
великодушные люди сказали: мы все еще верим старому дяде Кемалю. И человеку, про
которого он говорил нам так много хорошего. Мы знаем, сказали они, конь и о
четырех ногах, и то спотыкается... Мы дадим Скунсу шанс доказать, что с ним в
самом деле можно работать. Вот, возьми, посмотри. Это очень дорогой и сложный
заказ. Для настоящего мастера.
Ночной гость взял у дяди Кемаля глянцевую бумажную папку и с любопытством
открыл. С цветного снимка, сделанного в каком-то саду, спокойно смотрело
красивое, хотя и несколько суровое мужское лицо. Твердый рот, седые виски и -
если знать - глаза первоклассного снайпера, лишь один раз в своей карьере
стрелявшего неудачно.
Санька Веригин. Бешеный Огурец. Антон Андреевич Меньшов. Предприниматель,
коммерсант, меценат.
Лицо на мишени...
Кроме фотографии и чисто технических данных, глянцевая папка содержала еще
и подробный отчет о деяниях, характеризующих моральный облик "клиента". Дядя
Кемаль надкусил ароматную булочку и комфортно откинулся на вышитые подушки.
Нынешние материалы были, кажется, лучшими, что ему подбирали за последнее
время.
Присутствовала даже абсолютно подлинная статейка из пожелтевшей "Вечерки".
В статейке рассказывалось, как, обустраивая себе семикомнатные хоромы, нувориш
Меньшов шантажом и обманом выселил из дома на Кронверкском несколько многодетных
семей. Замечательная фотография сопровождала статью. Кукла, выпавшая из
опрокинутой игрушечной коляски, горько плачущая девочка, равнодушно удаляющийся
"Мерседес". Журналистке Ольге Бронзовкиной пришлось потом напечатать официальное
опровержение, но поди-ка его теперь отыщи. Свободная пресса: слухи и домыслы -
аршинными буквами на полполосы, а через два номера извинения - крохотным
пятнышком в незаметном углу, еще поди-ка заметь... Зато прилагаются челобитные к
тогдашнему районному начальству, написанные с чудовищными ошибками, но притом
каллиграфическим почерком, который почему-то нередко встречается у людей
малограмотных. Этих людей при желании можно найти и спросить. Они подтвердят. А
вот журналистка - в Израиле. И не Бронзовкина, а Шнеерсон. Ищи ветра в поле.
Дядя Кемаль хорошо помнил, как внимательно и подробно изучал "велосипедист"
досье на Плещеева. Битый час над ним просидел, потом еще уединился с
компьютером. А эту папку почему-то сразу закрыл и положил на ковер рядом с
собой. Кемаль Губаевич успел ощутить мгновенную радость: неужели как Петрухина -
без раздумий?.. Ночной гость поднял глаза, и он понял, что радость была
преждевременной.
- Что такое, дорогой? - спросил он на всякий случай. - Что-то не нравится?
- Дядя Кемаль, - глухо и безо всякого выражения проговорил посетитель. -
Пускай запомнят все, кому хочется жить: контракта на Меньшова не будет. Этот
человек принадлежит Скунсу. Это его человек. Ты понял, дядя Кемаль?
Кемаль Губаевич понял в основном то, что нажил себе здоровенный геморрой, с
которым неизвестно как теперь быть.
- Йэ-э-э-эй... - протянул он укоризненно, стараясь выкроить себе время на
размышление. - Как нехорошо получается... А может. Скунс все же подумает? Сумму
ты видел, но если двадцать сверху, а, дорогой?
И, еще не договорив, осознал: зря. Зря он это сказал.
- Дядя Кемаль, ты плохо меня слушал, - все тем же бесцветным голосом
повторил "велосипедист". - Я не знаю и знать не хочу, какую дорожку он Шлыгину с
Базылевым перешел. Я тебе просто говорю: контракта на Меньшова не будет. И ты
это лучше запомни...
Вот тут Кемаля Губаевича охватил гнев, достойный смуглолицего завоевателя с
картины художника Иванова. Сменявшие друг друга "курки" не первый год кушали у
него из рук. Они редко задавали вопросы - их задача была эти самые вопросы
решать, причем быстро и эффективно. Они говорили "есть!" и были всем довольны,
пока он, дядя Кемаль, не приходил к выводу, что какой-нибудь Миша или Гриша
зарвался, либо знать стал многовато, либо еще как-то по-другому себя исчерпал -
и тогда очередному Славику или Владику вручалась Миши-Гришина фотография... Все
понятно и просто, а главное, не на что обижаться: условия-то известны были
заранее, только каждый почему-то воображал, будто лично для него сделают
исключение... А этот?! С какой стати все перед ним должны на задних лапках
скакать? И, главное, толку с него...
- А не много берет на себя Скунс? - спросил дядя Кемаль, угрожающе наклоняя
вперед голову в тюбетейке. На язык просилось множество доходчивых русских слов,
но что-то удерживало. - Да кто он такой. Скунс? Решил - все его бояться будут,
да?
Гость промолчал.
- Вот что, дорогой, - сказал дядя Кемаль. - Лучше ты завтра утречком мне
позвонишь и скажешь: все хорошо. Ясно тебе?!
Гость вздохнул и улыбнулся ему. Как дурачку, с ко
...Закладка в соц.сетях
