Скунс 1_2 (те же и Скунс 1_2)

СКУНС I
ТЕ ЖЕ И СКУНС
Мария СЕМЕНОВА
ONLINE БИБЛИОТЕКА http://www.bestlibrary.ru
Маленькое, но жизненно необходимое предисловие
Во-первых - почему "сказка"? Потому, что "сказкой", чтобы вы знали, в
старину называли документальный рассказ о вполне достоверных событиях.
Во-вторых - все изложенное от начала до конца есть наш вымысел. Поэтому
просьба не обижаться на абсолютно случайные совпадения или различия.
И в-третьих - если вам вдруг покажется, будто вы уже встречали некоторых
героев этого повествования на страницах книг совсем других авторов, - только без
паники! Никакого плагиата здесь нет. Есть нормальное творческое сотрудничество.
И еще то, что происходит, когда литературные персонажи оживают и
принимаются гулять сами по себе.
А еще мы сердечно благодарим
Елену Владимировну Гусеву, Алексея Анатольевича Шевченко, Елену
Владимировну Хаецкую, Андрея Дмитриевича Константинова, Светлану Владимировну
Молитвину, Вадима Вадимовича Шлахтера, Елену Анатольевну Артамонову, Владимира
Тагировича Тогирова, Изольду Юрьевну Рузмайкину, Павла Львовича Калмыкова,
Андрея Леонидовича Мартьянова, Константина Константиновича Кульчицкого, Олега
Ильича Башнина, Аскара Абдулловича Ибрагимова, Салавата Муллахановича
Шейхинурова, Сергея Александровича Хватикова и всех остальных, кто советом и
делом, о иногда - даже сам того не подозревая, участвовал в создании пой книги.
Авторы Мария Семенова, Елена Милкова и Валерий Воскобойников

ПРОЛОГ, в котором действие происходит за тринадцать лет до главных событий

...И была, выражаясь языком всенародно любимого фильма, эпоха СССР, КГБ и
колбасы по два двадцать. И жила на свете девушка по имени Кира. Кира Андреевна
Лопухина двадцати восьми лет от роду.
В отсутствие любви и смерти...
В БАНе - Библиотеке Академии Наук, еще не знавшей опустошительного пожара,
подходил к концу рабочий день, такой же, как и все остальные. Кира сидела в
абонементном отделе, выдавая ученым заказанную литературу. Научных работников,
отпросившихся пораньше из своих НИИ, было порядочно, и все торопились. Отойдя в
очередной раз к стеллажу, Кира обратила внимание на молодую женщину, стоявшую в
очереди. Другие люди негромко разговаривали между собой либо приглядывались к
книжным полкам, надеясь загодя высмотреть свои номера. Эта все время
оборачивалась в сторону журнального столика и кресел при нем. Кира проследила ее
взгляд. В ближнем кресле сидел симпатичный мужчина с тросточкой, зажатой между
колен. Вот ведь пара, оба по макушку в науке. Прямо Нина и Валера Жуковы, Кирины
друзья еще со школьных времен... Кира только вздохнула. Она давно уже перестала
мечтать о сказочном принце, который въехал бы в ее жизнь на белом коне. О
принцах пусть грезят семнадцатилетние цыпочки с ногами, растущими от подмышки. А
вот подарить "и жизнь, и слезы, и любовь" инвалиду... умному, образованному,
достойному... ну кому какое дело, что там у него с ногами или со спиной...
Кира снова вздохнула, подписывая на вынос очередную стопку разновеликих
книг и журналов в БАНовских переплетах "под мрамор". Молодая женщина с новеньким
обручальным колечком на пальце была вообще-то очень хорошенькой. И по возрасту -
только что из института. Не в пример всяким грымзам под тридцать, безобразно
щекастым и близоруким. И почти рыжим в придачу. Рыжие, они только в книжках
сплошь красавицы с глазами как изумруды. Кира приняла из чьей-то руки шесть
зелененьких требований и улучила мгновение посмотреть на очередь. Через
несколько человек стоял худощавый мужчина с лицом, какое всегда рисуют на
плакатах, посвященных науке. Высокий лоб, зачесанные назад редеющие волосы и
взгляд, устремленный вдаль сквозь тонкие стекла очков... Что он там видит?
Черно-белые космосы еще не записанных формул? Клубящуюся бахрому
интегралов?
Тень великой теоремы Ферма?..
Очередь понемногу двигалась вперед. Кто-то оказывался перед Кирой, кто-то -
перед ее напарницей Любой. А вдруг произойдет чудо, роясь на полке с книгами,
подумала Кира. И загадала: если случится, что Интеллигент (так она его про себя
уже окрестила) подойдет именно к ней, он непременно присмотрится
повнимательнее... и вдруг поймет... поймет, что в его жизни, до сего дня
наполненной лишь ледяными симфониями тензорного анализа, должно появиться нечто
новое и гораздо более важное... Кире стало грустно, радостно и тревожно.
Пятью минутами позже чудо было готово свершиться. Интеллигент оказался-таки
перед Кириной стойкой, и она могла поклясться, будто ради этого он даже
пропустил кого-то вперед. Она не решилась поднять на него глаз.

- Тридцать пять четыреста девяносто девять, - нетерпеливо бросил
Интеллигент. - Должно быть семь штук.
Кира встала и отправилась вдоль полок, почему-то чувствуя себя особенно
толстой, некрасивой и не молоденькой.
- Господи, да что они всегда так копаются, - донеслось сзади раздраженное
бормотание Интеллигента. Кира ощутила, что уши становятся малиновыми. Тридцать
пять четыреста восемьдесят четыре. Потом сразу сорок ноль пятьдесят шесть... Она
обернулась:
- Извините, а вы в отказах смотрели?.. Он глянул на нее так, словно она
была его личным врагом, и резким движением притянул к себе коробку с отказами,
чуть не выдернув ее у кого-то из рук.
- Здравствуйте, - сказал Кире стоявший за Интеллигентом седенький старичок.
И поправил за ухом розовый слуховой аппарат, наклоняясь поближе:
- Будьте любезны, девятьсот двадцать семь. Вот тут у меня два отказа, вы
пишете "на номере", скажите, может быть, возможно поставить на очередь?..
Кира принесла ему три крупноформатных труда по новгородским берестяным
грамотам, на которых сверху лежала яркая английская книжка.
- Пожалуйста, Дмитрий Васильевич. - Постоянных читателей абонемента Кира,
как и большинство ее коллег, узнавала в лицо. Ей, конечно, далеко было до Марии
Георгиевны, последние двадцать лет перманентно уходившей на пенсию, но все же,
все же... - Сейчас на очередь запишу.
- Это я для внучки, - тыча пальцем в английский томик, пояснил Дмитрий
Васильевич. - Они тысячи сдают, вы представляете?
Кира понимающе улыбнулась и придвинула к себе бланки, но поверх них
шлепнулись отказы, нервно брошенные Интеллигентом. Заполнены они были довольно
неряшливо. Кира машинально прочла в уголке: "Сергеев А. К.".
- Что это вы мне тут начиркали - не правильное оформление? - спросил он
тоном покупательницы, уличающей девчонку-продавщицу в недоливе молока. Я,
дескать, свой бидон знаю и на тебя управу найду. - Что значит не правильное? Я
вам что, мальчик? Первый раз в вашу библиотеку пришел?..
Кира посмотрела на него в упор и увидела, что губы у него вовсе не иссохшие
и потрескавшиеся от одинокого бдения над детерминантами, а, наоборот, тонкие,
влажные, желчные и, кажется, готовые брызгать слюной. Вот такие преподаватели на
экзаменах в охотку унижают студентов, ставя им двойки за малейший промах,
случившийся от волнения. Дмитрий Васильевич с любопытством разглядывал Сергеева
А. К., глядя на него снизу вверх, точно на редкий удивительный экспонат. Кира
отодвинула отказы в сторонку:
- Подождите. Сейчас вашему коллеге оформлю и тогда с вами займусь.
В шесть вечера у метро "Василеостровская" вечно происходила ужасная давка и
Кира, пользуясь теплой летней погодой, пешком отправилась на "Петроградскую".
Солнце светило вовсю, спешить же было решительно некуда. Дома, в оставшейся
от мамы однокомнатной квартирке, Киру Андреевну Лопухину не ждала ни единая
живая душа.
Если по совести, легкий инцидент с Сергеевым А. К. ее не слишком расстроил.
В розовые иллюзии она давно уже не впадала, а посему и очередное
разочарование не нанесло особенных травм. Кира невесело усмехнулась, шагая через
Тучков мост.
Год назад в школе была встреча выпускников, и кто-то мимоходом задал
оскорбивший ее вопрос: "А что не замужем? Не берут?.." И попробуй докажи - с еето
внешностью, - что совсем даже не "не берут": это она, Кира, до сих пор не
встретила мужика, который показался бы ей достойным внимания. Как легко и просто
это получается в книгах: "они встретились и полюбили друг друга". Вот взяли и
полюбили, и весь сказ. У самой Киры, после глупой детской влюбленности в не
обращавшего на нее внимания одноклассника, ничего хотя бы отдаленно похожего в
жизни не происходило. Ни разу не спешила на свидания. Ни разу даже не
целовалась. В чем тут было дело, в ней самой или в обстоятельствах, она не
пыталась даже гадать. Наверное, все-таки в ней. Если бы не та школьная
влюбленность, она всерьез считала бы себя... фригидной, или как это там
называется, если физически здоровая женщина совсем не может любить...
Но на самом деле такие мысли лезли ей в голову далеко не каждый день. Она
любила свою работу, ездила по туристским путевкам и вообще жила интересной,
насыщенной жизнью. Просто иногда вспоминалось, что дома ее не ждала ни единая
живая душа, и так подкатывало... И хотелось чуда... Как она все крепче
убеждалась - несбыточного.
Вот ведь и Нинка Коломейцева, с ее ужасным нефритом, не позволявшим даже
думать о детях, вышла замуж за Валеру Жукова, того самого Валеру, для которого
она, Кира, так и осталась навсегда пустым местом... "Рюшкой-Лопухом", лучшей
подругой любимой жены. Вышла замуж - а какие страсти-мордасти кипели, каких
Монтекки-Капулетти до сих пор корчат из себя родители обеих сторон...
Кира заглянула в аптеку, потом в хозяйственный магазин, прошла мимо
цветочного, где никто не купит ей букета цветов, и в который раз попыталась
внушить себе: принцев нам не видать, так пора уже бросить придуриваться и
завести хотя бы ребенка. Известно же, зачем идут под венец современные женщины.

Чтобы легальным образом родить чадо, потом выгнать мужа, разменять квартиру
и трясти алименты. Ее передернуло. Нет уж. Сначала должен быть любимый мужчина.
Которому захочется и рубашки стирать, и завтрак готовить, и десять пацанов
нарожать...
В метро, как всегда летом, было душно и тесно. Самая вроде пора разъехаться
по отпускам, а поди ж ты, народу в транспорте против зимнего без убыли. Как
говорил дедушка: сам я знаю, куда еду, но вот все-то куда?.. Кира переминалась с
ноги на ногу у глухой задней стенки вагона, придерживая вместительную кожаную
сумку, она же хозяйственная, она же портфельчик. В такой тесноте чего доброго
обнаружишь где не надо чужую волосатую руку. Как назло, у Киры не было с собой
даже книжки, чтобы скоротать путь. На "Невском проспекте" поблизости
освободилось место, и Кира, не видя рядом старушек и беременных женщин,
двинулась было в ту сторону, но не успела. На коричневое сиденье уже плюхнулся
отнюдь не старый мужчина в светлом костюме. Кира внутренне скривилась:
мужчины... Так называемые...
Она вышла у "Парка Победы", поднялась наверх и привычно зашагала мимо
пруда, направляясь к себе на Кузнецовскую, в дом с шишечками. Зайти, что ли, к
Софье Марковне, соседке? Может, у той опять гостит подруга еще довоенных лет,
милая тетя Фира, приехавшая поплакаться на свои коммунальные горести?.. И печет
к ужину фирменные, никакими словами неописуемые оладьи?..
До дому было уже недалеко. Кира неторопливо шла по аллее, прихотливо
петлявшей между деревьями, когда, срезая угол, прямо по газону прошагал какой-то
молодой парень и выскочил на дорожку, перемахнув колючий шиповник.
Вообще говоря, надо было видеть, как он перемахнул. Ни тебе каких
"перекидных" и прочей фигни, которую ставят в зачет на физкультуре. Кира как раз
смотрела в нужную сторону - ей показалось, будто парень просто подогнул коленки,
проплыл в воздухе над кустами и как ни в чем не бывало снова встал на ноги. И
пошел себе мимо Киры куда-то по своим личным, ничуть ее не касавшимся делам.
Он был моложе ее годика этак на четыре. Или даже на пять. И меньше ростом
сантиметра на три. И вдобавок еще и худ, как ремень. Здоровая такая худоба
жилистого спортсмена.
Ну то есть парень как парень, ничего особенно выдающегося, но почему-то
Кира вдруг вспомнила давешнего Интеллигента. Наверное, оттого, что этот
экземпляр был ему полной противоположностью. Во всяком случае, размышлял он уж
точно ни о каких не о формулах, а скорее о метрах, секундах или забитых голах.
Это же видно, что у кого на лице написано... (Кира немедленно вспомнила,
как год назад посещала Нину в больнице и обратила внимание на одну ее соседку по
палате, по всем манерам и ухваткам - вузовскую преподавательницу. "Вы кем
работаете, если не секрет?" - спросила она. Женщина, отмахнувшись, засмеялась:
"Миленькая, да кем же я с моими двумя классами работать могу...") Кира
невольно проводила парня глазами. Интересно, а как другие люди знакомятся, ни к
селу ни к городу вдруг подумалось ей. Большинство ее подруг добывали себе
женихов, проявляя недюжинную инициативу. Вот прямо так подходили и..?
Давным-давно, когда Кира была маленькой девочкой, она училась звонить по
телефону и делала это следующим образом: для начала набирала номер не снимая
трубки, чтобы справиться с волнением и "потренироваться", а потом - уже понастоящему.
В любом деле надо потренироваться, сказала она себе. С этим малым
мне уж точно ничего не отсвечивает, - Господи, вот смех-то, только
представить... - но хоть представить... Попробовать заранее примериться к
состоянию, когда я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО подойду к кому-нибудь и...
Она ужаснулась собственным мыслям и обозвала себя дурой. И поняла, что
нипочем не повернется и не пойдет следом за парнем, уже исчезавшим за поворотом
аллеи. С которым ей совершенно, точно ничего не отсвечивает. Который даже
никогда не узнает, о чем думала летним вечером одна такая толстая некрасивая
идиотка, тоже, видите ли, размечтавшаяся о любви и семье...
Она повернулась и сделала шаг, а потом и другой. Ей было смешно, обидно и
грустно. Естественно, она не только не заговорит с ним, но даже и близко не
подойдет. Его клетчатая рубашка легко мелькала впереди, в неровных пятнах
теплого вечернего света, пробивавшегося сквозь листву. Он шел быстро, и Кира
подумала, что скорее всего безнадежно отстанет и совсем потеряет его из виду.
Как в школе на стометровках, когда она тоже всегда от всех отставала.
Привычная безнадежность больно уколола ее. Парень тут же приостановился
поправить шнурок импортной кроссовки, и она поняла, что это судьба. Потом он
выпрямился и зашагал дальше. Он не оглядывался. А что ему оглядываться. Опять
мимо пруда, через аллею Героев, в дальнем конце которой не так давно замаячил
большой красивый спорткомплекс... мимо львов, прижавших лапами каменные мячи...
Обратная дорога показалась Кире несправедливо короткой. Что-то неосязаемо
ускользало между пальцами, уходя в пучину Несбывшегося. Еще несколько минут, и
растает, и скроется в людском потоке уже навсегда. Кира знала, что не станет
плакать в подушку. Будет немного тоскливо, а потом и это пройдет. Других дел у
нее нет, чтобы о мужиках только переживать?

Возле метро парень купил у горластой тетки жареный пирожок из большой
алюминиевой кастрюли. В народе такие пирожки называли "канцерогенничками" и,
видимо, по заслугам. Парень надкусил пирожок, но есть не стал. Сел на корточки и
принялся крошить голубям.
У Киры гулко бухнуло сердце. Она поняла: если прямо сейчас не прикинется
самой обычной незаинтересованной прохожей и не заговорит с ним на какую-нибудь
отвлеченную тему, - она до гробовой доски не наберется смелости и не заговорит
больше никогда и ни с кем. В том числе и с тем единственным, кто мог бы стать ей
по-настоящему близким. С кем В САМОМ ДЕЛЕ захочется познакомиться. Ей
рассказывали, как учатся делать укол в вену: если не хватит духу с первого раза,
значит, пиши пропало, не получится уже никогда... Кира остановилась поблизости.
Доверчивые голуби стайкой копошились у его ног. Самый нахальный клевал
пирожок из руки, взлетев на запястье.
- Простите, молодой человек... - в очередной раз ужаснувшись, услышала Кира
свой собственный голос. - Я вот смотрю... Скажите, это ваш знакомый голубь? Или
просто так?..
Парень поднял голову и охотно ответил:
- Да нет, просто так.
Голос у него оказался гораздо более низким и взрослым, чем она ожидала. А
волосы - пепельно-русыми и очень густыми. Он разломал пирожок и бросил его
голубям. Неторопливо отряхнул руки и встал. И внезапно сделал два быстрых шага,
оказавшись совсем рядом с ней.
- Послушайте, девушка... А что это вы от самой Кузнецовской за мной, как
хвостик, идете? Неужели понравился?
Кира так и задохнулась от ужаса и неожиданности. А потом, разом перестав
что-либо видеть перед собой, рванулась от него прочь. Но не тут-то было. Он
протянул руку, еще пахнувшую жареным маслом, и легонько придержал ее за плечо. И
в мире что-то случилось, потому что сквозь все свое отчаяние и жгучий позор Кира
одновременно осознала три важные вещи. Во-первых, ручки у него были...
цельнометаллические. Во-вторых, вздумай она вырываться и убегать, он совершенно
точно отпустит ее и не станет удерживать. И третье, самое главное. Если она
действительно вырвется и удерет, она никогда в дальнейшем себе этого не простит.
Вот как много может сказать одно простое прикосновение. Кира оглянулась и
увидела серые глаза, смотревшие на нее, между прочим, без малейшей насмешки.
И тут она разревелась. Сработало старое, как мир, женское защитное
средство. Она разревелась и едва не потеряла очки, пытаясь утереть глаза и
одновременно разыскивая платочек. Слезы вообще мало кого украшают; Кира выронила
сумку и с болезненной остротой ощутила, как расплываются по лицу красные пятна,
захватывая губы и нос, как пухнут веки, как...
Наверное, люди на нее оглядывались. И поделом.
То, что парень уже ведет ее к лавочке, слегка обнимая за плечо и неся в
другой руке сумку, пролетело как-то стороной, мимо края сознания.
- Ну? Это кто тут сырость разводит?.. - приговаривал он вполне
доброжелательно и даже с юмором (или ей так показалось). - Все ж в порядке, чего
плакать-то? Ну прямо слова не спроси, вот так хлоп сразу и в слезы!..
Сначала Кира только мучительно икала в ответ, но потом ее как прорвало -
принялась что-то говорить, безудержно, непонятно, перескакивая с пятого на
десятое. Она никогда впоследствии не могла толком припомнить, что именно. Только
общий ужас происходившего.
Парень опустился перед нею на корточки и взял за руку, заставив отнять одну
ладонь от лица. Она снова увидела серые внимательные глаза. Он вдруг огорошил ее
вопросом:
- Мороженого хотите?
Кира перестала истерически всхлипывать и недоуменно моргнула, и он
констатировал:
- Хотите. Вы посидите пока, глазки утрите, а я сейчас принесу.
И с тем удалился.
В ларьке у метро вроде бы действительно торговали ее любимыми брикетами по
девятнадцать копеек. Однако и очередь к вечеру довольно жаркого дня выстроилась,
что называется, скрипичными ключами. Минут на тридцать пять самое меньшее. Кира
поняла, что парень нашел повод слинять без дальнейших скандалов. С одной
стороны, это было вроде и хорошо, ибо ее позор хотя бы не получал продолжения. С
другой стороны...
Она подхватилась с лавочки и почти бегом кинулась прочь, опять обронив
сумку и уже на ходу неожиданно трезво осознавая, в какую потрясающе глупую (это
в лучшем случае) историю чуть не влипла по собственной неописуемой дурости. Она
успела сделать два или даже три шага, когда сзади послышалось:
- Э, вы куда? А мороженое? Мне вторым что, кишки себе застудить?..
Любитель кормить голубей догнал ее и пошел рядом, протягивая заиндевелый
брикетик. Каким образом он умудрился обаять длинную раздраженную очередь,
осталось в потемках истории, но факт был налицо. Кира с содроганием ожидала, что
парень вот сейчас снова задаст свой страшный вопрос, но он, будто почувствовав,
принялся ненавязчиво болтать о каких-то не относившихся к делу пустяках. О
друзьях, которых Кира никогда не знала да и знать не хотела, о поездке с
экспедицией в Среднюю Азию, о никому не ведомом Саньке и о Гиссарском хребте в
синей дымке над холмами в разноцветных тюльпанах:
- ... Представляете? Один склон весь сплошь желтый, другой - красный,
третий - лиловый...

Кира стала есть мороженое, постепенно успокаиваться и даже что-то ему
отвечать. В конце-то концов, ничего уж ТАКОГО вроде не происходило. В некоторый
момент она с удивлением обнаружила, что осторожно, стараясь поменьше касаться
липкими пальцами, рассматривает его партбилет с фотографией, где он выглядит
ужасно проникнутым и серьезным. "Иванов Константин Петрович" - гласили четкие
рукописные буквы. Год рождения почему-то проскользнул мимо ее взгляда, зато дата
вступления оказалась совсем свежей.
- А вы думали! - похвастался Костя. - Весь Союз исколесил, теперь в Анголу
поеду!
По его словам, после армии он, детдомовец, так и мотался по
картографическим экспедициям, числясь в Институте геодезии рабочим. А вот теперь
бил баклуши, гулял перед первой в жизни "загранкой" по всяким друзьям, собирая
заказы на ангольские сувениры. Друзья не проявляли особой изобретательности и
требовали кто слона, кто крокодила.
Кира зачем-то поинтересовалась:
- И скоро едете?
Он радостно заулыбался - простой, незатейливый парень, душа нараспашку:
- А вот в следующий вторник и полетим... Кира попробовала вспомнить, какой
нынче день. Среда.
- А вернетесь?
Он развел руками. Ему определенно хотелось пустить ей пыль в глаза:
- Да там... смотря как дело пойдет. Может, через полгода, а может, еще и
дальше останемся.
Кира не первый день жила на свете, общалась с самыми разными людьми и, что
такое культурный барьер, знала не понаслышке. Немногие все же девицы от науки
выходят замуж за шоферов, да и правильно делают. Так почему она, Кира, болтала с
этим едва дотянувшим школу экспедиционным работягой почти как с близким
приятелем? Притом что не далее как сегодня Интеллигент... Сергеев этот А. К.,
чтоб ему прыщами покрыться...
- Что-то я про себя все да про себя! - сказал Костя. - А вы, небось, в
институте где-нибудь учитесь? Или уже работаете? Вид у вас, знаете, ученый
такой... - Он поправил пальцем несуществующие очки, и на подвижном лице очень
похоже отразилось Кирино сосредоточенное выражение. - Преподаете, наверное? Даже
на нашу школьную физичку где-то смахиваете...
- Моя мама, - сказала Кира, - в школе физику преподавала.
Он взялся расспрашивать, и выяснилось, что учился он совсем в другой школе,
а значит, Кирина мама ну никак не могла иметь к нему отношения... но спустя
некоторое время Кира обнаружила, что самым естественным образом рассказывает
чужому парню всю свою жизнь. И в том числе про начисто обошедшую ее женскую
долю. Какая-то часть ее рассудка еще ужасалась двусмысленности совершенно
лишнего разговора, но другая и главенствующая часть словно бы махнула на все
рукой: а, будь что будет... все равно ничего ведь не будет, ну и плевать...
- Ты это мне брось! - решительно заявил Костя, когда они завершили уже
второй или третий круг по парку и окончательно направились к ее дому. - Мы,
мужики, мы только с виду грубияны и остолопы, а на самом деле мы все-все
замечаем. Ты еще та-а-акого парня себе огребешь - во! И замуж пойдешь, и детей
кучу!.. Точно! Это я точно тебе говорю!
Киру снова бросило в пот, ибо мало ли какое продолжение могли иметь эти
слова, но Костя только посмотрел на темнеющее небо и взял ее под локоть:
- Дай-ка провожу до квартиры. Мало ли кто у вас тут по парадным шастает.
Лифт не работал уже вторую неделю. Кира боялась все то время, пока они
поднимались по лестнице. Но Костя даже не взошел на площадку, оставшись стоять
на верхней ступеньке:
- Все в порядке? Ну, бывай!
И ссыпался вниз, прыгая козлом через четыре ступеньки, а у Киры затряслись
руки, извлекавшие из сумки связку ключей. Минуту назад она боялась его возможной
настойчивости, а теперь почти обиженно думала: вот болтал-болтал языком, что-то
там такое про мужиков рассуждал, а на самом-то деле я тебе тоже... крыса
ученая... толстая дура в очках...
Потом она пила у Софьи Марковны чай со знаменитыми тети-Фириными оладьями.
Но даже тете Фире, бывшей в курсе всех ее дел, она ничего не стала
рассказывать.
Жизненные события имеют свойство как-то очень быстро отодвигаться в
минувшее и зарастать паутиной, сначала тонкой, потом все толще и толще. Назавтра
после своей отчаянной выходки Кира снова трудилась у себя в абонементе, и все
происходило по обычному расписанию.
- Будьте так добры, тринадцать пятьсот... Нет, здесь какая-то ошибка, эту
книгу я не заказывал...
- Девушка, ну посмотрите внимательнее, неужели ничего не пришло?
День был точной копией предыдущего. И по-прежнему не наблюдалось никаких
признаков чуда.
- Что значит "подождите"? Сколько можно? Четвертый раз прихожу!..
Кира узнала голос Сергеева А. К., скипидарившего на сей раз бедную Любочку.
Она посмотрела сквозь него, словно он был пустым местом.
- Пройдите в системный каталог к дежурному библиографу, она вам
подскажет...

А потом наступило пятнадцать часов тридцать минут, когда они открывались
после очередного проветривания. Как обычно, за дверью, разглядывая книжную
выставку, уже терпеливо маялось несколько человек. Они поспешили вовнутрь, и
четвертым по счету в комнату вошел Костя.
И в руках у него топорщился букет из нескольких крупных садовых ромашек.
Кира потеряла дар речи.
А он прошагал мимо начавшей скапливаться очереди, перегнулся через
невысокую стоечку и положил цветы ей прямо на стол, на старенький исцарапанный
плексиглас.
- Привет, - сказал он негромко. - Ты работай, я тут где-нибудь подожду.
Отошел к задрипанному креслу возле журнального столика, взял с полки
открытого доступа детскую книжку, подмигнул Кире и уселся читать.
- Ой, какие ромашки! - восхитилась Любочка и упорхнула за вазой. Кира, так
и не издавшая ни звука, повернулась к очередному посетителю. Но вместо того
чтобы давно отработанным движением взять у него требования, обрушила на пол
стопку книг, неустойчиво громоздившуюся с краю стола.
Когда она в третий раз попыталась выдать человеку чужие книги, да еще и
нацарапала ему в контрольном листке такое, что почтенного ученого прислали с
вахты за уточнениями, седая и мудрая Мария Георгиевна вызвала ее в смежную
комнату.
- Кирочка, милая, вы идите, не мучьтесь, - сказала она. - Мы тут
присмотрим, вы не беспокойтесь, идите.
Кира пыталась лепетать что-то в том духе, что у нее-де все в порядке и она
ни в коем случае не позволит... Мария Георгиевна, не слушая, только согласно
кивнула и выпроводила ее вон. Костя послал дамам воздушный поцелуй и повлек
совершенно ошалевшую Киру по коридору.
На вахте сидела тетя Тамара, которой боялся весь БАН. Тетя Тамара без
сомнения составила бы честь и славу любой контрразведки, и Кира только тут
задалась вопросом, как же просочился мимо нее Костя: ведь билета в Библиотеку
Академии Наук у него наверняка и в помине...
Тетя Тамара строго посмотрела на Киру, не спеша и очень подробно изучила
содержимое ее сумки, сверила все книги с записями в контрольном листке и,
казалось, испытала легкое разочарование, как всегда не обнаружив ничего
сокрытого или упущенного. Все это время Костя стоял рядом, имея вид самый что ни
есть беззаботный. Когда настал его черед подвергаться досмотру, широкое лицо
тети Тамары расплылось в материнской улыбке:
- Ну что, молодой человек? Я смотрю, разыскали? Костя засиял ответной
улыбкой:
- А как же, тетя Тамара! Вашими все молитвами!.. Они миновали прохладный
сумрачный вестибюль с закрытым книжным киоском и вышли в августовскую жару. И
совершенно естественным образом, безо всякого предварительного сговора, зашагали
через Стрелку и Дворцовый мост, потом мимо Исаакия и далее пешком к парку
Победы. Если бы в это время кто-то сфотографировал Киру со стороны, она бы,
наверное, себя не узнала на снимке. Красивая, радостно взволнованная, совсем
молодая женщина с сияющими глазами...
Они опять до самого вечера гуляли по парку и без конца говорили. И
расстались в точности как вчера: на лестничной площадке перед Кириной дверью.
Поездка в Зеленогорск
Когда Костя предложил в воскресенье поехать в Зеленогорск, Кира обреченно
сказала себе: вот так мы и пропадаем, глупые, доверчивые засидевшиеся девицы.
И сразу согласилась поехать.
Электричка отправлялась с Финляндского в восемь с чем-то утра; всю пятницу
Костя терроризировал Киру леденящими кровь историями про Саньку и прочих своих
друзей, по разным причинам проспавших кто поезд, кто самолет. И вполне достиг
поставленной цели. В ту же ночь Кира в ужасе просыпалась через каждые полчаса:
ей снилось, будто она куда-то безнадежно опаздывает.
Суббота в БАНе была рабочая. Костя явился под конец дня, они снова гуляли
по улицам и прощались на лестнице, и тут-то он выудил из капронового мешочка
гигантский антикварный будильник:
- Это чтоб не проспала.
И исчез прежде, чем Кира успела испуганно задаться вопросом, а следует ли
принимать такие дорогие подарки.
Доисторический "Густав Беккер" тикал, как трактор. Кира опробовала его
перед тем как лечь спать. Наверху у него была стальная чашка со следами
стершейся позолоты и фигурный маленький молоточек при ней. Когда Кира осторожно
подвела стрелку, будильник забился в эпилептическом припадке и взревел так, что
она чуть не выронила его из рук. Торопливо прижав рычажок, Кира оглянулась на
стены и подумала, что теперь в самом деле вряд ли проспит.
И блаженно уснула, едва забравшись в постель.
Костя, как договаривались, ждал ее на вокзале под расписанием. Близорукая
Кира высмотрела его с другого конца обширного зала. "Вот послезавтра уедешь, и
все, - подумала она. - Наверняка больше не встретимся. Но все равно спасибо уже
за то, что ты в моей жизни БЫЛ..." Ей ведь приходили в голову трезвые мысли о
том, что для него это непонятное ухаживание вполне могло быть розыгрышем или
шуткой. Или вовсе развлечением накануне поездки. Ей было все равно.

- Какая ты сегодня красивая!.. - обрадовался Костя.
Электричку еще не подали на посадку, но народу на перроне было уже полно.
Заняв "на авось" позиции вдоль края платформы, люди с мрачной решимостью
готовились вступить в бой за места. Вот это всегда поражало Киру в
соотечественниках. С собственной жизнью большинство из них обращалось так, будто
впереди было еще десять. Зато двести граммов колбасы в магазине взвешивали или
места в общественном транспорте "забивали", как навсегда.
Костя огляделся по сторонам и решительно остановился в облюбованной точке,
утвердив Киру перед собой. Она молча стояла, отдаваясь доселе незнакомому
ощущению. Сколько она себя помнила, во всех поездках ей приходилось самой стоять
за билетами, разыскивать поезд, тащить чемодан. Даже во время вылазок за город
редко-редко случалось, чтобы ее, Киру, ВЕЗЛИ, чтобы кто-то другой брал все
хлопоты на себя, предоставив ей беззаботно наслаждаться поездкой. К блаженному
ощущению примешивалась горчинка. Все равно все впустую. Все равно ЭТОГО не может
быть. Потому что ЭТОГО не может быть никогда.
Тут из лабиринта привокзальных путей не спеша выползла электричка, и -
бывают же чудеса - вагонная дверь оказалась точно напротив. Их с Костей первыми
внесло внутрь, и Кира запоздало сообразила, что ее спутник с самого начала
руководствовался хладнокровным расчетом. Присмотрелся к поезду напротив,
стоявшему на точно таком же пути, и безошибочно вычислил, где будет дверь.
Они сели на деревянное сиденье, и Кира наконец задала мучивший ее вопрос:
- Твой будильник... Он же сто рублей стоит небось...
- Да ну его! - отмахнулся Костя. - Приблудился откуда-то, и выкинуть жалко,
и с собой таскать этакую громозду... Пускай у тебя поживет, а не понравится -
еще кому-нибудь подаришь!
Кира стала смотреть в окошко, в тысяча первый раз говоря себе, что они ну
никак не пара друг другу. Ему бы такую же, как он сам, молоденькую девчушку,
простую, смешливую и беззаботную. То есть о какой-либо перспективе в их, с
позволения сказать, отношениях даже заикаться было смешно. Ему еще некоторым
образом простительно было увлечься, бездельничая перед дальней поездкой. Но онато,
она!.. Взрослый здраво-мысленный человек!.. Что она вообще рядом с ним в
этом поезде делает?.. Зачем, спрашивается, ей все это надо?.. Еще несколько дней
назад не было никаких проблем - размеренная, предсказуемая до мелочей, спокойная
жизнь...
Она покосилась на притихшего Костю. Ее кавалер, так трогательно
заботившийся, чтобы она не проспала, оказывается, капитально не выспался сам. Он
клевал носом, закрыв глаза. Кира воспользовалась случаем и стала разглядывать
его обтянутые скулы, неожиданно жестко прочерченный рот и густые (ей бы такое
богатство!) пепельно-русые волосы. Волосы упруго торчали, распадаясь
переливчатыми вихрами. Кира поймала себя на том, что ей хотелось погладить эту
голову. И пусть бы дремал хоть до самого Зеленогорска, опустив щеку ей на плечо.
А потом электричка остановилась в Удельной, и борьба за выживание
развернулась опять. Крепкая молодежь рванулась с платформы в вагон, расталкивая
и тесня более слабых. Обычно в таких случаях Кира начинала ненавидеть людской
род и в особенности мужскую его половину. Враки это все, про рыцарей и
благородство. Пыхтящий прилив поднес к ним женщину с хозяйственной сумкой:
начинающая пенсионерка, едущая к внукам на дачу. Костя немедленно проснулся и
встал.
- Купальник взяла? - деловито спросил он, когда высаживались в
Зеленогорске. Кира, стеснявшаяся слишком полных бедер и ненавистных складочек на
животе, накануне долго размышляла над проблемой купальника и наконец решила, что
без пляжных забав как-нибудь обойдется.
- Даже в голову не пришло... - соврала она неуклюже. - Столько народу...
- Я тоже не люблю посреди муравейника, - заявил Костя. - Значит, так! Для
начала в "Олень", а потом знаешь что? Не возражаешь в Репине пешедралом?..
Кира не возражала.
В кулинарии ресторана "Олень" продавались невероятно вкусные сдобные
плюшки. Костя загрузил их в неизменный капроновый мешочек, и через парк они
вышли к морю.
- Ты всегда с такой прической ходишь? - поинтересовался он, когда
цивилизованный пляж и галдящая ребятня остались далеко позади.
У Киры были довольно длинные волосы, пушистые, но не очень густые. Она
заплетала их в косу и закручивала в пучок на затылке, скрепляя четырьмя
пластмассовыми шпильками.
- Я... - замялась она, собираясь объяснять, что не находит в своей шевелюре
особенной красоты, а так хоть не лезет в глаза... Костя по обыкновению
решительно усадил ее на пригретый солнцем валун и вручил мешок с булочками:
- А ну-ка поэкспериментируем!..
Его, видимо, либо следовало с самого начала бесповоротно гнать, либо уж
теперь во всем слушаться. Кира выбрала второе. Осторожные пальцы забрались в ее
волосы и вынули все шпильки, потом стащили резинку и расплели косу, вороша
каждую прядь. Кира вспомнила, как ей хотелось погладить его по голове, и
блаженство, приправленное горьким ощущением несбыточности, оказалось похожим на
боль. Все равно ничего из этого не получится. Она закрыла глаза.

Костя окончательно распушил ей волосы, соорудил из резинки и палочки нечто
вроде заколки и приспособил наверху шеи:
- Вот так и носи. Не надумала выкупаться? Она ощупала прическу, по ее
мнению, все-таки не особенно эстетичную:
- Да ладно уж... обойдусь...
- А я поплаваю, - заявил он. Мигом стряхнул рубашку и джинсы и полез в
воду, искрившуюся на солнце. Кира проводила его глазами. Еще неделю назад она
представляла своего гипотетического избранника совсем не таким. Для начала ОН
должен был самое меньшее на голову превосходить ее ростом. Чтобы ехать в метро
на эскалаторе, и он стоял бы ступенькой ниже, и лица находились бы на одном
уровне.
А в результате?
Да еще и моложе на несколько лет... Ужас и только.
И смешно же они, наверное, вдвоем смотрелись со стороны...
"Все, - положила она себе. - С завтрашнего дня делаю зарядку и вообще
начинаю худеть". Потом вспомнила о безнадежности и мысленно махнула рукой. Зачем
страдать и стараться, ведь все равно не будет ничего, совсем ничего?..
Костя плавал, как дельфин: несколько раз она даже теряла его из виду и
начинала тревожиться. Наконец он выбрался на каменную гряду и побежал к ней, без
натуги перелетая с валуна на валун. Кира следила из-под ладони за его прыжками,
достойными опытного гимнаста, и комплексовать по поводу Костиной кажущейся
невзрачности хотелось все меньше.
Они ели булочки, то ли еще не остывшие, то ли заново согревшиеся на
солнцепеке, и по очереди запивали их лимонадом, купленным все в том же "Олене".
Костя, похоже, что-то заметил в Кириных глазах и, пока сушил на себе
плавки, выделывался вовсю. Ходил на руках, отжимался вниз головой и даже стоял
на одной руке, взгромоздившись на самый высокий валун. Кира отлично понимала,
ради кого все это делалось. Ее неприкрытое восхищение явно заводило его и
вдохновляло на подвиги. Кирин разум еще подавал сигналы тревоги, вспоминая все
когда-либо слышанное о таких вот героях, но сердце ничего не хотело слушать,
блаженно выстукивая: и плевать, и плевать, и плевать...
- Смотри!.. Ландыши, - восхитилась она, заметив в укромном уголке жесткие
зеленые листья. - Будь у меня свой участок, я бы там непременно ландыши
посадила!
Костя выразился в том духе, что если у него в Анголе все "срастется" как
следует, то почему бы и не начать обдумывать этот вопрос.
Они никуда не спешили и то медленно шли мимо казенных дач, обнесенных
зелеными глухими заборами ("Какая скука здесь, наверное, жить", - сказала Кира,
а Костя ответил, что важные персоны скорее всего отправляют сюда своих детей и
престарелых родителей), то возвращались на берег. Расшумевшиеся волны далеко
выплескивались на песок, вынося разный мусор и скомканные перья чаек, серые с
черными кончиками. Ветер нес Кирины волосы, она щурилась от яркого света и
хотела совершить какое-нибудь безрассудство, но не могла придумать какое. Завтра
Костя уже не сможет ее навестить. Завтра у него всякие дела и последние хлопоты
перед отъездом.
Кирино счастье по-прежнему изрядно горчило от сознания невозможности, но
оно тем не менее БЫЛО. Она всем существом впитывала этот уже завершавшийся день,
и морской ветер, томительно пахнувший водорослями и дальними странами, и Костин
жизнерадостный треп, и знала, что за это свое короткое счастье будет навсегда
ему благодарна.
Когда они пришли наконец в Репине и стали ждать электричку, Кира пребывала
в состоянии тихого внутреннего свечения. Основной поток нагулявшегося народа
успел уже схлынуть, пассажиров в вагоне было немного. Они уютно устроились на
двойном сиденье в углу, там, где напротив не было никого - сразу глухая спинка
трехместного, - и Костя, кажется, собрался накинуть ей на плечи свою легкую
курточку, когда Кира поняла, что вагон они выбрали определенно не тот.
За проходом, через несколько сидений от них, раздавался громкий
заплетающийся голос. Голос человека, успевшего "принять" ровно настолько, чтобы
ноги еще ходили, зато язык развязался и руки сделались длинными.
- А я те грю - с-суки они все!.. - Говоривший ловил за рукав пожилого
мужчину, оказавшегося, на свое несчастье, с ним рядом. Тот выдернул рукав и
поднялся, чтобы пересесть. - А-а!.. Слушать не хошшщь!.. - обиделся пьяный. - А
я пр-равду те грю!..
Он длинно выругался и с силой огрел мужчину между лопаток - тот схватился
за спинку сиденья и только потому не упал. Рядом испуганно вскрикнула женщина, а
Кира ощутила, как меркнет и рассеивается чудо, сопровождавшее ее с самого утра.
Грубая земная реальность неотвратимо заявляла о себе в лице мужика в старом
засаленном пиджаке, в тяжелых ботинках, с топорной физиономией, тупой то ли от
природы, то ли от пьянства. Вот из таких, подумала Кира, в основном и состоит
обычная жизнь. Ему было лет пятьдесят с небольшим - по-бычьи здоровый,
начинающий полнеть мордоворот обводил вагон темным взглядом, выбирая, к кому еще
прицепиться. Его подбородок и шея были в трехсуточной седоватой щетине. Когда он
повернулся в ее сторону, Кира поспешно отвела глаза, притворяясь, что она тут ни
при чем. Она по опыту знала: такие вот агрессивные пьяницы нутром чуют, кто их
больше боится.

- А ты мне зенки не пяль!.. - внезапно заорал небритый, обращаясь к молодой
женщине, сидевшей через проход. Та прижимала к себе маленькую девочку в белых
гольфах и, видимо, имела неосторожность посмотреть на матерщинника с укоризной.
Против женщины сидел моложавый мужчина в светлой рубашке с закатанными
рукавами - отец девочки. Он успокаивающе взял жену за плечо и что-то тихо сказал
ей, уговаривая не обращать внимания.
- Че морду воротишь? Тебе, бляха, гр-рю!.. - не унимался пьяный. - Сама
небось каждому встр-речно-му... попер-речному... Со своей такой вчера екаря
стаскивал...
- Не ругайтесь при ребенке!.. - взвизгнула женщина.
Девочка заплакала.
Мужчина начал угрожающе подниматься на ноги:
- Я сейчас милицию приведу!..
Пьяный с неожиданной обезьяньей ловкостью влепил ему затрещину. Удар
пришелся врасплох: мужчина взмахнул руками и тяжело опрокинулся обратно на
сиденье, но не удержался и съехал на пол.
- Милиция!.. - закричало сразу несколько голосов, в основном женских.
Вызовите милицию!
Кнопку, видневшуюся в дальнем конце вагона, никто, однако, нажимать не
помчался. Работает она еще или нет, эта кнопка, да и кому охота в случае чего
объясняться? А разошедшегося скандалиста, того и гляди, урезонит само слово
"милиция"...
Пьяный захохотал.
Кира не уследила, когда это Костя успел покинуть их уголок, но он уже шел,
неторопливо и чуть-чуть вразвалочку шел вперед по проходу. Что тут прикажете
делать? Гордиться смелостью кавалера? Или бросаться следом и хвататься за него
двумя руками, чтобы не лез на рожон?.. Кира не знала. Ей было страшно.
Пьяный заметил подходившего Костю и воинственно повернулся навстречу:
- А ты, блин, тоже по лекалу захотел, мать тво... Он вдруг замолчал. Костя
стоял к Кире спиной, и она не видела, что там у них происходило, да и видеть
было особенно нечего: Костя, подойдя, молча остановился и вроде даже не двигался
с места. Потом пьяный ерзнул и с готовностью поднялся, прямо-таки даже вскочил,
и они вроде под ручку направились в сторону дальнего тамбура. Костя шел прямо,
не теряя равновесия при толчках поезда, а его невольный (теперь было заметно,
что невольный) попутчик пританцовывал рядом, неестественно выгнувшись боком и
стукаясь обо все сиденья подряд. Они миновали тамбур и скрылись в гулко
грохотавшем переходе между вагонами. Секунду спустя Костя вышел обратно уже
один, захлопнул дверь и вернулся на свое место. Пассажиры косились и провожали
его неразборчивым бормотанием. Теперь, когда все отгремело, многим казалось:
надо было просто не обращать на пьянчугу внимания, небось сам бы утихомирился.
- Молодец, парень, - гнусаво сказал поднявшийся с полу мужчина. Он держал
возле носа женин платочек, останавливая кровь.
Кира смотрела на идущего Костю, и ей было ясно, что чудо не кончилось. Еще
она думала о том, как мало она, в сущности, знает своего спутника. Любой
человек, даже самый простой и открытый, только кажется прозрачным насквозь. Вот
и Костя, наверное, чего только не насмотрелся по своим экспедициям. Уж точно
происходили там не одни сплошь веселые и забавные случаи, которыми он без устали
ее развлекал. Кира тоже ездила в стройотряд и на картошку и кое-что понимала.
Когда он сел рядом с ней, она взяла его за руку. Это как-то само собой
разумелось - сидеть, плотно переплетя пальцы, и просто молчать.
После целого дня за городом ноги у Киры немилосердно гудели, и Костя повез
ее домой на метро. В обычной жизни она не любила поздних возвращений, ибо мало
ли на каких субъектов можно напороться в метро и того пуще на полуночных улицах,
но сегодня день был явно особенный. Кире было потрясающе уютно под легкой
Костиной курточкой, которую он таки надел ей на плечи, и против всякого
обыкновения совсем не хотелось поторопить подземный состав.
В прошлом году она купила путевку по городам Закавказья. В группе,
собравшейся со всего Союза, одна пара привлекла ее внимание: женщина,
выглядевшая утонченной интеллигенткой, и ее муж. Этот муж вроде ничем выдающимся
не блистал, но Кире упорно казалось, будто в каждом его движении - вот он
садится на стул, берет вилку, накалывает котлету - необъяснимо сквозила страшная
сила. Разговорившись однажды с его женой, Кира решила проверить догадку. Женщина
рассмеялась: "Штанга? Военный он у меня. Инструктор по рукопашному бою..." В
гостинице, где их поселили, не прекращались проблемы с водой, и в какой-то
вечер, часов в одиннадцать, они сговорились отправиться в баню: Кира с соседкой
по номеру и военный с женой. Мрак в февральском Баку был выколи глаз, фонари
горели с интервалами метров пятьсот, трех женщин сопровождал всего один
мужчина... но Киру все равно не оставляло ощущение, что она едет на танке.
Такое чувство абсолютной защищенности очень редко выпадало на ее долю и
всякий раз было невыразимо блаженным. Только, оказывается, и блаженство обретает
совсем особое качество, если твой защитник, покровитель и каменная стена... как
бы это сказать... не совсем тебе безразличен...

Костя бесшабашно повел ее напрямик через парк, на что она, конечно, нипочем
не отважилась бы в одиночку. Парк был совершенно безлюден. Еще два дня назад
Кира даже порадовалась бы этому обстоятельству. Зря ли как-то раз она даже
свернула с аллеи, чтобы не попасть на глаза Нине с Валерой, - все, что угодно,
только не в обществе Кости!.. Теперь ей было даже обидно, что никто не увидит их
вместе и Не оценит, какой замечательный парень положил на нее глаз.
- Ну что! - сказал он, останавливаясь перед ее дверью. - Ты себя береги. Я
тебе открыточку оттуда пришлю. С видами.
Он уже потянулся за своей курткой, и тут...
- Не уходи, - шепотом сказала Кира, и сердце гулко стукнуло у самого горла.
- Останься. Не уходи.
Не надо, ой не надо было ей говорить такие слова. Она понимала это столь же
отчетливо, как и то, что не произнести их было попросту невозможно.
Костя замер, глаза сразу стали очень серьезными.
- Кира?.. - спросил он тихо. Она зажмурилась и повторила:
- Останься. Не уходи.
Позже она не могла припомнить, кто из них отпирал замок: только то, как
открылась дверь в застоявшуюся квартирную темноту, как Костя придвинулся ближе и
как она нечаянным образом оказалась вдруг у него на руках.
- Ты что! - ахнула она по-прежнему шепотом и обхватила его за шею. - Ты
что!.. Живот надорвешь!..
Ей, впрочем, уже было откуда-то ясно: не надорвет. Костя негромко засмеялся
впотьмах и внес ее внутрь, и пяткой аккуратно защелкнул за собой дверь. Кира
гладила его густые волосы, жесткие, точно солома, а потом стыдливо и неумело
поцеловала его.
...И было им хорошо. Несмотря даже на вопиющую безграмотность одной из
сторон...
Утром Костя стал прощаться уже окончательно.
- Я не смогу куда-нибудь тебе написать?.. - зябко кутаясь в халатик,
спросила она. Костя положил в чай третью ложечку сахара и отмахнулся:
- Да нас там небось сразу куда-нибудь в такую тьмутаракань запичужат...
куда местный Макар антилоп не гонял, а вертолет в полгода раз по великому
обещанию прилетает. Пока письмо доползет, я сам быстрее приеду. Ты смотри тут,
на чужих мужиков не очень-глазей!
Кира подумала о том, что через шесть или сколько там месяцев вполне может
встретить его, что называется, в интересненьком положении. А задержится, так и с
пополнением. Мысль об этом грела сердце и вместе с тем заставляла трезво
оценивать вещи. Кира знала нескольких матерей-одиночек, чьи нехитрые истории
были трогательно похожи одна на другую. И тоже, как правило, начиналось все
весьма романтично. Кира прислушалась к себе и поняла, что ни о чем не жалеет.
Может быть, до поры. Смотреть, как ЕЕ МУЖЧИНА уписывает бутерброд с сыром,
было сущее наслаждение.
А он дожевал и сообщил ей - сурово, как о решенном:
- Вот приеду - и сразу в загс. Ясно? Кира вздрогнула, помолчала и тихо
ответила:
- Ты не зарекайся...
Костя воздел палец - сейчас что-то покажу, упадешь! - и запустил руку во
внутренний карман курточки:
- Закрой глаза...
Кира послушно закрыла. Он цепко взял ее за правую кисть, и на безымянный
палец безо всякого предупреждения скользнул прохладный металлический ободок.
Кирины ресницы взлетели сами собой: в зрачках отразилось новенькое
обручальное кольцо. Костя торжественно протягивал ей второе и подставлял палец:
- Пам, пам, па пам-пам пам пам пам, па-па-па-папам...
У нее неизвестно почему сперло дыхание и на глаза навернулись слезы, она
попыталась подхватить импровизированный марш Мендельсона, но голоса не было. Она
смогла только по вечному женскому обыкновению разреветься, уткнувшись лицом ему
в грудь. Слезы были горькими и сладкими одновременно.
- Ты мое прибереги пока, - деловито велел Костя. - Хорош я буду, если не
ровен час негры сопрут.
Кто-то из его товарищей должен был подъехать за ним на машине. Кира видела
с балкона, как он садился в серые "Жигули". Когда машина тронулась, она помахала
ему на прощание. Он уже не мог видеть ее движения, но все-таки помахал в ответ.
Кира навсегда запомнила его руку, высунутую над крышей автомобиля.
"Густав Беккер" размеренно тикал на комоде, отсчитывая мгновения вечности.
Восемь лет спустя
Была осень, двадцать седьмое октября. Кира ехала по эскалатору "Парка
Победы", поднимаясь наверх. Утро этого дня выдалось погожее и солнечное, хотя и
холодное, но часов в двенадцать повалил снег, а под вечер на улицы даже выгнали
специальную технику - разгребать метровые заносы. Кирины коллеги обсудили погоду
и сообща вспомнили, что такие снежные шквалы регулярно случались в Ленинграде
где-то под ноябрьские праздники, плюс-минус неделя, и еще около первого мая,
когда на тополях вылезают здоровенные листья и всем уже кажется, что
установилось тепло. Кира переминалась с ноги на ногу, шевеля пальцами в
промокших туфлях. Выходя из дому, она одевалась с расчетом на золотую осень, а в
результате еле допрыгала по сугробам до "Василеостровской", и было не особенно
ясно, как теперь бежать сначала к Жуковым, а после домой. При мысли о том, чтобы
выскакивать из относительно теплого метро обратно под снегопад, внутри что-то
сжималось. Ну да ничего, сказала она себе. Не в первый раз. Или, может, все-таки
завернуть сначала домой, захватить зимние сапожки для Стаськи?.. Нет, не стоит,
а то потом будет совсем уже поздно. Добежит и в суконных, в которых с утра
отправилась в школу. Всего-то три остановки. Ну там, шерстяные носочки еще одни
у Нины возьмем.

Кира посмотрела вперед, на приближавшийся верхний вестибюль станции, и
невольно улыбнулась. На кого ей действительно повезло в жизни, так это на
друзей. Вот и сегодня, выяснив, что задерживается, она позвонила Нине, и та с
готовностью отправилась забирать Стаську из школы. Наверное, первоклашка уже и
уроки все сделала, сидит мультфильм смотрит по телевизору. Или дяде Валере
помогает что-то паять...
Костя в самом деле прислал из Луанды открытку с видом гостиницы "Нгола".
Письмо, опущенное прямо в аэропорту, содержало всего несколько слов: целую,
люблю, извини за поспешность, бегу, зовут в вертолет... Больше известий от него
не было. Никаких.
Кольцо, которое он ей подарил, она надевала только дома по вечерам,
оставаясь одна. Он велел носить, но она не решалась. Неизбежные изменения в ее
фигуре сослуживцы и друзья встретили с большим пониманием - не девочка, в конце
концов, имеет право, и вообще давно бы пора. Но вот обручальное кольцо при
полном отсутствии мужа выглядело в лучшем случае глупо. Кира, никогда не
любившая программу "Время", повадилась смотреть международную хронику и особенно
все касавшееся Африки. Мало ли, вдруг покажут советских специалистов, работающих
в братской стране. Не показали. Только передали однажды, что СССР заключил
договор о дружбе и сотрудничестве еще с одним государством молодой демократии -
Республикой Серебряный Берег, избравшей социалистический путь. Показали и
чернокожего лидера освободительного движения, недавно ставшего президентом.
Доктор Йоханнес Лепето хорошо говорил о выборе своего народа, о больницах и
школах, о будущем процветании. Кира нашла Серебряный Берег на карте; в старом
атласе стояло еще колониальное название - Котдаржан.
На третий день своего декретного отпуска она разыскала в телефоннике
Институт геодезии и даже сняла было трубку, собираясь звонить, но передумала.
Почему-то она с детства не особенно доверяла телефонам предпочитая личные
встречи. Стоял март; она закуталась в старое бесформенное пальто-балахон и
отправилась на улицу Салтыкова-Щедрина. К этому району она всегда относилась с
некоторым подозрением, ибо в тех местах находилась злосчастная тети-Фирина
коммуналка, а значит, и вокруг добра ждать не следовало. Чепуха, конечно, но что
поделаешь. Она ехала и заранее накачивала себя, настраиваясь на самое скверное.
"Ну разумеется, - скажут ей там, - ангольская экспедиция давно
возвратилась. Кто, Иванов? Костя?.. Да он сразу к невесте поехал, а что? Вы,
гражданочка, вообще-то кто ему будете?" Она даже убедила себя, что воспримет эту
новость спокойно. И правда, кто она ему? Никто. И претензий никаких, Боже упаси,
предъявлять не намерена. Идти от метро оказалось неожиданно далеко, а) на самый
угол Суворовского, но Кира бодро дошагал по хорошо посыпанной улице. Она не
знала, к ком обратиться, и на всякий случай пошла в отдел кадров Сколько она
себя помнила, женщины-кадровички всегда были маленькими злющими бабами,
несгибаемыми, прокуренными и горластыми. Здешняя исключена не составила - этакая
Анка-пулеметчица, изрядно постаревшая, но по-прежнему стоившая иного десантной
взвода. Она едва повернула голову на Кирино робко" "Извините, пожалуйста, а
работает ли у вас..?", оторвав шее ее от каких-то государственных дел, но,
услышав имя и фамилию, вдруг выпорхнула из-за стола и по-матерински обняла Киру
за плечи, усаживая на стульчик, а потом заорала на юную машинистку, ведя
принести воды, и тут-то Кира заподозрила, что гипотетическая невеста была далеко
не худшим несчастьем, которое могло приключиться. "Трагический
случай...расслышала она словно сквозь вату. - Бандиты из УНИТА... ангольские
товарищи только через несколько дней... как герои... сложности с транспортом...
никого в живых не... жара... дикие звери... пришлось хоронить прямо на месте..."
Кира послушно выпила воду, плескавшуюся в беленькой чашке, и тупо спросила:
"Почему же по телевизору..?" - "А потому, девочка, что это политика, - перешла
на "ты" кадровичка. - Комсомолка, наверное, должна понимать. Ты же знаешь, какая
там обстановка?" Кира только кивнула, держа чашку обеими руками. Конечно, она
понимала насчет обстановки. И вообще, мало ли что там Костя с товарищами
наносили на свои карты. Вон в Афганистане небось тоже все детские сады строят и
лекарства местному населению раздают, а похоронки в семьи приходят. Кира
отказалась от валидола и заверила Анку-пулеметчицу, что чувствует себя хорошо.
Она в самом деле благополучно доплелась до метро, путешествуя от одной
заледенелой лавочки до другой и подолгу отдыхая на каждой. У нее стоял перед
глазами перевернутый и горящий геодезический грузовик и Костя с пистолетом,
отстреливающийся из-за колеса. Да. А потом жара и дикие звери. Еще не родившаяся
дочурка толкалась и безобразничала в животе: сказка была слишком страшной,
маленькое существо ни в какую не желало слушать подобного. Кира открыла рот и
стала глубоко дышать, сосредоточившись на сосульках, свисавших с карниза дома
напротив. Сосульки сияли и переливались на ярком мартовском солнце. "Ребенка,
если вдруг без меня, назовешь Станиславом, - велел Костя. - Во-первых, у меня
кореш был, Станислав. А во-вторых, для девчонки тоже пойдет".

В метро пожилая женщина уступила ей место и две остановки затем костерила
какого-то пэтэушника, оставшегося нахально сидеть, а тот изо всех сил не слушал
нравоучений и притворялся, что спит. Придя домой, Кира сразу вытащила
обручальные кольца и надела свое, но не на правую руку, а на левую, и сказала
себе, что больше ни за что и никогда не снимет его. Потом залегла на диван,
держа второе кольцо в кулаке, но скоро встала опять, разыскала в шкатулке мамину
золотую цепочку, продела в Кости но кольцо и застегнула на шее. Эту цепочку она
тоже никогда не станет снимать.
Вечером заглянула Нина: "Рюшка, пляши! Мой Жуков тут летние фотографии
наконец проявил, так на одной, это он в парке меня, на заднем плане угадай
кто?.. Ты! Со своим молодым человеком!!! Валерка полдня вчера впотьмах просидел,
чуть не помер от старания, зато смотри какая карточка полу... Ой, ты что вся
зеленая?!. Тебе плохо?.. Что-то случилось?.."
...Эскалатор плавно вынес Киру наверх, и она шагнула наружу - мимо
скучающего милиционера, сквозь струи горячего воздуха, превращавшие летучий снег
в пар и талую слякоть. Все-таки в воздухе необъяснимо витало нечто
рождественское, хотелось раньше времени поздравлять с Новым годом и делать
подарки. Кира подняла воротник куртки, заслонила перчаткой очки и побежала к
подземному переходу. Улица Фрунзе, где жили ее друзья, была совсем рядом. Еще
десять минут, и Нина откроет ей дверь, а из комнаты с радостным визгом выскочит
Стаська: "Мама пришла!.."
Кира отвернулась от ветра и прибавила шагу.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ПРИБЫТИЕ
Санкт-Петербург, сегодняшний день
К нам едет ревизор!..
Собственно офис - запах кофе, яркие экраны компьютеров, цветы на окошках и
мягкая обивка начальственной двери - располагался на втором этаже. Туда вела
удобная лестница, но первой ступеньки достигнуть можно было только минуя
владения группы захвата. Соответственно, всякий вошедший под вывеску "Охранное
предприятие ЭГИДА+" первым долгом видел перед собой гостеприимно распахнутые
двери спортзала. И замечательных ребят, разминавших кости на гладком деревянном
полу. Эти-то замечательные ребята первыми встречали каждого посетителя и-в
зависимости от его свойств - либо вежливо провожали наверх, либо столь же учтиво
выпроваживали наружу. А то, понимаешь, стоило гнилой и горелой двухэтажной
коробке вновь обрести черты симпатичного особнячка - и местные бормотологи тут
же вспомнили о пункте приема бутылок, имевшем здесь место лет этак двадцать
назад. Железная логика.
Сегодня посетителей не было. Не было и панических звонков от клиентов,
опекаемых фирмой. Вконец обленившаяся группа захвата слонялась по этажам,
вспоминала древние анекдоты и собиралась вывешивать при входе табличку
"Переучет". Или, еще лучше, "Ушла на базу". Это последнее, кстати, было не
лишено некоторого смысла. Эгидовский шеф, Сергей Петрович Плещеев, как уехал к
девяти утра в Большой дом, так до сих пор и не возвращался. Трагизм ситуации
состоял в том, что аккурат сегодня у Плещеева был день рождения, и в
холодильнике стремительно прокисал (так, во всяком случае, считала группа
захвата) роскошный тортище. Торт, по словам продавщицы, сочетал в себе безе с
орехами, "птичье молоко", кремовые розы и еще многое, отчего у любого
нормального человека начинают течь слюнки.
- Ну вот!.. - жаловался Семен Никифорович Фаульгабер, гораздо более
известный в народе как просто "Кефирыч". - Урки и те отгул взяли, а я... Старый,
больной, трясущийся самэц...
Мы с милихою в стогу
Залегли и-ни гу-гу...
Только клевер в такт щекочет
Ейну правую ногу...
Частушка А.А.Шевченко.
На голове у него произрастал трогательный светло-рыжий пух, плавно
переходивший в волосяной покров точно такого же цвета. Русский немец Кефирыч, по
собственному выражению, сочетал в себе лучшие черты тех и других предков: на
широкой безбровой физиономии поблескивали голубые арийские глазки, а из
закатанных рукавов камуфляжа торчали эсэсовские лапищи на зависть любому
медведю. Секретарша Алла неприязненно косилась на Фаульгабера всякий раз, когда
он возникал в пределах слышимости и видимости. Алла Черновец, девушка
интеллектуальная и утонченная, грубияна Кефирыча терпеть не могла. Взаимность,
надобно сказать, была полная и горячая.
В нагрудном кармане у Кефирыча время от времени начинало возиться и
попискивать нечто живое. Простецки улыбаясь, великанище расстегивал клапан, и из
кармана высовывалась ушастая круглоглазая мордочка. Серый с белыми лапками
подарок для шефа совершал прогулку по метровым хозяйским плечам и снова
водворялся в карман. Там, внутри, не происходило ничего интересного, зато было
тепло и необыкновенно уютно.

Младшее поколение Фаульгаберов некогда спасло бродячую киску, пойманную
другими мальчишками, и, отстояв в драке, притащило домой. Теперь Муська уже
много лет была полноправным членом семьи, но старые привычки не забывались:
четыре раза в год она неудержимо сбегала на волю, после чего радовала любимых
хозяев еще одним выводком очаровательных малышей. Топить новорожденных Кефирыч
был категорически не в состоянии, предпочитая правдами и не правдами
пристраивать всех "в хорошие руки".
Как известно, лучший способ дождаться - это перестать ждать. Проверенный
факт: запоздавшие гости звонят в двери в тот самый миг, когда хозяева,
раздраженно плюнув, усаживаются за стол. Так и тут. Стоило Кефирычу от
теоретических разговоров о самоваре перейти к делу и послать Багдадского Вора в
"Здоровье" за плюшками - и на Аллином столе пронзительно заверещал телефон.
Секунду спустя стекла содрогнулись от дружного:
- Атас!.. "Смерть Погонам" по Загородному уже... Сонное царство тотчас
превратилось в разворошенный муравейник, причем, естественно, обнаружилась
тысяча мелочей, о которых не позаботились загодя. К тому времени, когда юркая
плещеевская "девятка" затормозила на огороженной площадке у входа, с длинного
стола в кабинете спешно сдували последнюю пылинку, а посередине бормотал,
готовясь вскипеть, большой электрический самовар. Самовар никуда не спешил. Его
уговаривали, понукали, щелкали по бокам. Бездушная техника издевательски
медлила.
Плещеев, облаченный в светлый джинсовый костюм, выбрался из машины. Он был
очень похож на покойного Листьева: усы, шевелюра, очки, обаятельнейшая улыбка.
Вот это последнее нынче определенно содержало нюансы, а хорошо знавшие
Плещеева были людьми наблюдательными.
- Сережа, что..? - ненавязчиво возникнув у дверцы машины, тихо спросил Саша
Лоскутков.
- Потом, - отозвался Плещеев. - В узком кругу...
Пока Кефирыч тяжелым взглядом гипнотизировал самовар, к собравшимся вышла
накрахмаленная официантка. Первоначально на эту роль уговаривали и совсем было
уговорили длинноногую красавицу Аллу. Увы, в последний момент с ней случилась
истерика: Аллу подкосила мысль о том, чтобы предстать в подобном амплуа перед
группой захвата и особенно перед ее командиром Лоскутковым, на которого у
девушки были определенные виды. "Инициатива наказуема..." - вздохнула Марина
Пиновская по прозвищу "Пиночет" и без дальнейших комментариев удалилась
переодеваться. И вот теперь потрясенный Плещеев сподобился лицезреть свою
заместительницу в белом фартучке и с блокнотом в руках. Марине Викторовне было
сорок пять лет: модные очки, прическа, высокие каблуки и осиная талия следящей
за собой женщины. За "Пиночетом" следовал Багдадский Вор с прямым пробором,
нарисованным на выбритой голове, опять же в фартучке и с полотенцем, перекинутым
через камуфляжный рукав. Таков, по его понятиям, был имидж трактирного полового.
Кефирыч неожиданно развернулся вместе со стулом, полностью перегораживая
проход, и потянулся навстречу Пиновской, плотоядно раскрывая объятия:
- О-о, meine Hertzlein, ты сегодня свободна?.. Марина Викторовна, ненамного
превосходившая ростом сидящего "истинного арийца", поглядела на него поверх
очков и отчеканила:
- Кефира не подаем-с!
Фаульгабер, съеживаясь, совершил пируэт в обратную сторону, и Алла Черновец
запоздало пожалела о том, что не согласилась на роль, неожиданно оказавшуюся
столь выигрышной. Подумаешь, фартучек и дурацкая кружевная наколка. Если даже
старая грымза выглядела в них будте-нате, то уж она, прошлогодняя "Мисс
Московский район"... Вот и Саша Лоскутков смотрит во все глаза и смеется совсем
не обидно, просто потому, что ему, как и прочим, интересно, весело и смешно...
Пиновская же победно процокала каблучками к Плещееву и осведомилась:
- Что будем заказывать?
Она умела смотреть так, что ее собственный шеф неудержимо чувствовал себя
нашкодившим третьеклассником. Эффект возымел место и на сей раз. Сергей Петрович
робко процитировал классический фильм:
- А весь список огласить можно?.. Пиновская по-прежнему строго глянула на
него и стала читать:
- Коктейль "Вещь в себе"... коктейль "Гидролизный Джо"... "Собачья
радость"... "Скупая мужская слеза"... "Для непьющих"... коктейль "Девичьи
слезки"...
- Мне "Вещь в себе"... пожалуйста, - заискивающе попросил эгидовский шеф.
Марина Викторовна величественно кивнула Багдадскому Вору, и тот упорхнул к
сервировочному столику у окна, чтобы вернуться с... пустым фужером. Ровно одно
мгновение под хохот сотрудников Плещеев изумленно разглядывал чистенькое
вогнутое донышко, потом до него дошло. Как и Пиновская, он принадлежал к
поколению, еще зубрившему в вузах диамат и истмат. Сергей Петрович широко
ухмыльнулся, сделавшись уже точной копией Листьева, и стал ждать, какие сюрпризы
достанутся остальным.
Кефирыч, возжелавший побрататься с "Гидролизным Джо", плевался и фыркал,
вдыхая пары неразбавленного технического спирта: он не употреблял ничего крепче
лимонада. Игорь Пахомов, решивший исследовать, что же такое на самом деле
девичьи слезки, подозрительно принюхивался к дистиллированной водичке. Осаф
Александрович Дубинин сначала порывался утащить "Скупую мужскую слезу" к себе в
лабораторию, но потом решил, что в родном коллективе его все же вряд ли отравят,
и перекрестясь дегустировал... купленный в аптеке хлористый кальций.

Один Лоскутков, избравший коктейль "Для непьющих", посмеиваясь, лакомился
смесью цитрусовых ликеров. Сашина заместительница Катя Дегтярева неприметно
выскользнула за дверь, чтобы вскоре вернуться с двумя громадными служебными
псами.
- Нам "Собачью радость", - заявила она. - На троих. Псы, Филя и Степашка,
вопросительно и с предвкушением поглядывали на нее снизу вверх. По жизни они
были звери гордые и преисполненные достоинства, но, как и вся остальная группа
захвата, жуткие лакомки.
Багдадский Вор повозился у сервировочного столика, готовя и смешивая
ингредиенты, и даже, отвернувшись от любопытных глаз, немного пожужжал миксером.
После чего торжественно предъявил Кате поднос. На подносе стояли три пиалы
с чем-то белым и взбитым. В белом и взбитом торчали аккуратные кубики булки.
Филя и Степашка внимательно следили за тем, как Катя ставит угощение на пол, но
делали вид, будто происходившее их совсем не касалось. Катя села между ними,
чокнулась пиалой с одним и с другим, отведала, сказала "Будем!" и разрешила
собакам. Те одинаково облизнулись и принялись лакать заправленное яйцом молоко.
Алла Черновец с деланным безразличием смотрела на них из-за стола, ибо от
собак пахло псиной, и Алле это не нравилось. Катю она про себя глубоко
презирала, но к презрению временами примешивалась зависть. Экспериментировать с
напитками и, вполне возможно, попадать в дурацкое положение у Аллы никакого
желания не было, и по примеру Саши она заказала коктейль "Для непьющих". Быть
может, Лоскутков это оценит.
Гигантский самовар тем временем наконец закипел, и из холодильника извлекли
торт.
Совещание в узком кругу подразумевало присутствие Дубинина, Пиновской и
Лоскуткова. А также запертую дверь и включение системы, делавшей невозможным
подглядывание и подслушивание.
- К нам едет ревизор! - кладя ногу на ногу, трагически произнес Саша
ритуальную фразу. Природа явно создавала Лоскуткова по принципу "кутить так
кутить"; Плещеев помнил, как, познакомившись с ним, не мог заставить себя
поверить, будто парень с наружностью голливудского супермена чего-то стоил как
профессионал. Ничего: иллюзии и предрассудки быстренько испарились.
Пиновская, расставшаяся с фартучком и наколкой, молча поблескивала очками.
Дубинин, не любивший сладкого вкуса во рту, задумчиво жевал маринованный
огурчик. При этом он удивительно походил на неряшливого бомжа, закусывающего
нехитрую выпивку. Имя, данное ему родителями, на слух иногда принимали за
татарское и порывались писать его через "А"; на самом деле оно расшифровывалось
как "Общество содействия армии и флоту". Время, братцы, было такое. Спасибо, что
не Октябрем и не Красногвардом каким-нибудь...
Сергей Петрович выпустил на стол подаренного Кефирычем котенка:
- Могу утешить вас, дамы и господа, уже тем, что "Эгиду" пока еще не
разгоняют. Впрочем... в зависимости от исхода грядущих событий...
Пиновская вздохнула.
- Я же говорю, - пробормотал Саша. - К нам едет реви...
- Хуже, - сказал Плещеев. - Существенно хуже. Кличка "Скунс" кому-нибудь в
этом доме что-нибудь - Ого! - сказал Саша. - Да неужели сподобились?.. Плещеев
кивнул.
- К нам в Питер? - настораживаясь, уточнил Дубинин. Плещеев снова кивнул, и
Осаф Александрович задумался:
- Интересно, кого ему...
- Скоро выясним, - усмехнулся Лоскутков.
- То-то Микешко вдруг взял и в Майами намылился - пробормотала
Пиновская.Боится?
- За новым крокодилом летит, - буркнул Плещеев.
Дубинин опустил огурчик на блюдце. Можно было не сомневаться, что там он
его и позабудет.
- Или изо всех сил показывает, что не он Скунса в Питер зазвал, - сказал
Осаф Александрович. И потребовал:
- Подробности, пожалуйста!
Плещеев устало потер лоб ладонью.
- Да какие подробности. Все те же... у которых борода в Обводном канале
тонет. Наемный убийца. Кличка Скунс. Предположительно мужеска пола.
Национальности предположительно русской...
- Появился на международной арене одиннадцать лет назад... Большой
специалист по "естественным" кончинам... - мягко подхватила Пиновская. - Равно
как, впрочем, и по всяким иным...
Осаф Александрович улыбнулся грустной улыбкой философа. Если информация
источника была правдивой (а она, скорее всего, таковой и была), в скором будущем
именно ему предстояло дотошно разбираться, где вправду естественная кончина, а
где - очередное художество Скунса.
- В Ленинграде до сих пор не появлялся, - сказал наконец Дубинин. - Не
делает ошибок. Не оставляет следов...
- ПОКА не делал и не оставлял, - уточнил Плещеев. При этом он скосил глаза
на Пиновскую. Вот кому предстояло пускать в ход полную мощь логики и интуиции,
делая противника все более предсказуемым. Хотя... что касается Скунса...

- Я бы вообще не исключала возможности, что это чисто мифологический
персонаж... - сказала Марина Викторовна.
- Мифический, Мариночка, мифический, - поднял палец Дубинин. -
Мифологический - значит, имеющий отношение к науке о мифах, наш же персонаж
непосредственно...
"Пиночет" вдруг запустила руку в карман и высыпала прямо на стол горстку
подсолнушков. Эту привычку она приобрела много лет назад, когда бросала курить.
- Хотя бы в порядке бреда, - проговорила она. - Нет, правда, ребята, вполне
жизнеспособная гипотеза! Хоть то же "Ливерпульское трио". Люди-то все какие, а?
Там и лазили чуть не с микроскопом, и ничегошеньки. Только шепоток по
закоулочкам: "Скунс..."
- Другие киллеры как киллеры, - сказал Плещеев. - Ни тебе каких кличек, все
анонимно, зато хоть что-нибудь нам да оставят на память, хоть винтовочку какуюнибудь
занюханную. С разбитым прикладом... А этот? Сплошное безобразие.
Кличка есть, а человека нету. Может, правда пугало придумали друг друга и
бизнесменов стращать?..
- И те мрут, бедные, прямо со страха, - фыркнул Дубинин.
- Как О'Тул в Лиможе, - противореча собственной гипотезе, подсказала
Пиновская. - Или наш Ваня-Борода в Вашингтоне.
- Ага, - кивнул Осаф Александрович. - Вешаются у себя в офисах, залепив
жвачкой скрытую камеру...
"Пиночет" погладила котенка, скользившего по гладкой столешнице, и
назидательно сообщила ему:
- Вот так, дружочек, обретают плоть древние мифы...
- Не очень ясно как, зато почти всегда ясно почему, - вставил Саша. Он
балансировал, поставив свой стул на две задние ножки, и глядел в потолок
сводящими с ума сапфировыми глазами. - У тех ливерпульских, сколько я помню, у
каждого во рту было по баночке. С тем самым детским слабительным...
- А кнопку вызова охраны не нажал ни один, - сказал Дубинин. - Хотя у
каждого была под рукой. Плещеев хмуро предположил:
- Может, совесть загрызла?
Пиновская, не желая портить передние зубы, шелушила семечки пальцами.
- Кстати! - сказала она и пристально посмотрела на Дубинина. Тот встретил
ее взгляд, мгновение подумал и кивнул головой в растрепанных остатках волос:
- Вот именно.
- А для простых смертных? - мрачно спросил Плещеев. Воспринимать обмен
мнениями Дубинина и Пиновской было подчас не легче, чем следить за беседой
размахивающих руками глухонемых.
Осаф Александрович потянулся к подсолнушкам:
- Вы, Сереженька, подали идею, которую Марина Викторовна сейчас же приняла
к рассмотрению.
- И сделала вывод, - подхватила Пиновская, - что "клиенты" нашего общего
друга, вы уж простите меня за цинизм, наш с вами послужной список тоже украсили
бы...
Плещеев пожал плечами:
- Значит, такие заказы поступали...
- Или мы не все знаем, - уточнил Дубинин.
- Или это вообще коллективный псевдоним, - продолжая рассматривать потолок,
сказал Лоскутков. - Киллеры перешли на бригадный подряд. Кооператив чистильщиков
основали. В моде, говорят, нынче такие идеи...
Котенок подобрался к подсолнушкам и стал их заинтересованно нюхать. Марина
Викторовна развернула любопытную мордочку в сторону блюдца, где подсыхал забытый
огурчик:
- Имеет репутацию экстрасенса... Любое внимание к своей персоне якобы
регистрирует мгновенно и без промедления удаляется... либо принимает ответные
меры... Сан-Фелипе, Анкоридж... Причем не упускает случая поиздеваться над
слежкой... Нет, ребята, мне этот человек положительно нравится...
- Кстати о птичках!.. - вполглаза поглядывая на котенка, вспомнил
эгидовский шеф. - Последнюю бачку чуть не забыл рассказать. Две недели назад
наши коллеги из Нового Орлеана получили наводку, что, мол, такой-то, по
некоторым непроверенным данным, имеет выход на Скунса. Стали они его осторожно
окучивать...
- Доверенное Лицо? - с надеждой спросила Пиновская.
- А кто его теперь знает... Так вот, в день "Д" засело это Лицо или там не
Лицо в уличном кафе, стало кушать салат из авокадо с креветками и кого-то между
делом поджидать. Двое коллег наших, ясное дело, тише воды, ниже травы давятся
кока-колой, боятся спугнуть...
- А пальмы на ветру ш-шух... ш-шух... - мечтательно прошептал Саша.
- Тут появляется неустановленный тип невнятной наружности, - продолжал
Сергей Петрович. - Сейчас же каким-то образом определяет, что злополучное Лицо
имеет компанию, и этак, знаете, демонстративно пугается, а потом с большим
тарарамом дает от сыщиков деру. Те за ним... Красиво, говорят, удирал, даже не
без некоторой элегантности... Заулками, переулками, через всякие там дворики,
сметая белье... и шасть прямиком в одно веселое заведение. И тотчас, как по
команде, вылетают оттуда штук десять стахановок любви и с визгом облепляют
несчастных детективов с головы до пят. Пока те, чертыхаясь, из них выпутываются,
преследуемого, понятно, уже ни слуху ни духу. Лица, естественно, тоже...

- Увел, - констатировала Пиновская. Плещеев кивнул.
- Наводчика двумя днями позже нашли в мусорном ящике. Весьма, я бы сказал,
мертвого. Лицо бросило все дела и растворилось бесследно, а еще через день прямо
в пентхаузе грохнули Джулиуса Грегори. Причем, судя по вызывающей наглости
исполнения...
- Там тоже отметился наш общий друг, - довершил Саша.
- Я только не совсем понял, - сказал Дубинин-какая корысть была девушкам...
- А очень даже прямая! - Сергей Петрович снял очки и, подышав, принялся
протирать линзы платочком. - Самая бойкая мадемуазель, французская креолка, в
участке охотно поведала, как однажды приехала по вызову и нарвалась на садиста.
Даже рубчики от хлыста показала... Так вот, еле-еле вырвалась и в чем мама
родила сиганула в окошко. Второй этаж, вывихнула ножку, ползет, плачет и ждет,
естественно, что клиент ее сейчас за прическу обратно поволокет. Тут подкатывает
"Харлеище" поперек себя толще, а на нем ну о-очень симпатичный, знаете ли,
месье. И весьма учтиво так спрашивает, что же это, мол, за беда приключилось с
мадемуазель и не может ли он быть ей чем-то полезен. Заметьте, на безупречном
французском. Все это посреди довольно глухой улицы в половине пятого ночи...
- Жельтмен, - вздохнула Пиновская. - О Господи!..
- Девка сквозь слезы и кровавые сопли что-то лепечет, тычет пальчиком в
сторону дома, - продолжал рассказывать Плещеев. - Месье выслушивает, после чего
снимает кожаную куртку и дает ей прикрыть срамоту а сам не спеша поднимается по
лестнице. Что там происходит, мадемуазель, конечно, не видит, но вскоре клиент
весом сто тридцать два кило без порток вылетает в то же окошко и втыкается
башкой в газон, а месье этак хладнокровно выносит девушке ее джинсики,
доставляет бедняжку в ближайшую больницу и делает ручкой...
- Знай наших, российских, - проворчал Саша.
- Ну и после этого как же было не помочь такому замечательному месье, когда
он сам угодил в стесненные обстоятельства, - кивнула Пиновская. - Описания
внешности от нее, естественно, не добились?
Сергей Петрович развел руками:
- Естественно. Шлем был зеркальный, а мотоцикл ей и в голову не пришло
запоминать... И вообще было темно, больно и страшно...
- И как только узнала месье, когда он от сыщиков удирал, - фыркнула
"Пиночет".
- Охранная грамота... - вздохнул Дубинин. Отогнав котенка от блюдца с
огурчиком, он подозрительно оглядел "закусь", не нашел ничего предосудительного
и отправил огурчик в рот.
- Между тем сотрудничество с полицией... - продолжила Пиновская мысль
коллеги.
- Как у певцов Тарантино, - снова подал голос Саша Лоскутков. - Помните?
Тоже ни гу-гу. Дочка и та...
- Да помним, помним, - отмахнулся Плещеев. Ему не нравилось, какой оборот
принимал разговор, но сердиться было не на кого: сам задал тон, рассказав
дурацкую байку. - Если ты думаешь, что мне начальство велело при случае медаль
ему от имени Итальянской республики передать, так ты ошибаешься!
- О Господи, - снова вздохнула Марина Викторовна, и Плещеев не мог
определить, насколько притворным был ее вздох. - Лишать преступный мир такого
бриллианта, это, дорогие мои, кощунство. В скольких странах этого Скунса заочно
к смертной казни приговорили? В шести, по-моему?..
- В семи, - мрачно сказал Сергей Петрович. - Теперь и у нас.
- А у нас-то за что? - спросил Лоскутков. - Неужели за Фикуса? - И
усмехнулся:
- Обиделись, дорожку перебежал?..
- Ему еще Четвергова приписывают, - ответил Плещеев. - Начальника твоего
бывшего. Саша пожал плечами и промолчал.
- "Приписывают"... - скривилась Пиновская.
- Физическое уничтожение при первой возможности, - поставил точку Плещеев.
"Эгида-плюс" была создана чуть больше года назад по инициативе энергичного
молодого секретаря российского Совета Безопасности. Замаскированная под
непритязательное охранное предприятие, она была питерской сестрой некоторых
московских служб по неконституционному искоренению особо одиозных личностей в
преступном и деловом мире. Костяк "Эгиды" составили люди, в разное время
изгнанные со своих прежних постов кто за правдоискательство, кто за любовь к
науке и новым методикам, мешавшую кому-то спокойно пить кофе. Теперь, собравшись
в "Эгиде", они, как язвительно отмечала Пиновская, периодически напарывались на
то, за что боролись всю жизнь...
Оставшись один, Плещеев взял на руки котенка (Кефирыч клялся, что котик, но
Сергей Петрович где-то слышал краем уха, будто такие симпатичные рожицы бывают
исключительно у кошечек), подошел с ним к окну и стал смотреть через скверик на
Московский проспект. Ему не хотелось думать про Скунса, который и так уже
испакостил день его рождения и обещал попортить немало крови в дальнейшем.
Это было неизбежно, и скоро Плещеев - не в первый раз! - с головой уйдет в
хитроумные выкладки... но почему бы не дать себе минутную передышку, пока она
еще возможна?.. Не предаться простым человеческим размышлениям, как вон те люди,
снующие взад-вперед по проспекту? Нормальные люди, не озабоченные отловом и
отстрелом выродка, взявшего кличку у омерзительно пахнущего зверька...

Когда-то давно, в детстве, Сереже Плещееву все время хотелось изобрести
машинку для подслушивания чужих мыслей. Жизнь так сложилась, что детскую свою
мечту он вспоминал чем дальше, тем чаще. То во имя профессии, то, как теперь,
чтобы хоть на время от нее отрешиться.
Не думать о белом медведе оказалось, как всегда, тяжело. Он попробовал
переключиться на приятное: на новую резину для автомобиля, уже облюбованную в
фирменном магазине, на праздничные деликатесы, которые ему ведено было купить по
дороге домой. На то, каким букетом умаслить любимую жену Люду, в отношениях с
которой только-только наметилось хрупкое затишье после очередного шторма с
дождем... А то как бы не отреагировала слишком бурно на дареную киску...
Мысль о кисках была определенно лишней. Охота за наемным убийцей обещала
стать похожей на ловлю черной кошки в темной комнате, причем когда ее там нет.
Вся наличная информация о Скунсе носила характер столь же легендарный, как
и история с нью-орлеанскими шлюхами. Либо происходила от лиц, заинтересованных
скорее в ее преднамеренном искажении...
Плещеев снова снял очки, лишая заоконную жизнь мелких подробностей. Котенок
царапал коготками его голубую рубашку, целеустремленно лез на плечо. Вот так оно
все и бывает в простой, ничем не приукрашенной жизни. Уж сколько ни петлял по
белу свету предположительно русский Скунс, сколько ни водил за нос ФБР, Интерпол
и прочие удивительно тупоголовые организации, а только приехал на историческую
родину, как его чуть не у самолетного трапа цап-царап неприметная российская
"Эгида" во главе с ее скромным, но гениальным начальником...
Между прочим, до сего дня "Эгида" и он, Плещеев, действительно промахов не
допускали. До сего дня. Как и Скунс...
Сергей Петрович отодрал от воротника вцепившегося котенка, посмотрел в
пыльные небеса за Московским проспектом и сказал вслух:
- К нам едет ревизор...
Мастер
Он ехал на электричке из Пушкина, равнодушно поглядывая в окно на майскую
зелень. У него была ничем не примечательная наружность тридцатилетнего клерка,
когда-то подававшего неплохие спортивные надежды, но от сидячей работы уже
начавшего обрастать нежным жирком. На коленях покоился деловой кейс, а сверху -
заложенный пальцем журнал "Медведь" с суровым богатырем на обложке. Такие
журналы "для крутых" любят читать тонкокостные молодые мужчины, комплексующие по
поводу своей сугубой "одомашненности", но к реальной романтике отнюдь не
стремящиеся. На Западе они покупают туалетную воду с запахом сидений престижного
"роллс-ройса", в России - обходятся средствами подешевле. У него были яркие
табачного цвета глаза и каштановые волосы, стриженные под канадскую польку. Лет
через двадцать он обретет имидж классического начальника: волосы поредеют, а
легкий жирок оформится в солидную крепкую полноту. Его звали Валентин Кочетов,
по отчеству Михайлович, и во внутреннем кармане его дорогой кожаной куртки лежал
небольшой плотный конверт.
В городе Пушкине, на улице Ленинградской, жила одинокая пенсионерка,
получавшая определенную ежемесячную мзду за то, что держала на почте абонентский
ящик и никогда в него не заглядывала. Ей объяснили, что так требовалось для нужд
какого-то акционерного общества. Бабушка в любом случае никакой ответственности
не несла, а приварок к пенсии был по нынешним временам очень даже нелишним. Ключ
от этого абонентского ящика Валентину передали возле книжного лотка на Невском
проспекте. Он часто посещал теперь этот лоток. Когда продавщица первая
здоровалась с ним и начинала усиленно сватать какие-нибудь книжки, это значило,
что ящику пора нанести визит.
Внешность Кочетова, как уже говорилось, предполагала устойчивый семейный
уют. Такие живут с родителями, не спеша менять мамину заботу на мели и подводные
камни женитьбы. Вот тут начинались несоответствия: жил он в своей квартире один.
Да и квартира, только что купленная, еще не выглядела жильем. Просто
помещение с начатками мебели, очень мало говорящее о своем обитателе...
Закрыв дверь, Валентин вытащил и распечатал конверт. С фотографии смотрело
энергичное лицо немолодой женщины. Кочетову оно показалось знакомым. Валентин
увидел фамилию - Вишнякова - и узнал женщину окончательно, даже вспомнил ее
последнее и довольно скандальное интервью, недавно показанное по ящику. Он
пробежал глазами короткую сопроводительную записку, отпечатанную на принтере.
Вот, значит, как... На словах, стало быть, с нас хоть икону пиши, а на деле -
мухлюем с квартирами? Сносим ветхий гараж старика-инвалида, чтобы новый русский
мог на этом месте отгрохать каменный дворец для своего "Мерседеса"?..
Валентин улыбнулся. Улыбка была добрая и располагающая.
Через неделю, когда в газетах и по телевидению уже прошли некрологи
("Скоропостижно скончалась..." - и чуть не та же действительно классная
фотография), разбитная лоточница почти уговорила его купить кулинарную
энциклопедию.

- Специально для холостяков, - кокетничала милая барышня.
В тот же день он поехал в Пушкин опять. На сей раз конверт отличала
приятная толщина: внутри лежал гонорар. Люди, снабжавшие Валентина работой,
знали ему цену и всегда платили сполна. Он был мастером.
Родственники
По ступенькам главного подъезда Смольного неуверенно поднимался парнишка
чуть старше двадцати. Он едва не споткнулся во вращающихся высоких дверях, а
попав внутрь - довольно долго оглядывался, пока наконец не заметил слева на
добротной двери табличку с надписью "гардероб". Там он вручил вежливой пожилой
гардеробщице линялую камуфляжную куртку и подошел к постовому. Постовой
неодобрительно взглянул на его шевелюру, очень не по-военному стянутую черной
резинкой в длинный хвост на затылке. Взял паспорт... и неожиданно скомандовал:
- Распустите волосы!
- Да? - смутился парнишка. - А... а что?..
Постовой сделал непроницаемое лицо. "Белые" люди спешили мимо, показывая
постоянные пропуска. Парень понял, что вразумительного ответа не дождется, и
подчинился. Вздохнул, стащил резинку... волосы легли ему на плечи шикарной
волной, густой и блестящей безо всякого "Пантина-прови".
Постовой еще раз сопоставил физиономию посетителя с фотографией в паспорте,
нашел его фамилию в одном из списков, жестом показал, что нужно пройти через
воротца с датчиками на металл, какие стоят в аэропортах (и с некоторого времени
- в Эрмитаже), и, уже отпуская, сурово, недоброжелательно посоветовал:
- Чтобы не было проблем - постригитесь или фотографию замените!
Молодой человек поднимался по главной лестнице так же неуверенно, как и
входил, и эта медлительность (плюс несерьезная косица, вновь убранная под
резинку) заметно выделяла его среди постоянной смольнинской публики, привыкшей
сновать по этажам и коридорам четко, быстро, по-деловому. В руке парень держал
мятый листок с номером кабинета. По обе стороны от лестницы расходились длинные,
кажущиеся бесконечными коридоры с огромным количеством дверей. Посетителей и
сотрудников различных комитетов было не то чтобы ужасающе много, но жизнь кипела
вовсю: парня без конца обгоняли или проходили навстречу. То из одной, то из
другой двери все время появлялись люди - в одиночку и небольшими группами, когда
пересмеиваясь, а когда со строгими важными лицами. Все это смущало и путало
парня, но наконец ему помогли найти нужную комнату. "Гнедин Владимир Игнатьевич,
- гласила табличка. - Заместитель начальника юридического управления".
Парень помедлил, потом постучался и робко вошел.
Секретарша, сидевшая у столика с телефонами, указала ему на стул и доложила
по громкой связи куда-то на ту сторону массивной двери:
- Владимир Игнатьевич, тут к вам Евгений Крылов, вы предупреждали... - Шеф
в ответ то ли кашлянул, то ли буркнул что-то, и секретарша кивнула:
- Проходите.
Паренек приходился Гнедину (согласно формулировке, данной лично Владимиром
Игнатьевичем) примерно таким "родственником", какими считают друг друга
владельцы щенков из одного помета. Он был седьмой водой на киселе какому-то
односельчанину его покойного папеньки. Гнедин о нем ни разу и не слышал вплоть
до вчерашнего дня. Накануне по телефону "родственничек" назвал несколько
двоюродных теть и дядьев, которых Гнедину хотя тоже не случилось когда-либо
видеть живьем но по крайней мере их существование сомнению не подлежало. В том
же вечернем звонке паренек сообщил, что служил в Чечне, после ранения долго
валялся по госпиталям, теперь его комиссовали вчистую и выдали за увечье богатую
компенсацию: аж двести тысяч рублей. Доктора же прописали лекарства, которые в
Питере вроде еще есть, а у них в райцентре... Гнедин, слушая "родственничка",
начал уже закипать, предчувствуя просьбу вполне определенного свойства. Однако
ошибся. "Работать-то мне можно, дядя Володя, - сказал Женя Крылов, - Если,
например, шоферить... Может, посоветуете... какую-нибудь приличную фирму, где с
жильем могут помочь?.."
Гнедину, едва разменявшему двадцать пять лет, неожиданно стало даже смешно.
Ишь ведь - в Чечне воевал, кое-что видел небось, даже пулю поймал... а его
- уважительно "дядей". Дяревня, блин... И ведь никуда не денешься - лестно.
Папашка, сходя в гроб, напряг-таки свои связи и умудрился забросить сыночка
в святая святых города, на непыльную и вполне перспективную должность. Только
вот чувствовал себя здесь Гнедин-младший до сих пор неуютно, и все из-за
возраста. А потому тогда еще, в первые месяцы, даже бороду для солидности
пробовал отрастить. И мучился дурью, пока его не встретил в нижней столовой
первый помощник "Самого" и не приказал: "Бороду сбрить, усы можете оставить".
Теперь-то и он пообтерся в смольнинских кабинетах, и молодого народу здесь стало
гораздо больше... но все же, назначая встречу "племянничку", Владимир ощущал
мальчишеское ликование. Пусть, пусть посмотрит. Будет что потом рассказать
дядьям и теткам, которые в Питере реже бывают, чем он, Гнедин, - в Нью-Йорке.

Прежде сельская родня на папашку готова была Богу молиться, а он,
спрашивается, чем хуже?..
- Ну и как, весь долг родине отдал? Сполна рассчитался? - спросил он слегка
ироничным, но в то же время начальственным голосом, каким давно уже привык
разговаривать с многочисленными просителями. Молодые чеченские ветераны, как
прежде "афганцы", бывали ершистыми и на подобный вопрос зачастую отвечали
пятиэтажными матюгами, после чего обещали вытрясти душу и с артиллерийским
грохотом хлопали дверью. Женя Крылов оказался не из воинственного десятка.
- Мне бы на работу устроиться, дядя Володя... мне шоферить
разрешено...безропотно повторил он свою, вчерашнюю просьбу и стал суетливо
доставать из карманов затрепанные бумажки с печатями и штампами - не иначе как
врачебные справки.
- Да убери ты свои филькины грамоты... - отмахнулся Владимир. - Сказал,
помогу... Есть одна фирма на горизонте, но ты, парень, учти - работа серьезная.
Это тебе не дрова возить с лесопункта в райцентр...
- Я справлюсь, дядя Володя...
- Ишь, смелый какой... Аника-воин... Ну добро, попробую тебя
порекомендовать, может, что и обрыбится. Хотя у нас, сам знаешь, в городе своих
безработных до хреновой матери, а у тебя, гастарбайтера несчастного, даже
прописки...
- Так я льготник, дядя Володя... Могу в любом пункте России, по указу
Президента...
- Льготник? - искренне развеселился Гнедин. - Льгота у тебя одна, как у
коммуниста в войну - без очереди под пули ложиться. Что в таких случаях в наших
кабинетах говорят, знаешь? Кто указ подписывал, тот пусть и обеспечивает, а мы
тебя туда не посылали. Ну да ладно, что с тобой делать...
В кабинет без стука вошла секретарша с папкой бумаг. Гнедин, не читая, стал
их подписывать, но одну отложил, сказав девушке:
- С этой спешить не будем, пусть отлежится. С другими комитетами
согласуем...
Секретарша уже собралась уходить, но приостановилась:
- А еще, Владимир Игнатьевич, через каждую минуту звонят, спрашивают, во
сколько панихида?
- А я почем знаю? - удивился Гнедин. - Это как ее родня скажет... Звонила
ты им? Позвони прямо сейчас, во сколько назначат, во столько и сделаем... Вот
так, племянник, у нас тут хоть и не Чечня... - сказал он, когда секретарша
вышла, - Шефиню мою хороним. Вишнякову Полину Геннадиевну...
- А что с ней такое, дядя Володя? - осторожно спросил Женя, - Неужели и тут
тоже... убивают?
- Скажешь тоже... убивают... - раздраженно поморщившись, отмахнулся Гнедин.
- Приехал, понимаешь, все тебе убийцы мерещатся... Сердце, врач говорит.
Тетка-то немолодая уже была. Чего доброго, скоро в ее кабинет перееду,
тогда уже совсем небось от родственников отбоя не станет...
Секретарша едва успела закрыть за собой дверь, и тут же ее голос раздался
снова - по громкой связи:
- Владимир Игнатьевич, вы просили со Шлыгиным связаться. Я вас соединю?
- Ага! Он-то мне и нужен! - обрадовался Гнедин и многозначительно зыркнул
на Женю:
- Сейчас, племянничек, не отходя от кассы и утрясем твой вопрос.
Разговор длился минуты полторы.
- Все понял? - спросил Гнедин сельского родственника, положив трубку. - Да
погоди кивать, ничего ты не понял. Я тебя, лопуха, в такую фирму устроил - это
тебе не в американской лотерее гринкарту выигрывать!.. Люди тебе прямо сразу
комнату покупают! Сколько стоит комната в Санкт-Петербурге, ты хоть знаешь? Я
год работай, и то не хватит, а тебе за красивые глаза... Дошло наконец, лопата,
куда дядя Володя тебя забабахал? Но учти, чтобы мне никаких рекламаций. А то породственному-то
портки спущу да ремнем...
Он оторвал крошечный лоскуточек бумаги и написал на нем всего одну фразу:
"М. Ш.! Это Женька Крылов, от меня. В. Г."
- Не потеряй смотри, эта бумажка тебе не президентский указ... А будешь
писать письмо, передавай привет всем родным.
Вниз Женя Крылов спускался куда уверенней, чем поднимался полчаса назад.
Человек трудной судьбы
Уже надев куртку и взявшись за ручку двери, Борис Благой услыхал настырный
телефонный звонок.
- Нет в жизни счастья!.. - простонал он и схватил трубку. - Благой!..
Одно добро - второй аппарат он давно уже поставив в прихожей. Поскольку
звонки вроде нынешнего - в самый момент выхода из дома, причем когда надо уже не
то что идти, а натурально бежать, - заставали его далеко не впервые, и мчаться в
уличной обуви назад в комнату...
Голос был женский, вроде бы незнакомый. Но нет бы ошибиться номером - все
по тому же закону стервозности спрашивали Бориса Дмитриевича.
- Я - Борис Дмитриевич, - отозвался Благой не очень дружелюбно. И через
мгновение понял, что зря.

Звонила учительница сына, причем, видимо, непосредственно из учительской -
Благой отчетливо слышал и другие громкие голоса.
- Да-да, очень приятно... - пробормотал он, с омерзением чувствуя, как
превращается из известного на весь город журналиста-разоблачителя в самого
заурядного обывателишку. Того самого, который "без бумажки ты какашка". Родителя
непутевого сына. Которому полагалось беседовать со школой не просто дружелюбно,
а всячески подчеркивая рабскую от нее зависимость...
- С мамой я уже разговаривала, а теперь и с папой поговорю... - Благой
неслышно вздохнул. Начало ничего хорошего не предвещало. "Скажи, скажи ему все,
что думаешь!" - услышал он другой голос в трубке. - Извините, у нас тут шумно...
- вновь заговорила первая учительница. - Я бы не стала звонить, но мы
сейчас Диму видим в окно. В классе его опять нет, а около школы - вот, прямо
сейчас видим, пожалуйста, слоняется. Что будем делать, дорогой папаша?
Так хотелось послать их всех подальше, а вместе с ними и собственного сына,
который накануне весь вечер вроде бы сидел при включенной настольной лампе и
делал уроки. А может, только вид делал, а не уроки...
- Да? - все-таки удивился Благой. И решил не выдавать своих сомнений
врагам:
- Он вчера готовил уроки, я сам проверял...
Ему хотелось крикнуть: "Все! Ни минуты больше нет, и так уже опоздал,
важная деловая встреча!" Ну действительно, тоже называется, педагоги. Чем
любоваться на сына в окно и кляузничать домой, открыли бы форточку и рявкнули на
троечника как следует... А вот ничего не поделаешь - приходилось тянуть дурацкий
разговор, с тоской думая о потерянных минутах.
- Я знаю, вы человек очень занятой, мы ваши статьи даже в учительской
обсуждаем, и я так надеялась, что ваш сын тоже... но вот и другие учителя
говорят: с плохой компанией ходит... Знаете, они там все чего-нибудь курят...
Просто чтобы вы понимали.
Благой наконец увидел шанс закруглить разговор и воспользовался им,
постаравшись соединить в голосе отцовскую решимость и родительское заискивание
перед школой:
- Очень хорошо, что вы позвонили, спасибо большое. Я разберусь, я
обязательно с ним разберусь. Больше прогуливать Дима не будет, я вам обещаю.
Трубка водворилась на место. Борис Дмитриевич поспешно захлопнул за собой
дверь (пока, тьфу-тьфу-тьфу, еще кто-нибудь не позвонил...) и торопливо нажал
кнопку вызова лифта. Время было уже, так сказать, в минусе...
Фирма, куда он спешил, называлась женским именем - "Инесса". Находилась она
в конце Московского, где-то между самим проспектом и Варшавской улицей. Через
весь город тащиться. Точнее, под городом, в метро, потому что у редакционной
машины аккурат нынче утром полетел диск сцепления, а собственные "Жигули"
Благого, облезлые от жизни на улице, не прошли техосмотр, и он боялся
гаишников.
И вообще, думать надо было, прежде чем высмеивать их на весь Питер в той
передаче, так ведь если бы знать, где соломку стелить... Ставший привычным путь
от дома до метро, полтора квартала, он почти пробежал, и при этом не переставая
думал о школе, о сыне и о том, как нескладно последнее время все происходит.
Пороть - поздно, а разговоры не помогают... Благой даже пробовал
советоваться со знакомым детским психологом. Тот углубился во фрейдистские
дебри, но никаких конкретных советов не дал. Хотя Благой и сам понимал, что
полезного совета, пожалуй, не дали бы ни Фрейд, ни Фромм, ни Песталлоцци. "Это
наш самый смелый теоретик", - сказал ученый корреспонденту, показывая коллегу,
увлеченно рубящего под собой сук. Ничего не поделаешь, нужно выкручиваться
самому...
Уже несколько лет в транспорте его узнавали. С тех пор, как после серии
громоподобных статей в "Петербургских ведомостях" его позвали в постоянные
ведущие воскресной телевизионной передачи "Прошу к барьеру". Стоило ему войти в
вагон метро, в трамвай, троллейбус, как он ощущал на себе чей-нибудь любопытный
взгляд. Особенно если пассажиров было не слишком много. Иногда с ним даже
здоровались, не скрывая улыбку - полузастенчивую, полусчастливую. И Благой
представлял, как вечером эти люди воодушевленно рассказывали домашним: "Сегодня
еду в метро, а рядом - сам Борис Благой стоит". САМ...
В этот неудачливый день случившееся узнавание прошло по худшему варианту.
Еще на эскалаторе к нему повернулся человек с узким, удивительно скучным
лицом, типичный зануда.
- А ты, извиняюсь, Борис Благой, точно ведь? - осведомился зануда.
И хотя Благой постоянно твердил себе, что в таких случаях нельзя
признаваться, а надо вежливо и настойчиво твердить что-нибудь типа: "Вы
ошиблись, а кто это вообще такой?", в этот раз, занятый своими мыслями, он
согласно кивнул. Зануда тут же к нему прилип, точно банный лист к заднице. Вошел
следом в вагон, встал у дверей и принялся, стараясь перекричать шум движения,
рассказывать бесконечную, как зубная боль, историю про то, как его "кинул"
собственный брат.

Благой старался не вслушиваться. Но Зануда постоянно спрашивал: "Ведь
точно?", и приходилось, изображая профессиональное внимание, поддакивать, с
тоской мечтая о пересадке.
- Так ты все скажешь там, по телевизору? - не отставал Зануда, когда Благой
двинулся к двери. - Ведь точно?
- Скажу, скажу, - и Благой выскочил на платформу. Нет, все-таки об
энергетических вампирах пишут не только сплошной бред...
Его ждали. Молодой охранник в камуфляже дисциплинированно вскочил со стула,
запихнул журнальчик с яркими обнаженными дивами под газеты, лежавшие на
подоконнике, и принялся внимательно вглядываться в журналистское удостоверение.
У него самого на груди висел "бэдж", гласивший: ВЯЧЕСЛАВ... Разобрать
фамилию Благой не успел. Вячеслав нажал на кнопку, и из соседних дверей появился
охранник постарше, этакий шкаф, но зато в цивильном. Имидж несколько портила
только застрявшая в зубах "беломорина".
- К шефу? - спросил он и тоже вежливо улыбнулся а потом повел Бориса
Благого на другой этаж. Здание было отделано по евростандарту: ровные белые
стены, нарядные двери из алюминия и тонированного стекла, на полу - светлоголубые
ковровые дорожки. И, естественно, всюду чистота, блеск и добротность.
Благому случалось здесь бывать еще во времена, когда эти помещения занимала
администрация Авторемонтного завода, и цепкий глаз журналиста отметил контраст
между днем минувшим и нынешним. Денег на ремонт "Инесса" явно не пожалела.
Благой вспомнил многочисленные подобные заведения тоже начинавшие очень
резво - и тоже, что характерно, с дорогостоящего ремонта. Кончалось все пшиком.
Посмотрим, как будет здесь...
В принципе, интервью было самым обыкновенным, каких Борис Благой за свою
журналистскую жизнь сделал сотни. Хотя имелся один небольшой пунктик. Фирма,
насколько ему было известно, делала определенный упор на благотворительность;
Благой надеялся, что сумеет ненавязчиво вытрясти из Шлыгина кое-какие
деньги в виде спонсорской помощи на свою воскресную передачу. Телевидение
беднело, денег не хватало постоянно, особенно на новую технику. И как раз на
днях главный режиссер умолял всех авторов и ведущих подсуетиться в смысле
поисков спонсоров.
Вот тут и появилась у Благого светлая мысль об "Инессе", о которой он
услыхал, что интересно, в Смольном. А как лучше всего подвести мосты к
бизнесмену? Взять интервью и дать доброжелательную публикацию...
Мелких и крупных начальников, которые в последние годы все сплошь стали
зваться генеральными директорами и президентами. Благой повидал немало. Чего уж
там! Борис Дмитриевич и сам когда-то побывал в начальниках, а точнее, в
инструкторах райкома комсомола. Так сказать, постоял одной ногой на первой
ступеньке советской номенклатурной лестницы. Одно время он об этом старался не
вспоминать, а теперь, наоборот, вспоминал все чаще со странной смесью иронии и
удовольствия. Во всем есть плюсы - Благой неплохо знал и старорежимных тертых
хозяйственников, и бизнесменов новой волны. Среди них мог безошибочно отличить
тех, кто прошел добротную выучку и заработал свой капитал, так сказать,
заслуженно, а кто попросту пересел из бандитского джипа в импозантный кабинет,
но вести себя среди шикарной обстановки так и не научился....
Шеф "Инессы" Михаил Шлыгин Благому понравился. Помимо прочего, он был
потрясающе молод: Борис Дмитриевич сразу подумал, что в застойную эпоху его
собеседнику едва ли довелось бы руководить даже захудалым участком на
производстве, не говоря уж о фирме с многомиллионными капиталами. А в очереди
обратились бы даже не "мужчина", а "парень". Как, однако, меняются времена!..
Шлыгин вышел навстречу гостю из-за стола, широко улыбаясь, в элегантном
костюме от хорошего портного, который он к тому же весьма умело носил. От
молодого бизнесмена так и веяло доброжелательностью, доброй энергией и
деловитостью - но не нахрапистой и жлобоватой, как часто бывает, а какой-то
интеллигентной. Не иначе, с отличием закончил престижный экономический вуз, а то
и западные курсы менеджмента...
Они сели за небольшой столик, и тут же зазвонил телефон. Благой внутренне
помрачнел, вспомнив, как его самого "прихватили" в самый ненужный момент, и
приготовился к бесконечным помехам в разговоре - "Так на чем мы остановились,
напомните?.. Ах да..." Шлыгин, извинившись, действительно взял трубку, но вместо
того, чтобы углубиться в деловые проблемы, коротко сказал кому-то:
- Прости, милый, у меня журналист. - Потом нажал кнопочку и попросил
секретаршу:
- Я занят... да, чтобы не беспокоили.
Открылась боковая дверь, и на ворсистый палас неслышно ступила ухоженная
молодая красавица с подносом в руках: кофе, печенье, конфеты, коньячные рюмочки.
Она гостеприимно улыбнулась Благому, а Шлыгину - так, как улыбаются только
очень близкому человеку.
- Моя супруга, - представил ее Шлыгин. - Инесса Ильинична. Жена, друг и
первый советник... Вам коньяк или водку? - спросил Шлыгин.

- С утра только кофе, - ответил Благой.
Инесса одарила его еще одной тысячедолларовой (без преувеличения) улыбкой и
удалилась. Она была действительно очень хороша. А на шлыгинском столе стояла в
рамочке фотография очаровательного бутуза.
- Вы очень похожи на себя на экране, - проговорил Михаил Иванович, подвигая
Благому печенье. - Слежу за вашей передачей, и статьи тоже читал... если я
правильно понял по телефону, вы собираетесь сделать о нас именно статью, а не
передачу?
- Интервью или очерк, как получится. - Благой уже выставил свой маленький
японский диктофон. - Не смущает? - спросил он как бы слегка извиняясь. - Я давно
так работаю. На карандаш сколько ни бери, какие-то оттенки, нюансы пропадают...
Так вот, чтобы попусту не тратить ваше время... нам необходим материал о
положительном герое. Точнее, о положительном примере.
- Спасибо за честь, - легко пошутил Шлыгин и продолжил уже серьезнее:
- Я готов. С чего начнем?
- С самого начала: как дошли до жизни такой, - ответил Благой шуткой на
шутку. - Как вообще рождаются современные бизнесмены? Особенно такие, как вы?
Благотворительный фонд "Теплый дом"... Детский дом для сирот из бывших
республик... - Он передвинул вынесенный микрофон, расположив его между Шлыгиным
и собой. - Согласитесь, такого скорее следовало бы ожидать от человека с
обширным и горьким жизненным опытом...
- А с чего вы взяли, что у меня такого опыта нет? - Михаил посерьезнел и
невесело усмехнулся углом рта. - Думаете, мне все это, - он обвел рукой
кабинет,Дед Мороз в подарок принес?.. Я ведь сам разные университеты прошел...
Да-да, можете так и написать. Жил с отцом-алкоголиком, мать дворничихой
работала, был трудным подростком... Чуть в колонию не загремел...
Шлыгин встал с кресла и заходил по гасящему шаги ковру. Благой слушал
внимательно и с сочувствием.
- Был в нашей компании один отморозок, дошел до убийства. С женщины в
подворотне золотишко снимал... Загребли чуть не всю пацанву во дворе, дело шить
начали... Хорошо, правосудие тогда было не то, что теперь, - разобрались. Хотя
душу помотали и мне и мамаше - на всю жизнь хватит. Вы, может, скажете, другие
больше страдали. Правильно. Но мне как-то хватило... Понял, в общем, что такое
беда. Своя, чужая... Тонкокожий я, наверное...
Он замолчал, отвернувшись к окошку. Было видно, что давние события в самом
деле нешуточно ранили его и рана еще не зажила.
- По-моему, Солженицына однажды спросили, кто на каторге больше страдал, он
или Достоевский, - подал голос Благой. - Александр Исаевич, помнится, довольно
резко ответил в том духе, что говорить следует не о количестве страданий, а о
качестве их воздействия на душу. По-моему, это именно ваш случай.
Шлыгин глубоко вздохнул и отошел от окна.
- Вот поэтому мы отремонтировали дом для детей, чьи родители погибли в
Грозном, приобрели мебель, одежду... Подыскали персонал, и если заметим, что
крадут кусок у сирот...
- Все за счет фирмы? - Благой покосился на красненький глазок диктофона и
попробовал вспомнить. заправил ли он, как собирался, свежую батарейку. Еще не
хватало, чтобы на ленте вместо осмысленной речи осталось лишь дурацкое кваканье.
- Сначала только за свой, теперь связались с европейскими фондами, они нам
кое в чем помогли. Присылают машины с одеждой, медикаментами, оборудованием...
Неожиданно на столе опять включилась громкая связь.
- Я же просил... - недовольно обернулся Шлыгин.
- Михаил Иванович, извините, это из Смольного... - виновато пояснила
секретарша.
- Простите уж, - Шлыгин развел руками. - Смольный - дело святое... - И
подошел к аппарату:
- Шлыгин слушает!
- Мишка, привет! Как жизнь удалая? - сам того не желая, разобрал Благой.
Фамильярный тон звонящего сперва удивил его, но профессиональная память тут
же сработала, и голос из Смольного показался ему удивительно знакомым.
"Да это же Гнедин!" - сообразил журналист. Гнедин был заместителем
начальника юридического управления, и его звонок тоже мог немало сказать об
уровне фирмы. В захудалую контору просто так из Смольного не звонят. И "Мишкой"
ее шефа не называют...
- Здоров, корешок... - в том же дружеском тоне отозвался
бизнесмен.Одноклассник, - шепотом пояснил он Благому. - Да-да, я на проводе, тут
просто у меня человек из газеты, статью пишет... Ты еще не забыл тот базар про
дельного парня после Чечни? Вторую неделю место держу...
- Так ведь я поэтому и звоню. Нашел одного, уже к вам отправил, скоро
придет. Погремуха - Крылов, Женя.
- Заметано! - обрадовался Шлыгин. - Тачку водит? Ксива есть?
- Все есть, только одна сложность: сам он из Лодейного Поля, а "колеса" ему
после госпиталя глотать прописали, каких там не видели. Потому в Питер и
просится, а хаты - сам понимаешь... Сделаешь?
- Был бы парень конкретный... а так без проблем. Квартиру подождать
придется, а комнату купим.

- Ну давай. Инке привет...
Шлыгин положил трубку и скупо улыбнулся Благому:
- Ну, что вам еще рассказать?
От "Инессы" до редакции Бориса Благого подбросил на "Вольво" тот самый
охранник-шкаф. Когда они садились в машину, к ним, резко тормознув, подрулил
"Мерседес". Благой не обратил бы на него внимания, если бы оттуда не выскочили
два телохранителя. Один из них распахнул дверцу, и из недр автомобиля неуклюже
выбрался человек, чье лицо показалось Благому смутно знакомым. Борис Дмитриевич
попытался напрячься, но так и не вспомнил. На сей раз профессиональная память
срабатывать не спешила. Наверное, мешал текст, почти сложившийся в голове. Одно
было ясно - интервью он у него не брал, иначе точно вспомнил бы. И все равно -
где-то он уже видел это слегка одутловатое лицо в очках за толстыми стеклами...
И оно опять-таки смутно будило некие малоприятные эмоции. Когда он
последний раз видел его, то думал о чем-то нехорошем. Факт.
Борис Дмитриевич улыбнулся про себя и по-мальчишески утешился тем, что
нынче расстроенный и даже встревоженный вид был у очкарика. Он-то, Благой,
возвращался в прекрасном настроении. Даже маленький эпизод, случившийся в конце
разговора со Шлыгиным, не испортил общего впечатления.
Они уже прощались, когда из-за дверей неожиданно послышался глухой топот, а
потом громкая грубая матерщина.
- Ты забудешь, в натуре, как на меня наезжать! -. кричал кто-то. - Порву,
с-сука драная!..
- Опять! - Шлыгин досадливо покачал головой. - Служба безопасности у меня
очень уж... простосердечная. Все Чечней бредят, не отойдут никак, бедолаги... -
Он на мгновение выглянул из кабинета, что-то тихо сказал, и матерщина немедленно
стихла. - Хорошо, начальник толковый, справляется с ребятами, - вернувшись,
пояснил Михаил. - Тоже, кстати, мой одноклассник. Сами понимаете, в наше время и
пропасть недолго, если за друзей не держаться...
...Материал для "Ведомостей" складывался сам. Шлыгин помогал одаренным
детям, спонсировал выставку юных художников, которая поехала теперь по разным
странам, поддержал конкурс старшеклассников-программистов, а двум талантливым
мальчикам из неимущих семей только что купил по компьютеру...
Ну, и само собой - едва Благой позволил себе намекнуть о финансовой помощи
в адрес своей передачи, как Шлыгин мгновенно все понял.
- Камеру? - спросил он. - А у вас какая сейчас?.. Господи, ну что за срам,
такие передачи и на таком старье!.. Значит, так. Завтра я к вам пришлю человека
с машиной...
Колокольчик из прошлого
Еле заметный ветерок шевельнул облачко белого пуха, в который годы
превратили некогда роскошные черные завитки. Ощутив дуновение, Эсфирь Самуиловна
Файнберг задумалась было, не сходить ли в комнату за шерстяным платком. Однако
летний ветерок был таким упоительно теплым, что пожилая женщина решила рискнуть.
Уж очень не хотелось покидать матерчатое кресло, в котором она сидела на
балконе и наслаждалась покоем.
Просто сидела на балконе и наслаждалась покоем. Какое счастье!
Софочка должна была вернуться из Израиля еще через неделю, а значит, тете
Фире предстояло целых семь дней (и восемь ночей! - добавила она про себя)
роскошного одиночества в отдельной квартире подруги. Когда стало можно ездить
туда и сюда и Софочка на старости лет взялась путешествовать, тетя Фира
сделалась охотным и неизменным сторожем Софочкиной однокомнатной. Той самой,
куда она последние тридцать лет регулярно сбегала от бесконечных скандалов в
своей коммуналке. Милой такой маленькой квартирки возле парка Победы, в доме с
башенками и шишечками, что когда-то, по слухам, строился для реабилитированных.
С балконом во двор, на котором можно хоть целый день дремать в уютном
шезлонге, читать книжку или просто следить за жизнью, происходящей внизу...
Годовалый котик Васька, большой исследователь и свободолюбец, и тот в кои
веки раз угомонился на тети-Фириных коленях, свернувшись лохматым серо-бурым
клубком. А поскольку свобода в Васькином понимании, как у всех подростков,
означала право в любой момент исчезать в неизвестном направлении и расшибаться,
прыгая за птичкой с седьмого этажа, - из середины клубка тянулась желтая
капроновая ленточка шлейки.
Ветерок дохнул снова, и тете Фире показалось, будто он стал холоднее.
- Московское время - шестнадцать часов, - приглушенно донеслись откуда-то
сигналы точного времени. Васька немедленно проснулся и начал зевать. Потом
соскочил на балконный цемент и заскребся в дверь, вопросительно оглядываясь на
хозяйку. Тетя Фира поняла, что имеет благовидный предлог капитулировать перед
ветерком. В четыре часа она обычно вынимала из холодильника Васькины субпродукты
и подогревала их в Софочкиной микроволновке, и кот отлично это усвоил.
Уцепившись для верности за перильца, тетя Фира нехотя поднялась и стала
складывать кресло. Уже открывая застекленную дверь, она оглянулась и увидела
человека, шедшего через двор. Благо он как раз шагал через детскую площадку,
хорошо видимую между кронами кленов.

Она обратила на этого человека внимание, потому что за спиной у него был
ярко-красный рюкзак, а в руках - большой букет цветов. И еще, наверное, потому,
что направлялся он как раз к тети-Фириному, то есть к Софочкиному, подъезду. Да
еще поднял голову и посмотрел прямо на нее, стоявшую на балконе креслом в руках.
Или ей показалось, что посмотрел. А может, не показалось.
Тете Фире, конечно, не было совершенно никакого дела до незнакомых мужчин с
букетами и рюкзаками, идущих в гости к кому-то по этой же лестнице. Ну то есть
совсем никакого, даже самомалейшего дела. А зохн вэй агицен паровоз! Да пускай
себе идет, куда хочет!., . Кухня в Софочкиной квартире непосредственно примыкала
к прихожей, зато дверь на. лестницу была двойная, и тетя Фира заранее отперла
внутреннюю, чтобы ненароком чего-нибудь не пропустить.
Кот Васька, избавившийся от шлейки, немедленно припал носом к порожку и
совсем было собрался заорать, требуя фундаментальных прав личности. Но в кухне
знакомо пискнула, отработав свои двадцать секунд, микроволновая печь, и кот с
невнятным "ур-р-ра!" ринулся из прихожей.
Едва не сшибив с ног свою хозяйку, уже спешившую в противоположном
направлении.
От греха подальше тетя Фира накинула дверную цепочку (видела, видела в
американских фильмах, как ловко их перекусывают очень большими и очень страшными
ножницами, но тем не менее...), отвела рычажок замка и стала смотреть в щелку,
не обращая никакого внимания на сквозняк.
Ей повезло. Мужчина, оказывается, имел интерес непосредственно на их этаже.
Он уже стоял перед дверью соседской квартиры и почему-то медлил, не
торопясь звонить. Рюкзак у него был высокий, поэтому тетя Фира только слышала,
как шуршал целлофан, но не видела, чем именно занимался мужчина. Может, адрес по
бумажке сверял, а может, охорашивал нарядный букет. Или просто волосы
приглаживал перед тем, как войти в дом. И зачем, спрашивается, тете Фире нужны
такие подробности?
Совсем даже ей такие подробности ни к чему...
Мужчина наконец поднял руку, еще немного помедлил, кашлянул и позвонил в
дверь.
Тетя Фира знала, что соседнюю квартиру последние несколько лет по очереди
снимали всякие разные люди. В данный момент в ней обитала интеллигентная
работающая семья с сыном-школьником. Вот этот второклассник, добротно
натасканный родителями по части бытовой безопасности, и подошел к двери, чтобы
решительно пропищать:
- Кто там?..
Тетя Фира неслышно переступила с ноги на ногу и затаила дыхание, желая не
только все видеть, но и ни в коем случае не упустить ни единого слова. Мужчина
снова помедлил, кашлянул еще раз и спросил:
- Скажите, пожалуйста, а Кира дома?.. Кира!.. Для Эсфири Самуиловны это имя
прозвучало хрустальным колокольчиком из прошлого. Милого, невозвратимого
прошлого... Для соседского мальчика оно не значило ровным счетом ничего.
- Здесь такая не живет! - заявил он безапелляционно. - Вы квартирой
ошиблись!
Внутренняя дверь клацнула: разговор был окончен. Мужчина остался в
замешательстве стоять посередине площадки. Тетя Фира торопливо сбросила цепочку
(в кои веки раз не застрявшую) и приоткрыла дверь:
- Молодой человек!..
Он обернулся. И в этот же миг, воспользовавшись моментом, мимо тети-Фириных
ног из прихожей на лестницу кинулся Васька.
Мужчина - как был с рюкзаком и букетом - нагнулся и поднял кота свободной
рукой. Чтобы вот так подхватить с полу маленький мохнатый вихрь, требовался
совсем особенный глазомер. И совсем особенное движение. Поэтому для тети Фиры
все выглядело просто. Наклонился и поднял. Самое обычное дело.
- Здесь раньше Кира жила,.. - как-то беспомощно проговорил мужчина, подходя
и вручая хозяйке трепыхающегося беглеца. - Кира Андреевна... Лопухина...
На вид ему было лет тридцать пять. Или сорок (тетя Фира не сильна была в
определении возраста). Надо лбом торчал короткий ежик волос, то ли пепельносветлых,
то ли седых - поди разбери в вечных лестничных сумерках. Серые глаза
смотрели вопросительно и с надеждой.
- Кира Андреевна... - запинаясь, повторил он. - Лопухина... вот в этой
квартире... Вы не в курсе случайно?..
Эсфирь Самуиловна часто заморгала, принимая кота. О, шма-Исраэль!.. У нее и
так-то всякий раз в горле першило, когда она проходила мимо бывшей Кирочкиной
двери...
- Вы, молодой человек... - еле выговорила она наконец. - Вы... она же...
шестой годик пошел...
Он смотрел на тетю Фиру, улыбаясь растерянно и как ей показалось,
глуповато.
- Уехала? - спросил он затем и даже кивнул. - Кира... уехала? А куда, не
подскажете?.. Она... в Петербурге?..
Тетя Фира закинула кота внутрь квартиры, вытащила носовой платок и сердито
высморкалась.
- Совсем нету!.. - сказала она. - Ой вэй!.. Умерла!.. Мужчина промолчал.

Спрятав платок, тетя Фира снова посмотрела на незнакомца и удивилась,
почему это его глаза вначале показались ей светло-серыми. А вот совсем даже и
нет: они были черными. Навылет черными, словно две дыры в космическую пустоту.
Когда он двинулся с места, старая женщина успела мимолетно пожалеть, что
отстегнула дверную цепочку. Но мужчина просто прошел мимо нее и стал спускаться
по лестнице. Тетя Фира недоуменно проводила его взглядом. Мог бы, по крайней
мере, спросить, что такое с Кирой случилось... хотя слава Богу, что не
спросил... Или полюбопытствовал бы, где похоронена... Тетя Фира даже окликнула
его:
- Молодой человек!..
Он не отозвался. Злополучный букет висел на перилах, застряв в старинной
щели кудрявой красненькой ленточкой. Тетя Фира хотела еще раз покричать парню,
мол, цветочки забыл, но внизу гулко бухнула, закрываясь, дверь подъезда. Тетя
Фира немного подумала, потом пожалела букет. Хоть в вазу поставить, может,
вспомнит, вернется...
Кот Васька сидел в прихожей на коврике, и вид У него, против всякого
обыкновения, был виноватый. Тетя Фира поспешила к балконной двери и увидела, что
весьма вовремя эвакуировалась под крышу: невесть откуда успели наползти тучи, и
по листьям старого тополя, росшего возле угла, звонко щелкали капли. Уже
задергивая тюлевую занавеску, тетя Фира увидела внизу своего недавнего
собеседника. Он удалялся через двор размеренной походкой робота. И не обращал
никакого внимания на усиливавшийся дождь.
Тетя Фира вздохнула и почувствовала себя совсем дряхлой, немощной и
никчемной. Скорее бы уж, что ли, на тот свет, вдруг подумалось ей. К Кирочке и
Господу Богу. Изгадал изгадаш шмей рабо бетлмо дивро хирхеи веячлихь малхусей..
Про себя тетя Фира была твердо уверена, что Господь Бог един и для русских,
и для евреев, и вообще для всех хороших людей... Омейн...
Долг платежом красен
Виталий Базылев про Курск знал не особенно много, зато самое главное. А
именно: особой силой тамошняя братва не блистала. То есть рядовые бойцы - если
судить по тем четверым, что набились вместе с ним в неприметный старый
"Уазик",были весьма даже ничего. А вот сильный лидер не появлялся. То ли потому,
что в далекой и нищей (по мнению Базылева) провинции совсем не на чем было
приподняться, то ли головастые ребята, как знаменитые курские соловьи после
войны, по какой-то причине перевелись. По большому счету Виталия эта проблема не
волновала, тем более что такое положение дел его очень даже устраивало.
"Гастролеры", сидевшие у него в машине, для своего уровня были ребята
конкретные и с мозгой в голове. Сами придумали довольно дерзкий план, ради
которого они и мотались теперь по купчинским улицам. Базылев похвалил их за
сообразительность, и ребята расцвели. Они страшно гордились, что работают с
самим пулковским лидером. Отлично, отлично... Шеф инессинской безопасности даже
прикидывал, не напустить ли курян на "Василек", но по здравом размышлении
передумал. Незачем: только зубы без толку обломают.
Заезжие братки еще плоховато ориентировались в городе, и вожак по имени
Дима, сидевший рядом с Виталием, страховался по карте. Предусмотрительный
Базылев всех одел в камуфляж, а на потрепанный "Уазик" навесили военные номера.
Кому придет в голову останавливать такую машину?
Когда показался серебристый ангар, принадлежавший должнику, Базылев на
всякий случай отодвинулся в глубину кабины, пряча лицо в тень. Береженого,
известное дело. Бог бережет... "Уазик" как ни в чем не бывало проехал мимо
сетчатого забора с воротами, свернул за угол и спокойно покатил прочь. Водитель
по паспорту приходился вожаку тезкой, и ради отличия все звали его Митей. Он
невозмутимо крутил руль, покидая Купчино заранее вызубренным маршрутом. Дима
изредка помогал ему советами, на что Митя каждый раз недовольно ворчал.
Когда выехали на Обводный, Базылев посмотрел на часы.
- Пять баллов! - удовлетворенно сообщил он курянам. - Ну, до ночи!
Пересел в "Вольво", ожидавшую его у поребрика, и укатил к себе на
Московский проспект. "Уазик" развернулся и поехал в противоположную сторону.
Одному Богу известно, каким местом думают некоторые коммерсанты, когда
обустраивают охрану принадлежащей им собственности. Наверное, каким-нибудь
"центром скупости", если таковой имеется в организме. Бизнесмен по фамилии
Каминский, совладелец компании "Эсперанца", задолжал одному из базылевских
подопечных семьсот тысяч долларов (это не считая процентов) и, естественно,
знал, что противоположная сторона на него порядком сердита. Надобно полагать, он
принял кое-какие меры относительно безопасности своей драгоценной особы. Нанял
телохранителей, а то и за границу свалил. Святая, в общем, простота. Не таких
людей брали под белы ручки где-нибудь у Звездного рынка и среди бела дня увозили
неведомо куда к полному недоумению вооруженной и накачанной "крыши". То есть дай
Базылеву волю, Каминского уже сейчас по полной программе принимали бы в одном
живописном местечке возле поселка Мельникове, что на Карельском. Там имелась
чудесная возможность побеседовать по душам, а потом спокойно ликвидировать труп.

Так Виталий и сделал бы, но Мишка Шлыгин в который раз попридержал бывшего
одноклассника. На бизнесе, вишь ты, может сказаться. Это ведь не хухер-мухер, а
похищение известного коммерсанта. Чего доброго, прослышит господин Моде, сочтет
Питер городом небезопасным для ведения дел и вообще раздумает приезжать, это же
какой контракт пропадет!..
Благодаря Мишке паршивец Каминский мог спокойно поглаживать задницу, в
которую ему не воткнут горячий паяльник. Но вот останутся ли на этой заднице
штаны было далеко не бесспорно. Ибо ангар, в котором хранилась уйма
дорогостоящей электроники, охранял единственный стражник, вооруженный газовым
пистолетиком. Он, правда, по телефону гордо представлялся "службой безопасности"
и созерцал вверенный объект с помощью аж двух телекамер, но суть от этого не
менялась. Охранное предприятие, на котором остановил свой выбор Каминский, было
известно дешевизной. То, что дешевизна услуг может сказаться на их качестве,
ушлому бизнесмену, похоже, в голову не приходило.
В три часа ночи у ворот остановился пыхтящий и весьма запыленный "КамАЗ".
Из кабины выпрыгнул водитель в желтой шапочке и ярко-красной рубашке и чтото
неразборчиво закричал, размахивая бумагами. Охранник никаких ночных прибытий
не ждал и поначалу не двинулся с места, но шоферюга оказался настойчив. Даже
подергал звякнувшие ворота:
- Э-эй!.. Внутри!.. Есть кто живой, мать вашу разэтак.
Минут через пятнадцать охранник не утерпел и вышел наружу.
- Етить твою в корень! - сказал он водиле. - Чего орешь?
- О, браток!.. - обрадовался шоферюга и присмотрелся к бумажке:
- Вот тут они мне чегой-то нацарапали, на углу Софийской и Малой
Карпатской... Мотаюсь, мотаюсь, ни хрена не...
- Чего-чего?.. - удивился охранник. - На каком, блин, углу?..
- Да этих, ежа им в рот. Софийской с Малой Карпатской...
- Ну вы, на фиг, даете! Они ж не пересекаются. А чего тебе там? Куда фуруто
гонишь?
- А на склад шараги одной, название еще дурное такое... без пол-литры не
выговоришь... чуть ли не "Засранца" какая-то...
- "Засранца"!.. - развеселился охранник. - Сам ты "Засранца"! "Эсперанца"
небось?
- Во, во! - обрадовался водитель. - Она самая, блин.
- Так это ты прямо к нам и попал, - утешил его охранник. - В фуре что?
Электронику небось приволок?
- А то! - Шофер с гордостью похлопал по пыльному синтетическому брезенту. -
Тарелки эти самые, со спутника чтобы лабуду всякую принимать. Рекламу видал
небось? "У твоего соседа уже СТОИТ..."
- Ну, заводи! - распорядился охранник и начал отпирать ворота, чувствуя
себя чуть не родственником словоохотливому водиле. - Утром брякнем в контору,
пускай разбираются, куда чего...
Водитель забрался в кабину и ловко развернул здоровенный грузовик в узком
проезде, запячивая задом в ворота. Если бы охранник был повнимательнее, он мог
бы заметить, что тяжело нагруженные машины так проворно не двигаются. Но
представитель дешевой службы не обратил на это внимания, а потом стало слишком
поздно что-либо замечать. Когда передок машины был уже в створе ворот, из-за
него возник подтянутого вида малый и влепил ничего не ожидавшему охраннику
шикарнейший аге-цки в нижнюю челюсть, - Извини, браток... - сказал он, когда тот
с закатившимися глазами сполз по решетке на холодную землю. - На-ка тебе за
беспокойство...
Наклонился и сунул бесчувственному стражу двести долларов в нагрудный
карман.
"КамАЗ" между тем подъехал к ангару вплотную, и некому было присмотреться к
его заляпанным грязью номерам. Полетел наземь замок, открытый конфискованными у
охранника ключами, со скрипом отворились металлические двери... Отключенная
сигнализация равнодушно безмолвствовала. Прибывшие внутри пустого фургона
курские бандиты проворно выскочили наружу и сразу взялись за дело. В крепких
руках поплыли наружу большие ящики, объемистые картонки и полиэтиленовые
упаковки с маленькими бумажными коробочками. Электронная компьютерная начинка,
программные диски, лазерные принтеры, восемь моделей сотовых телефонов, бухточки
бешено дорогого кабеля - все это богатство на сумму, далеко превосходившую долг
Каминского, в считанные минуты перенеслось со складских полок внутрь фургона. Не
зря, видно, не спали ночей научные гении, трудившиеся над уменьшением размеров и
веса приборов.
А потом "КамАЗ" отчалил в светлую питерскую ночь, удалившись в неизвестном,
как в таких случаях пишут, направлении. Возле опустошенного склада остался
только охранник, начинавший понемногу шевелиться под фонарем.
Когда же стали смотреть, не зафиксировали ли чего на телекамеры, на всех
кассетах оказались грудастые девки из передач ночного канала "НТВ".
Хозяин "Василька"
Саша Лоскутков сидел в голубой "девятке" Плещеева глядя на растущий впереди
шпиль. Сергей Петрович жил совсем в другой стороне, на проспекте Тореза, но от
Смоленской улицы до Бассейной не расстояние, и вообще, для милого дружка сережку
из ушка.

- По-моему, это на весь Питер единственный такой дом, - сказал Саша. - Я
как-то слышал от одного архитектора, их сначала хотели выстроить два, второй
напротив, через проспект...
- Кошмар!.. - поежился Плещеев, медленно передвигая машину в вечной пробке
возле "Электросилы". - Ну и слава Аллаху, что не построили. Вот уж была бы
безвкусица!
- Почему? - удивился Саша. Он никогда не притворялся, будто что-то понимает
в архитектуре, просто, по его мнению, торжественные "ворота" из двух одинаковых
шпилей смотрелись бы очень красиво, и кому какое дело до стилевых заморочек.
Сергей Петрович повернулся к нему, собираясь, кажется, просвещать, но тут
их машину нахально подрезали грязно-зеленые "Жигули", и Плещеев ругнулся, в
последний момент ударив по тормозам. Двигатель заглох. Сзади тут же принялись
истерично сигналить.
- Дуди громче, а то не все поняли, что ты на кладбище опаздываешь, - заводя
мотор, пробурчал эгидовский шеф. - И почему у меня ровно на этом месте всегда
что-нибудь происходит?.. То провод от трамблера отпал, то вот...
"Девятка" ожила и послушно тронулась с места, чтобы сразу остановиться на
красный свет. Саша не торопясь полез в карман за сотовым телефоном.
- Анатольич? Ага, я... Привет, дорогой, - сказал он, когда трубка
откликнулась голосом знакомого гаишного офицера. - Спасибо, все в порядке, а
как... Ох ты, бедненький, где ж это тебя угораздило?.. На рыбалке?.. И что,
неужели еще рыба где-то клюет? Не всю уморили?.. Ты "Колдрекс" купи, правда, я
сам пробовал, прямо как рукой... Да нет, ничего, мы тут с шефом по Московскому
на машине катаемся... Я к тому, что если твои за что-нибудь тормознут
зелененькую "шестерку", номер такой-то... ага, сто лет не мытая, на правом крыле
"помой меня" пальцем написано... Мужик помоложе меня, ряшка семь на восемь...
Как-как? Новомосковских? Валентин?.. Да Господь с ним, ничего страшного,
просто шефа внаглую подрезал, чуть не... В общем, повод если будет, уж пускай
мораль ему почитают... Ага... ну спасибо, пока! Супругу от меня поцелуй!..
- Кляузная ты душа, Сань, - сказал Плещеев, когда Саша нажал отбой и
спрятал трубку в карман. - Нету в тебе прощения христианского.
Командир группы захвата поерзал на сиденье, вытягивая ноги.
- Так ведь... - сказал он. - Каков поп... На Бассейную с Московского не
было левого поворота: пришлось ехать до Фрунзе и там разворачиваться довольно
хитрым способом, причем Плещеев все время ворчал, словно не сам вызвался
подвезти младшего сослуживца, а тот на коленях умолил его об услуге да еще и
втравил во всяческий дискомфорт. Саша слушал воркотню шефа, косился на его
голубую рубашку и знал, что все хорошо. Вот когда Сережа держится корректнозадумчиво,
а рубашка, к примеру, коричневая, тут бей тревогу. Плещеев обожал
голубые рубашки и притом надевал каждый день чистую. Смена цвета и настроения
означала, что Плещеев опять, мягко говоря, засмотрелся "налево" и его жена
Людмила (стиравшая эти рубашки) в очередной раз навсегда хлопнула дверью.
Плещеев был мужчина азартный и любил жизнь во всех ее проявлениях, а посему
подобное происходило как минимум однажды в квартал. Спустя неделю супруги
трогательно воссоединялись, некоторое время Сергей Петрович ходил добрый и
просветленный, а потом все шло по кругу. Злые языки утверждали, будто в свое
время его выставили из Прокуратуры еще и за это.
Почти у самого шпиля красовалась нарядная вывеска: на желтом поле синее
солнышко. Присмотревшись внимательнее, можно было разглядеть, что это не
солнышко, а цветочек и что составляет он эмблему фирмы "Василек", торгующей
всякой сложной техникой и компьютерами. Здесь Плещеев остановил машину, и Саша
выбрался наружу.
- Может, зайдешь со мной? - нагибаясь к дверце, спросил он
начальника.Обрадуешь...
Сергей Петрович посмотрел на часы и виновато развел руками. У них с
Людмилой как раз был медовый месяц после пятьсот восемнадцатого трагического
разрыва, а это означало, что задерживаться определенно не стоило. Саша закрыл
дверцу, "девятка" взяла с места и красиво вписалась в общий поток.
Антон Андреевич Меньшов, хозяин "Василька", возник как крупная фигура в
самом начале эры частного предпринимательства, когда в учреждениях начали
появляться незабвенные "IBM XT" и "AT". Компьютеризация осуществлялась
традиционными российскими методами: расходные материалы мгновенно попали в
разряд страшнейшего дефицита, дискеты в лабораториях выдавались строго по
списку, и тот, кому нужно было попользоваться принтером, являлся с собственной
лентой. Вот тогда специалисты и начали по великому блату переписывать друг у
друга телефон "Василька", безотказно поставлявшего все требуемое за наличный и
безналичный расчет и притом по вполне умеренным ценам. А еще там умели починить
что угодно, не взимая с клиента цену автомобиля за транзистор в блоке питания.
Ну то есть ничего удивительного, что фирма быстро окрепла и в девяносто
втором уже вовсю торговала компьютерами, начав с дешевых подержанных двести
восемьдесят шестых, привезенных из Швеции. Сперва васильковцы держали прилавочек
то в "Ригонде", то в "Энергии", то в "Канцтоварах". А там и собственный магазин
завели...

Саша потянул упруго качнувшуюся дверь, шаркнул кроссовками по
синтетическому половику и вошел в кондиционированную прохладу. Охранник,
гулявший по залу, узнал Лоскуткова и подошел поздороваться.
- Андреич здесь? - спросил Саша.
- Сейчас освободится, - ответил охранник. - Клиентов убалтывает.
Рослый парень с удивительно добродушной физиономией выглядел увальнем, но
Саша знал, чего тот стоил в действительности. До "Василька" в этом помещении не
задалась жизнь у круглосуточного продуктового, еще раньше здесь запаршивел
фирменный трикотажный и уж вовсе при мамонтах захирела непопулярная булочная. То
есть нашествие энергичных меньшовцев вызвало самое пристальное внимание. В
торговом зале еще кончался ремонт, когда со двора заглянули два вежливых молодых
человека и, в натуре, попросили хозяина. Как гласило предание, беседа
происходила очень спокойно. Антон Андреевич заверил гостей, что защита от
возможных обидчиков ему отнюдь не нужна, поскольку он ни с кем не враждует, а в
случае каких-то эксцессов надеется обойтись своими силами. На том и
распростились.
Эксцесс, предсказанный молодыми людьми, случился через несколько дней.
Аккурат перед официальным открытием, когда в кладовках уже лежали факсмодемы,
дисплеи и карманы для оптических дисков: все очень хрупкое и жутко
боящееся ударов ломика и дубинки. Четверо молодцов в масках подогнали фургончик,
сноровисто взломали заднюю дверь магазина... и - блин! - угодили прямо в
гостеприимные объятия охраны, соскучившейся без настоящего дела. Далее легенда
гласила, будто трепещущих от пережитого ужаса и обделавшихся с головы до пяток
грабителей даже не потащили в участок. С тех пор вокруг "Василька" царила тишь и
гладь: по крайней мере, мелкие и средние хищники Антону Андреевичу не докучали.
Что касается крупных...
Саша прошелся по залу, присмотрелся к мощным дорогим "ноутбукам", постоял
за плечом у продавца, выводившего на экран сообщения, пришедшие по сети.
Продавец показывал их какой-то девице с малиновым ботиночным шнурком в
волосах.
Оглянувшись, она заметила Лоскуткова и подвинулась, чтобы ему было удобней
смотреть на экран. Сообщения оказались отзывами на последний роман в жанре
героической фэнтези, в основном ругательными. Посетительница читала их,
временами хихикая.
Саша отозвал молодого продавца в сторонку и, улыбнувшись, тихо спросил:
- Симпатия?
Парень кивнул на яркий завлекательный томик, лежавший на стуле охранника:
- Автор...
- ... Ну а министерство хоть как-то вам помогает? - раздался из коридорчика
знакомый голос, и в зале, сопровождая двоих клиентов, появился Меньшов.
- А, да какая с них помощь, - отмахнулся пожилой, маститого вида ученый.Как
раздобудем денежный договор, так вздохнем... Да и то... Начинаем вроде работать,
а заказчикам самим денег не платят!
- Знаете анекдот? - остановился его более молодой долговязый коллега. -
Докладывают нашему богоспасаемому Президенту, мол, в Академии Наук пятый месяц
зарплату не выдают, а эти ненормальные все ходят на работу и ходят, что делать
будем? Президент подумал и отвечает: а если с них плату за вход попробовать
брать...
Со стороны директорского кабинета наплывал аромат хорошего кофе, и Саша
понял, что заказчики при всем том были солидные и разговор в кабинете шел
взаимно приятный. Меньшов увидел эгидовца и дружески кивнул ему, а проводив
гостей - сразу позвал Сашу к себе.
- Кофейку хочешь?
Тридцативосьмилетний Антон Андреевич вполне со ответствовал имиджу
"загадочного молодого миллионера", который так любят обыгрывать в Голливуде. Это
был подтянутый рослый красавец с очень спокойными глазами и характерными
мозолями на костяшках, совсем не похожий на вечно озабоченного кабинетного
бизнесмена. Он не держал никаких телохранителей, виртуозно водил мощный серостальной
"БМВ" и, по непроверенным слухам, фантастически метко стрелял.
Саша знал, что он держал в столе фотографию милой молодой женщины и двух
девочек, и это не было данью американскому стилю. Саша знал про Меньшова еще
много всякого разного и интересного. Но он был не из болтливых.
- Да я ненадолго, - проговорил он, усаживаясь в мягко вздохнувшее кресло. -
Есть информация..
- Информация - дело хорошее, - кивнул Антон Андреевич. - Полезное.
Голос был абсолютно нейтральным. Требовалось знать Меньшова так, как знал
Саша, чтобы уловить истинный смысл сказанного. А сказано было примерно
следующее: "Спасибо, что заехал предупредить. У меня теперь возможности, сам
понимаешь, не те, так что вдвойне спасибо. Ну, я слушаю, продолжай".
- Из-за границы ждут киллера, - коротко сообщил Лоскутков. - Кличка Скунс.
Слыхал про такого? Антон Андреевич кивнул:
- Как же не слыхал... Крупная птица...
- Кто зазвал и на кого хотят напустить, пока неизвестно, - продолжал Саша.
- По нашим данным, мужик насквозь отмороженный, склонный к личным
инициативам...

Меньшов снова кивнул.
- Кто предупрежден, тот вооружен. Плещею от меня спасибо передавай...
- Как младшенькая? - спросил Саша. - В самом деле личного коня ей купил или
все врут?..
Проводив Лоскуткова, хозяин "Василька" вернулся в кабинет и долго молча
смотрел в большое окно, сквозь которое ничего нельзя было увидеть снаружи. Потом
провел рукой по лицу, и его отражение в оконном стекле внезапно постарело сразу
на десять лет.
- Скунс... - пробормотал он, словно примериваясь к имени, и тяжело
вздохнул. - Что ж, с возвращением тебя... Скунс...
Плещеев и Лоскутков поистине дорого дали бы за то, чтобы видеть его в этот
момент, ибо знали они о нем хотя и очень многое, но не все. Увы, они были
далеко. Плещеев стоял в пробке перед Троицким мостом, а Саша спускался в метро.
Когда же через минуту Антон Андреевич вышел в торговый зал, он был
совершенно прежний: доброжелательный, уверенный, невозмутимый.
Искусство и жизнь
На телестудии ждали бандита.
- Неужели он, как все, предъявит паспорт и прямо так и пройдет?..удивлялась
редактор Светочка, работавшая на телевидении всего третий месяц.
Именно она выписывала пропуск сегодняшнему гостю эфира.
- А ты хочешь, чтоб он в окно прорвался с "Калашниковым"? - хмыкнул
режиссер Герман Степанович. - Бандит - он тоже человек и паспорт имеет...
Многоопытный режиссер тоже слегка волновался. Хотя в других обстоятельствах
и любил пересказывать всевозможные истории, которые несколько лет назад
происходили с мрачными экзотическими личностями, проникавшими на телевидение по
пропускам от Невзорова...
Был спокоен лишь автор и ведущий передачи Борис Дмитриевич Благой. Сказать
точнее, он даже испытывал легкое разочарование, которого, правда, старался не
показать. Так давно он продумывал передачу с участием настоящего уголовного
авторитета, с такими трудами выходил на него, уговаривал... А потом созвонился
со знаменитым Константиновым, думая получить консультацию по некоторым
второстепенным вопросам. "Плечо?.. - узнав, в чем дело, захохотал
Константинов.Ой, нашли авторитета... Понтяра самый заурядный, крутой, как хвост
поросячий!"
Известие приятностью не отличалось, но Благой поверил. О Константинове
среди журналистов ходили легенды; утверждалось, в частности, что его одинаково
сильно уважают как службы безопасности, так и бандитский Петербург.
Ну да что же теперь поделаешь: поезд ушел...
- Только не забудьте: лица быть не должно, - в последний раз напомнил
операторам и режиссеру Благой. - Я ему слово дал!
Передача шла, как обычно, в живом эфире, и уже за час до ее начала в студии
номер два все было готово - поставлен столик, два кресла к нему, воздвигнуты
фанерные щиты, изображавшие стены. Операторы, примериваясь, подъезжали с
камерами к столику и отъезжали. Наконец, Светочка, волнуясь, побежала к выходу
за бандитом. Перед этим она раза три переспросила и Благого и режиссера:
- Ну так как же мне все-таки его называть?..
- Да как нормального человека, - отвечал Герман Степанович. - По имениотчеству.
Бандит и в самом деле оказался совершенно нормальным молодым человеком.
Трепещущая Светочка привела его в студию, и передача началась.
- Расскажите что-нибудь о семье. У вас ведь есть семья? - спросил Благой
для затравки.
- Конечно, есть...
В первые минуты тихвинский авторитет держался немного деревянно, но умения
разговорить собеседника перед камерой Благому было не занимать.
- Сын у вас подрастает, я слышал. Он учится?
- А как же... во втором классе, в лицее.
- То есть изучает языки, музыку, что там еще..?
- Этикет, - подсказал бандит.
- Этикет, - повторил за ним Благой. - Стало быть, вы не хотите, чтобы он
унаследовал вашу профессию?
- Да кто же захочет. Небось с головой дружим... У нас у всех дети учатся...
кто в лицее, а кто постарше - и в Кембридже...
- То есть нельзя исключать, что дети ваших соратников станут
интеллектуальной элитой страны?
- Ну, - с удовольствием согласился бандит. - Для того и стараемся.
Он постепенно разговорился и, когда Благой попросил его рассказать какойнибудь
случай из недавней практики, - поведал съемочной бригаде и телезрителям
историю про то, как их группа аккурат на этой неделе отыскала "Линкольн",
угнанный злодеями пулковскими у очень хорошего человека. Крови, по счастью, не
пролилось, но случилась короткая перестрелка, по ходу которой пулковские сразу
наложили в штаны и вообще выглядели мокрыми курицами, а "Линкольн" был отбит и с
торжеством доставлен владельцу.

- Значит, восстановили справедливость? - улыбнулся Благой.
- А то!.. Мужик этого "Линкольна" сам в Штатах выбирал, сюда пер,
растаможивал... У нас на весь город, может, две-три такие тачки и есть. А какойто
бай из Чуркестана про него узнает и себе заказывает, как в магазине? Не по
понятиям...
- Но ведь это представительская машина, для миллиардеров?
- Да кому какое дело, если нравится и в лопатнике бабки шуршат...
- А еще говорят, будто угнанные машины практически не находят!
- Так смотря кто и какие... Человек попросил, ну, мы немножко поспрашивали
и нашли... Милиция - тыр-пыр, десять дыр... а мы - пожалуйста. И если еще кто за
ней сунется - не поймем, - добавил бандит с угрозой.
Пожалуй, это было то самое, о чем на всякий случай предупреждал
Константинов: "Только не позволяйте им у вас в эфире разборки устраивать! Иначе
сами наплачетесь..."
- У вас бывает отпуск? Где вы любите отдыхать? - спросил Благой. Разговор
надо было срочно увести в сторону.
- Зимой на Канары смотался, а недавно в Индии побывал... Вот где белого
человека уважают! - произнес Плечо с удовольствием. - И перестрелок нет... А
если кто за "Линкольном" еще полезет - тот сразу покойник!
- Он едва это сказал, та-акие звонки начались, мат сплошной! - Светочка во
время передачи сидела на телефоне и, когда эфир кончился, а бандит был
препровожден съемочной бригадой до выхода, она сразу стала рассказывать. - Ужас,
ужас какой-то!..
Девушка чуть не плакала.
- И что они вам такого страшного наговорили? - допытывался режиссер. - Ну,
например?.. Кроме мата?
- Ну, что всем нам ноги повыдергивают... Это самое мягкое... Ой, мамочки,
что же теперь будет-то...
- Это поговорка такая, Светочка, детская страшилка. - Со дня появления
молоденькой редакторши на работе режиссер Герман Степанович опекал ее, как
родную дочь. - Нужно знать фольклор своего народа. И, ради Бога, не бойтесь... А
в целом получилось неплохо. - Режиссер повернулся к Благому:
- Настоящий разговор по душам, как бы с разных сторон барьера. Умеешь же
ты, Боря, отыскивать людей!
В студии уже царил полумрак, сменивший ослепительное освещение, помощники
режиссера убирали антураж, выставленный для передачи, и они на минуту
задержались в проходе, там, где массивные двери отделяли съемочное пространство
от внешнего мира.
Благой тоже был доволен. Хорошее настроение не покидало его до самого дома.
Но только открыл дверь, как его встретила испуганная жена.
- Слава Богу, наконец-то!.. Я уже и не знала, что думать...
- А что такое? - удивился он.
- Позвонил какой-то мужчина, спросил тебя, я ему - мол, еще с телевидения
не вернулся...
- А он? - спросил Благой и ощутил нехорошее предчувствие.
- Он говорит, передай своему: Плечо домой не доехал, какому-то Юрану шею
сломали... И если доктора его не поправят, они и с тобой разберутся... Господи,
Боря, кто хоть это такие?..
- Одно время, после нескольких громких убийств журналистов, Благой любил
повторять: "Я знаю, я давно уже на мушке..." У него вправду имелись
недоброжелатели,. но испытать, что ощущает человек, действительно оказавшийся на
мушке, судьба дала ему только теперь. Чувство полной беззащитности было
ошеломляюще унизительным и по-настоящему страшным. Хотелось что-то немедленно
делать, куда-то звонить, но куда?..
Борис Дмитриевич обвел взглядом знакомую обстановку прихожей, и ему
показалось, будто все это неминуемо вот-вот исчезнет. Как же бренно и хрупко на
самом деле было вроде бы прочно устоявшееся благополучие...
- Да ну, Настенька, что за чепуха, - услышал он свой собственный
голос.Нормальные отклики на передачу, мы ведь сегодня тихвинского уголовника
показывали... Давай лучше обед грей, есть хочу. Да, а из школы больше не
звонили?
- Н-нет, - начала успокаиваться жена. - Нет вроде бы...
- Ну вот и хорошо, - усмехнулся Благой. - Этих звонков я, честно говоря,
гораздо больше боюсь.
Заходя иногда в Публичку, Борис Дмитриевич любил останавливаться в длинном
коридоре на втором этаже у каталога журнальных статей. Там в ящике от "Бен" до
"Бос" стояли карточки, на которых были написаны фамилия, имя и отчество его жены
- Благая Анастасия Сергеевна. С каждым годом их становилось больше. Анастасия
Сергеевна работала в Зоологическом институте на Стрелке Васильевского острова и
писала статьи о хордовых рыбах. Как можно всю жизнь изучать рыб, а при этом даже
в самую жару заходить в воду лишь по колено и ни разу не быть на море, Благой не
понимал.
"Чтобы узнать, как варится борщ, не обязательно самому лазить в
кастрюлю,отвечала обычно жена на ухмылки Благого. - Если бы я изучала Юпитер или
атомное ядро, ты бы меня и туда погнал?"
У нее был отец - известный профессор-ботаник, мать - учительница истории,
да и сам Благой, между прочим, тоже был не в поле обсевок...

А сын! "Мне в твоем возрасте все было интересно!" - время от времени
прорывало Бориса Дмитриевича. Как-то он прочел наследнику полную страсти лекцию
о развитии человеческого разума, о цели и смысле существования мыслящей материи,
о том, как она получает знания от Вселенной... Ему казалось, он тактично и
незаметно подвел тринадцатилетнего парня к необходимости эти знания приобретать
уже с детства. Но тот, выслушав, только ухмыльнулся: "Так ты мне эту лапшу
сейчас на уши вешал, чтобы я уроки учил?.."
- Где ты был вчера днем? - начал прямо с порога Благой.
- Кто, я? - спросил сын.
- Да, ты. Я тебя спрашиваю. Где ты был вчера?
- Когда?
Эта манера сына переспрашивать страшно бесила Благого.
- Когда все были в школе. Где ты был в это время?
- В школе, - ответил сын, немного подумав.
- В школе тебя не было, а вот около школы ты был.
- Кто, я? - снова переспросил сын.
- Ты, ты!
- Да был я в школе, вот, четверку по географии получил...
Сын порылся в школьной сумке, вытащил дневник. Там и в самом деле стояла
четверка, а рядом с нею - росчерк учительницы. Не иначе, под занавес учебного
года парень взялся за науки!
"Ну, дела!.. Может, это не его видели из учительской?.." - обезоруженно
подумал Благой и... вдруг вспомнил человека на "Мерседесе", с которым они
разминулись возле "Инессы". Это был Микешко. Банкир Микешко собственной
персоной.
Одутловатое лицо его в толстых очках уже давно не мелькало в газетах и на
телевидении: после шумной истории с фондом "Надежность, Нравственность,
Благородство" финансист благоразумно держался в тени. Но, видимо, по-прежнему
процветал, раз уж ездил на! "Мерседесе" с охраной...
Знать бы еще, почему у него был такой испуганный вид?..

---

Борис Дмитриевич решил не отвлекаться от педагогического процесса и сурово
спросил:
- А сейчас чем ты занят?
- Уроки делаю! - В ответе сына был даже оттенок праведного возмущения.
- Ну ладно... делай. - И Благой удалился на кухню искренне полагая, что по
крайней мере одно недоразумение счастливо разрешилось.
Он не подозревал, что сын решил не отставать от многих нынешних контор,
ведущих двойную бухгалтерию. Недавно у него появился второй дневник, куда от
имени учителей он сам себе ставил отметки, раписывался... А вместо нудных уроков
запоем глотал приключенческое чтиво с книжных лотков. Вот и теперь, как только
за папашей закрылась дверь, он сунул руку под стол и вытащил томик в броской
суперобложке. Книга называлась "Журналистское расследование" и повествовала о
похождениях отважного репортера, бросившего вызов криминальному миру. Благой-сын
открыл томик на заветной странице и погрузился в красочный мир опасностей и
любви, столь мало похожий на скучную реальность с ее школьной мутотой и
занудством родителей...
Второе пришествие
До Софочкиного приезда оставалось еще шесть упоительных дней...
Дождь, зарядивший накануне, то прекращался, то вновь начинал моросить, и
тетя Фира, собравшись на улицу для ритуального обхода ларьков, вооружилась
большим черным зонтом. Помимо прочего, зонт давал старой женщине некую иллюзию
защищенности. Будет все же чем отбиваться, когда в парадном к ней пристанут
грабители.
Вдоволь и со вкусом поужасавшись ценам в торговом городке возле метро, тетя
Фира напоследок заглянула в дорогой круглосуточный магазин. И напрасно, ибо там
ее подстерегло искушение. Под стеклом морозильного контейнера синела коробочка с
надписью "Треска Espersen Bordelaise". Устоять перед таким названием не было
решительно никакой возможности. Тетя Фира приняла независимый вид и, мысленно
крича от ужаса, отсчитала молодому продавцу нужное количество тысяч.
Сопоставление цены четырехсотграммовой коробочки с размерами тети-Фириной
пенсии вызывало тихую панику, но она осталась тверда. Может она, в конце-то
концов, на закате жизни своей хоть разочек побаловаться заморским деликатесом?..
А зохн вэй агицен паровоз!.. Естественно, может, и пускай никто ей даже не смеет
перечить!
Тетя Фира засунула драгоценную покупку на самое дно объемистой сумки и
устремилась домой, твердо решив: когда в темном парадном на нее таки насядут
грабители, пусть что угодно другое, а треску Bordelaise она им нипочем не
отдаст.
Она шла в Софочкину квартиру, как на конспиративную явку, и ей повезло. В
подъезде никого не было. Поспешно сложив зонтик, тетя Фира заскочила в лифт,
нажала кнопку и почувствовала, что спасена.

Она благополучно поднялась на этаж, вышла из лифта и достала ключи. У
Софочки была необходимая по нынешним временам железная дверь, открывавшаяся
сразу двумя длинными ригельными ключами. Тетя Фира аккуратно вставила их в
отверстия, и тут нелегкая дернула ее оглянуться.
Вчерашний мужчина с рюкзаком очень тихо сидел на лестничных ступеньках по
другую сторону лифтовой шахты. И молча, не мигая, смотрел на дверь, за которой
больше не жила несчастная Кирочка. От неожиданности и испуга тетя Фира выронила
ключи. Он не вздрогнул и не повернулся на дрызг. Тетя Фира подобрала ключи и
громким шепотом окликнула его:
- Молодой человек!..
С таким же успехом она могла бы окликать дерево. Да и то, говорят, деревья
все понимают и чувствуют. Не дождавшись реакции, тетя Фира осторожно подошла к
нему и повторила:
- Молодой человек!..
Он обратил на нее внимание и медленно поднял голову, только когда она
попыталась трясти его за плечо.
Рубашка на нем, кстати говоря, была мокрая. Тетя Фира посмотрела в черные -
сплошной зрачок - пустые глаза и внезапно все поняла.
Много лет назад, во время большой войны с немцами, тогда еще не тетя, а
просто юная Фирочка успела побыть на фронте санитаркой. С тех пор, конечно, все
изменилось, но отличить, если человека необходимо было срочно спасать, она умела
по-прежнему. И какая разница, что на тогдашних раненых сидевший на ступеньках
мужчина был не слишком похож...
- А ну вставай, парень! - приказала тетя Фира и начала решительно тащить
его за руку. - Вставай немедленно, говорю!
Он повиновался, когда по всколыхнувшейся фронтовой привычке она помянула
его почтенную матушку. Все так же молча, медленно и неохотно, но повиновался.
Тетя Фйра открыла хитроумные Софочкины замки и без малейших колебаний
повела чужого человека в квартиру, которую ей было поручено сторожить, и
лихорадочно отключила сигнализацию:
- Заходи, заходи... Замерз небось...
Котик Васька по обыкновению сидел под дверью, в полной боевой готовности
ожидая момента, когда хозяйка потеряет бдительность и "зевнет" его на
вожделенную лестницу. Тетя Фира слишком поздно заметила мохнатого сорванца и
успела прийти в ужас, заранее вообразив все могущее произойти... чумка, дикие
коты, что ж делать-то, Боже мой!.. Но случилось чудо: кот остался смирно сидеть,
озадаченно глядя на гостя. То ли был слишком удивлен зрелищем необычного
посетителя, то ли что-то припомнил и решил, что шанса не будет.
Тетя Фира заставила мужчину снять рюкзак и уже раскочегаривала в ванной
газовую колонку:
- Вот... погорячее... забирайся давай. Мыло, полотенце... у тебя там в
вещах сухое что-нибудь есть?
Не Софочкин же махровый халат ему, действительно, предлагать.
Незнакомец посмотрел на тетю Фиру и опять ничего не ответил, расстегивая
одежду заторможенными движениями лунатика. Ее слова то ли доносились к нему с
другой планеты, то ли не доносились совсем. "Не жилец", - мелькнуло у нее в
голове, ибо состояние парня ей не нравилось категорически. Таких она тоже
достаточно повидала. И знала, чем дело кончается, когда человек по какой-то
причине перестает быть на этом свете за своего. Она вернулась в прихожую и
решительно расстегнула рюкзак. Гладкие лавсановые ремни легко скользнули в
зажимах. И пускай, если больно охота, подозревает бедную старую тетю Фиру хоть в
каком воровстве!
Ей повезло: прямо под крышкой лежал прозрачный пакет с тельняшкой и
спортивными штанами. Тетя Фира отнесла пакет в ванную и побежала на кухню
сооружать чай. Из хозяйственной сумки, лежавшей на полу в коридоре, торчал
Васькин хвост, пышный, как страусовое перо. Эсфирь Самуиловна схватила сумку и
вытряхнула сначала кота, потом злополучную треску Bordelaise. Ничего! Как-нибудь
в другой раз...
Кухонная техника, купленная Софочке давно уехавшими сыновьями, была сущий
восторг. Все, что надо для счастья пожилому одинокому человеку. Даже оладий
можно нажарить сразу много и положить в морозильник, а потом разогревать в
микроволновой печи и кушать, как только что испеченные. И благородный белый
электрочайник закипал почему-то гораздо быстрей древнего алюминиевого, что она у
себя дома грела на плитке... Когда в ванной перестала шуметь вода и мужчина
вышел наружу, у тети Фиры уже все было готово. Она собралась идти за своим
гостем, но против ее ожиданий он сам явился на кухню. Ей даже показалось, что от
горячего душа в нем чуть прибавилось жизни.
- Тебе с сахаром? - спросила она, наливая в чашки пахучий дымящийся чай.
Сначала ей показалось, будто он опять пропустил ее слова мимо ушей. Однако
потом он посмотрел на нее и кивнул.
У Софочки на кухне была мощная люминесцентная лампа, так что тетя Фира
смогла наконец поподробнее рассмотреть своего гостя. Худое лицо,
незапоминающееся и невыразительное. Сильные мужские руки, обтянутые полосатыми
потрепанными рукавами. И короткий ежик густых волос. Как теперь отчетливо видела
тетя Фира, никаких не пепельных, а совершенно седых. Она вдруг подумала, спустил
ли он в колонке горячую воду, прежде чем закрывать кран. Софочка всегда велела
так делать, чтобы не портились трубы. И еще, куда, интересно, он побросал мокрую
рубашку и грязные джинсы?.. Тетя Фира спохватилась и решила: раз уж ей приходили
по поводу этого человека подобные мысли, значит, дела были не совсем безнадежны.

Он бесцельно болтал ложечкой в чашке.
- Ты пей, пока горячее, - сказала тетя Фира. - Оладьи бери, сметану,
варенье...
Она боялась, что он так и просидит над нетронутым чаем, забыв, как с ним
поступать. Гость поднял на нее ничего не выражающий взгляд и неожиданно
попросил:
- Расскажите про Киру.
Голос был чужой и сипловатый - голос человека, сутки не открывавшего рот.
Кажется, он вправду начинал оживать, и тете Фире показалось неудобным
продолжать говорить ему "ты".
- Я Кирочкиных друзей всех вроде знала, а вас что-то не помню, - сказала
она. - Вы ей, наверное, сослуживец? Вас как звать?
- Алексеем.
Васька чуял на столе множество вкусных вещей и терся у ног, выпрашивая
кусочек. Он бы с удовольствием вспрыгнул и все изучил сам - но на стол, тем паче
в чужом доме, хозяйка его не допускала. Гость смотрел, и старая женщина скомкала
на коленях передник:
- А меня - Эсфирь Самуиловна... Кирочка все больше тетей Фирой звала... Ну
что ж вам рассказать... Убили ее ведь, Кирочку нашу. Осенью, в октябре... шесть
лет будет уже... двадцать седьмого числа...
- Кто? - медленно и как-то тяжело спросил Алексей.
Тетя Фира не сразу догадалась, что он говорит об убийцах, а когда
догадалась, то безнадежно махнула рукой:
- Да их на другой день задержали, все молодые ребята, жили в том же
дворе... Пьяные были... Хотели, говорят, обручальное колечко взять и с шеи
цепочку, там у нее второе колечко висело, от мужа осталось... она не сняла,
отбивалась, ну и... Лучше бы отдала, милиция бы, может, вернула...
Алексей неподвижно смотрел в стынущий чай. Руки оставили в покое ложечку и
просто лежали на цветастой клеенке.
- Они где сейчас? - проговорил он. - Сидят? Тетя Фира невесело засмеялась:
- Таких разве достанешь... С такими фамилиями... Упекли одного из той же
компании, так он Кирочку даже не трогал. Заступиться некому было, адвоката
нанять, вот на него и свалили.
- А остальные? - все тем же бесцветным голосом спросил Алексей.
- У меня тут как раз газетка отложена, - засуетилась тетя Фира. - Вот. Сами
читайте.
Порылась на подоконнике и протянула ему "Ведомости" со статьей Бориса
Благого. Газета была довольно затрепанная - чувствовалось, не ему первому тетя
Фира ее давала читать.
"... Но гораздо больше сверкающих в гараже "Вольво" и "Мерседесов"
потрясает другое, - гласил последний абзац. - То ДРУГОЕ, что, будем надеяться,
скоро во многом определит лицо нового российского предпринимательства. Я уже
видел это в "Инессе", и имя этому - ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ. Допускаю, читатель, что вы
скептически улыбаетесь. И я прятал усмешку, пока у меня на глазах молодой
бизнесмен не снял трубку и не позвонил прямо в Смольный такому же молодому
политику. "Володя, - сказал он, - есть там у тебя дельные ребята после Чечни?
Есть? Немедленно присылай. Что? Жить негде?.. Да все сделаем, и комнату
купим, без проблем..." Вы уж простите меня за прекрасные сантименты, читатель,
но когда после этого разговора я вышел под хмурое петербургское небо, мне
показалось, что в нем вот-вот выглянет солнце. Большие дела все же вершат эти
ребята, которых мы совсем недавно назвали бы просто мальчишками. Они, вероятно,
и в самом деле еще не изжили в себе некоторого мальчишества, но как тут не
вспомнить, что во время войны их ровесники вели в бой роты и батальоны! Так,
может быть, и сегодня настала пора оказать им побольше доверия?.."
- Вот они где сидят, - подливая Алексею в чашку горячего, сказала тетя
Фира. - Один в "Мерседесе", Другой в кабинете начальником. И третий тоже там
где-то при них... на теплом местечке...
Алексей промолчал. К ее некоторому удивлению, он очень внимательно прочитал
всю статью от начала и до конца. А потом аккуратно положил газету и - вот уж
чего она никак не ждала - отхлебнул чаю и потянулся к оладьям. Так, словно у
него появились на этом свете дела.
- Хорошо хоть, нашлись добрые люди, - вздохнула тетя Фира. - Сразу взяли
дочку в семью, ни про какой детский дом даже говорить не позволили... Жуковы -
да вы их, наверное, знаете... Нина с Валериком... У Кирочки своей родни один
отчим был, да и тот в Казахстане, даже на похороны не приехал...
Алексей перестал жевать. Тетя Фира посмотрела и увидела, что глаза у него
из черных опять сделались нормальными. Блеклыми, неопределенно-серыми, как зола.
Но все же нормальными. Он глухо спросил:
- Дочку?..
- Ну да, - кивнула тетя Фира. - Стасеньку. Хорошая девочка, а на Кирочку
как похожа...
Гость молча взял еще одну оладью и стал ее есть. Тетя Фира подумала, а не
предложить ли ему чего посущественней... и вот тут гениальная догадка озарила
ее. У Кирочки ведь был не то чтобы муж - ухажер. Парень моложе ее, с которым она
встречалась всего-то неделю и даже не приводила знакомиться: то ли не успела, то
ли застеснялась, полагая, что все совсем несерьезно. Потом он уехал в Африку с
экспедицией и там, как сказали Кире, погиб, а у нее родилась дочь. И вот - шмаИсраэль!

- через тринадцать лет является некто. С цветочками. Вполне подходящего
возраста. Явно приезжий. И от известия о Кириной смерти начинает, простите,
вести себя так, словно поседел бы в этот самый момент, если бы уже не был совсем
седым. Тетя Фира знала, что несчастная покойница записала дочь
"Константиновной", но Боже ж ты мой! Иные вон аж в Афганистане находятся, после
многих лет плена, семейные уже, принявшие магометанство. У старой женщины
ликующе засветились глаза, она подалась вперед, готовая произнести вслух
заветное слово...
...И, как на стену, натолкнулась на взгляд Алексея. Он смотрел ей в глаза и
молча, медленно качал головой. Не задавай этого вопроса, тетя Фира. Не надо. Не
задавай. А то больше никогда не увидишь меня и больше ничего не узнаешь...
И вместо того, чтобы торжественно обнародовать свое озарение, тетя Фира
просто спросила:
- Вы, Алеша, я так понимаю, откуда-то прибыли? У вас есть где
остановиться?..
Васька, отчаявшись привлечь внимание, встал "сусликом" и издал не слишком
кошачий звук, всего более похожий на тявканье.
Как выяснилось, податься Алексею в Питере было некуда, и нежелание
расставаться пробудило у тети Фиры свойственную ее народу практичность. В
коммуналке на Кирочной (так теперь называлась улица Салтыкова-Щедрина) у нее
были две крохотные комнатки, одну из которых вполне можно было сдать. Алексей
обдумал предложение и ответил согласием.
За окошком тем временем повисли мокрые сумерки, и тетя Фира взялась
устраивать гостя на ночь.
- У меня спальник есть, - сказал Алексей.
Она последний раз имела дело со спальниками лет сорок назад и потому слегка
удивилась, не видя объемистого ватного свертка, притороченного к рюкзаку. Она
даже попробовала вспомнить, был ли при нем такой мешок накануне - не мудрено,
если потерял, - но вспомнить не удалось. Пока она размышляла, он вытащил из
рюкзака невесомую крохотную колбаску синтетической ткани и заодно принес паспорт
- видавший виды и далеко не новенький (как тетя Фира почему-то ждала), выданный
аж в семьдесят восьмом году, во время обмена. Паспорт, в частности, гласил, что
ленинградец Алексей Снегирев почти всю жизнь жил в Киргизии, потом сбежал оттуда
в период "событий" и с тех пор мыкался, не имея собственного угла. Все это плохо
согласовалось с тети-Фириными догадками, но она решила помалкивать. Тем более
Алеша успел ей понравиться. Ну там, мысли читает и лишних вопросов как бы не
стоит ему задавать - дальше-то что? И какое ей, спрашивается, до всего до этого
дело?.. И вовсе даже никакого дела ей до этого нет!
О вреде сухого закона
Если кто не знает, что на Карельском перешейке есть совершенно дивные
места, тот просто никогда там не был или у него атрофировалось чувство
прекрасного. Душа же нормального человека не может не прийти в состояние
возвышенного благорастворения при виде прозрачного соснового леса, поросшего
вереском. А огромные гранитные валуны, а заросли малины, а узкие и длинные
ледниковые озера с прозрачной водой, а холодная как лед Вуокса!
Особенно хорошо уехать подальше от города. Если по Выборгскому направлению,
то за Каннельярви. Просто рай на земле.
Так думает не только простой смертный, вылезая из электрички с корзинкой в
руках, так рассуждает и новый русский, и даже вор в законе. Они, в конце концов,
тоже люди.
Поэтому не следует удивляться, с чего бы это вокруг одного из домов в
небольшом поселке со славным названием Ясное, на самом берегу озерца, внезапно
вырос забор. Вскоре произошли и другие изменения: дом заново перекрыли,
выкрасили нарядной импортной краской и пристроили большую светлую веранду. Вряд
ли все это явилось делом рук или кошелька самой Валентины Петровны, владелицы
дома. На ее пенсию можно было починить разве собачью будку, да и то - с грехом
пополам. Однако факт оставался фактом, и на жгучие вопросы односельчан, кто же
учинил этакое диво, пенсионерка отвечала: "Дачники..."
Действительно, уже в мае, когда окончательно распустились деревья и зацвела
черемуха, в обновленном доме Валентины Петровны появились дачники.
Все немногочисленные жители поселка Ясное, разумеется, живо ими
интересовались.
- Там дамочка такая вся из себя модная, - рассказывала тетка Нюра, которая
сподвиглась проникнуть за высокий забор, потому как носила туда молоко. - И
девчоночка у них, прям что твоя куколка, лет пять-шесть. А при ей нянька, или,
как это сейчас говорят, гувернантка, и знай все не по-нашему сыпет...
- Ну и чего? И с тобой не по-нашему? - спрашивали любознательные
односельчане.
- Да она со мной и не говорила. Она с девчушкой все лопотала. А та и
отвечает... Я прям чуть не обхохоталась - такая козявка, а уже по-нерусски
малякает!
- Вишь ты, - удивленно качал головой дед Кирюша.
- Мучают ребенка почем зря, - сказала Леонтьевна. - А потом удивляются,
отчего нервы у всех.

- И охрана расхаживает. Два бугая... - тетка Нюра огляделась, ища, с чем бы
сравнить. - Ну вот. Маринка, взять хоть твоего Ваську, только в плечах в два
раза поширше и ростом на две головы выше... Вот такие!
- Ну-у, будя врать-то! - не поверил дед Кирюша.
- А вот и не вру! - настаивала Нюра. - Сам поди посмотри, костыль только не
потеряй!
Скоро один из охранников, Мишаня, появился в поселковом магазине, и жители
сами убедились, что он был именно таков, каким его описывала молочница. Парень
отоварился сигаретами, пепси-колой, консервами, купил две колоды карт. Водки же,
хоть ее и было семь видов - выбирай любую, - почему-то не взял, и это несказанно
всех удивило.
Потом поползли слухи, что на даче живет то ли жена с дочерью, то ли дочь с
внучкой какого-то очень важного человека, а потому у охраны строжайший сухой
закон. Это было понятно, неясным оставалось другое - как ему, этому важному
человеку, удалось добиться, что такой-то закон еще и выполнялся!
- Вызнать бы, да Президенту письмишко... - посмеивался дед Кирюша. Он
иногда слушал радио и был очень сведущ в делах государства. - А то сколько
законов приняли и все плачутся, что выполнить не заставишь...
Все было тихо и мирно, пока девочка, гуляя вокруг озера, не
поинтересовалась у своей бонны:
- Les arbres la, pourquoi ne sontils verts "Почему вон те деревья не
зеленые? (франц.)"?
- Ne sontils PAS verts, - машинально поправила она. И только потом
заметила: действительно, там, вдалеке, где местное озерцо соединялось протоками
с двумя другими, стоял по-зимнему черный лес. Даже сосны пожухли. Никто как-то
не обращал на это внимания, - мало ли может быть причин для гибели леса! Однако
прошло несколько дней, и Мишаня стал жаловаться, будто бы его все время
преследует запах какой-то дряни. Другие ничего подозрительного унюхать не могли
и решили, что У Мишани "поехала крыша", сиречь приключились обонятельные глюки.
"Это из-за сухого закона", - решил второй охранник. Сева. Хлопцы были
конкретные, сказано - сделано: той же ночью Мишаня тайком слазил через забор к
бабе Нюре и угостился самогоном ее собственного изготовления. Однако глюки
продолжались, об этом сообщили в Питер, приехала машина и увезла Ми-шаню в
город, а на его место прибыл новый охранник. Должно быть, с более крепкими
нервами.
Вскоре, впрочем, запах стал мерещиться и другим, в том числе гувернантке.
Когда же в озерце вдруг сдохла рыба и поплыла к берегу брюхом вверх, а
следом поплыли не в меру жадные чайки, - до всех вдруг дошло, что происходит
экологическая катастрофа районного масштаба.
Молодая женщина позвонила по сотовому телефону, и часа через два в Ясное,
взметая пыль, влетели громадные серебристые джипы. Они промчались мимо магазина,
где коротал время дед Кирюша, и свернули в сторону дачи за высоким забором.

---

- Вона как! - восхищенно сказал старик. - Прям что твой носорог!
- Где ты носорогов-то видел, дед? - со смехом спросила Маринка.
- Как где? - обиделся Кирюша. - А что ж, по-твоему, совсем темный? Уж и
телевизор не смотрю? Носорог - он в Красную книгу занесен. Это вы, молодежь,
ничем не интересуетесь...
Маринка была самой молодой из коренных жителей Ясного, было ей всего-то
сорок четыре года.
Они еще стояли и разговаривали, когда джипы показались опять. За темными
стеклами промелькнули расплывчатые силуэты - девочка, ее мать, нянька и
гувернантка, оба охранника...
- Да никак уехали?! - всплеснула руками Маринка. - Лето-то едва началось!
- У них, у богатеев, всегда так, - таким тоном, словно всю жизнь только и
вращался в обществе этих самых богатеев, сказал дед Кирюша.
- А Нюра-то губы раскатала, молоко каждый день носить!
Новость быстро облетела поселок. Начали спрашивать Валентину Петровну, но
та только пожимала плечами: запах им, видите ли, не понравился.
А еще через пару дней приехал необычного вида фургон, из которого вышли
люди, по виду вроде геологи, только очень уж мрачные и молчаливые. Они облазили
берега всех трех озер, брали пробы воды, почвы, воздуха. В конце концов дед
Кирюша подошел к одному из "геологов":
- Нефть, что ли, ищете?..
- Скоро тут не то что нефть - вся таблица Менделеева фонтаном
забьет,загадочно ответил "геолог". - А вообще уноси-ка ты, дед, отсюда ноги,
если не хочешь их раньше времени протянуть!
Потом он все-таки разговорился и пояснил: пробы, мол, показали увеличенное
в тысячи раз по сравнению с нормой процентное содержание солей тяжелых металлов,
аммиака, ядовитых веществ и всякой прочей дряни.
- А, так вы вона про че! - махнул рукой дед. - Так бы сразу толком сказали.
Это ж с Бездонного тянет.
Бездонным называлось глубокое озеро по соседству, и протока из него вела не
простая - подземная.

- А ну-ка, дедуля, проводи нас туда!
Все это происходило в начале июня, и дед Кирюша никак не думал, что за лето
он не раз будет водить самых разных людей к большим сараям, между которыми был
вырыт глубокий котлован, сейчас кое-как присыпанный.
- Мы-то думали, строительство затевают какое, - радуясь вниманию, без
устали рассказывал дед Кирюша. - Дорогу ведь провели, грунтовку. Экскаватор
пригнали, рыли чегой-то, сараи эти поставили. Быстро все, мы и мигнуть не
успели... А потом грузовики стали ездить - шасть туда, шасть обратно! Мешки
привозили, плотная такая пленка, хорошая. У нас бабы думали, можа, цемент или
чего полезное... Открыли один, от вони чуть не задохлись...
- Кто ж это все делал?
- А хто их знает? - пожимал плечами дед Кирюша, - Нам ведь не сказывали...
Смерть мецената
Две недели назад, опять-таки в центре, у передвижного металлического ларька
Валентин Кочетов угостил гамбургером голодную женщину. Женщина была давно не
мытым существом в равномерно-бурых обносках - из тех, у кого любой разговор
хрестоматийно начинается с протяжного: "Мы сами нездешние..." Она униженно
благодарила и порывалась целовать ему руку, которую он, естественно, брезгливо
отдергивал. Тем не менее в результате этой сугубо случайной встречи он сидел
сейчас в пустой квартире на улице Солдата Корзуна, терпеливо глядя с десятого
этажа на белое здание бани и прилегающие территории. Возле бани располагалась
удобная автостоянка, на которой в данный момент бок о бок стояли две одинаковые
иномарки да поодаль, в углу, притулилась тускло-желтая "Таврия". Возле иномарок
возился чернявый парнишка. Он пшикал из аэрозольного баллончика чем-то,
наверняка стоившим безумные деньги, потом полировал мягкой тряпочкой и без того
сверкающие кузова. Не подлежало никакому сомнению, что на тряпочке тоже гденибудь
красовалась фирменная этикетка.
Часы Кочетова бесстрастно отсчитывали время, и вот наконец у дверей
обозначились признаки жизни. С полдюжины крепких молодых людей вышли наружу и
начали бдительно озираться по сторонам. Из-за одинаковых костюмов они выглядели
близнецами; единственное исключение составляла светловолосая женщина. Появление
охраны сказало Валентину, что ждать осталось недолго. Он передвинулся,
устраиваясь удобнее, и взял в руки изящную небольшую винтовку. Квартира, в
которой он находился, официально как раз меняла владельца; давно не мытые окна
были очень естественно пыльными, а небольшое отверстие, вырезанное в стекле,
маскировала покосившаяся кормушка для птиц. Плавным, отработанным движением
Валентин поднял винтовку и приник к оптическому прицелу. Сердце билось не чаще и
не реже обычного. Солнце светило из-за угла дома: фасад, обращенный к улице, еще
оставался в тени, зато площадка перед баней и ступени к дверям были отлично
освещены. Угол для стрельбы получался, правда, весьма неудобным, но все сразу
хорошо не бывает. Валентин знал, что справится.
И вот из дверей появился человек, чье лицо Кочетов узнал бы и без
фотографий. Это был мужчина лет пятидесяти пяти с характерной внешностью
кавказского уроженца. Сквозь редеющие волосы просвечивала смуглая кожа, и полное
лицо казалось довольно-таки заурядным, если смотреть анфас. Но вот он
повернулся, весело обращаясь к кому-то... профиль был, каких поискать: орлиный,
величественный. Захира Эльхан оглы Керим-заде легко было представить во главе
роскошного и торжественного застолья, произносящим полный мудрости и поэзии
тост. Он в самом деле был большой любитель дружеских застолий, этот питерский
азербайджанец, родившийся в сорок первом году на Выборгской стороне. С тех пор
он стал большим человеком и приобрел немало друзей. Но не только друзей. И
потому-то сидел на десятом этаже дома напротив молчаливый человек с небольшой
компактной винтовкой, и его палец на спусковом крючке уже начал движение.
Собеседник Керимова не сразу понял, что произошло, когда на третьей сверху
ступеньке тот поперхнулся на полуслове, а потом нечаянно споткнулся и тяжело
осел наземь, неуклюже подвернув правую ногу. Двое телохранителей бросились
поднимать принципала и увидели, что по его белой рубашке расплываются багровые
пятна. Когда же ему приподняли голову, оказалось, что чеканный профиль
непоправимо изуродован выстрелом. Белокурая женщина отреагировала хладнокровнее
всех: выдернула из кармана рацию и коротко произнесла несколько слов. Остальные
ощетинились стволами, запоздало прикрывая Керимова собой, кто-то пытался
оказывать уже бесполезную помощь... Валентин аккуратно поставил у стены
винтовку, на которой не было никаких отпечатков, побрызгал вокруг специальной
жидкостью от собак, вышел на лестницу и защелкнул за собой дверь. Потом бесшумно
спустился несколькими этажами ниже.
Подоспевшим органам правопорядка не пришлось долго мучиться, выясняя,
откуда стреляли: это было довольно-таки очевидно. Бабушки, сидевшие во дворе,
рассказали, что из всех шести подъездов в последние четверть часа выходили
разные люди, но был ли среди них кто незнакомый, уверенно припомнить не смогли.

Пустую квартиру и оставленную винтовку обнаружили быстро. Когда пошли по
квартирам, ничего не понимающие жители испуганно показывали паспорта, а когда
испуг проходил, убеждали милиционеров посетить пятый этаж. Там, в семидесятой
квартире, со вчерашнего дня ужасно шумели. Сущее безобразие.
На звонок никто не ответил, хотя изнутри в самом деле доносился шум и
возбужденные голоса пополам с музыкой. Делать нечего, пятеро в масках заняли
позицию перед дверью. Рослый командир вежливо позвонил еще раз, потом кивнул
квадратному, метр в плечах, великану. Тому понадобилось легкое нажатие ладони:
раздался скрежет и треск, сопливая дверь обрушилась внутрь вместе с рамой и
петлями. В лица "маскам" пахнуло замечательной смесью остывшего табачного дыма,
алкогольных паров и женской косметики, приправленной запахом недоеденных
салатов. Ворвавшуюся пятерку встретила немая сцена: посреди гостиной замерли
танцующие, подняла головы парочка, устроившаяся в сторонке... только музыкальный
центр продолжал греметь танцевальной эстрадой. Великан неторопливо подошел к
нему и ткнул пальцем в сетевую кнопку.
- Всем лечь на пол, - не видя попыток к сопротивлению, нормальным голосом
велел командир. - Милиция.
В прорезях черной маски поблескивали глаза, ярко-синие, как сапфиры. Люди в
комнате начали загипнотизированно опускаться на жесткий палас, изрядно
попорченный окурками и разлитым вином.
- Так!.. - единственный из всех подал голос молодой темноволосый мужчина,
целовавшийся с девушкой на диване. Его рука скользнула к поясной сумочке, но
прежде, чем он успел что-либо оттуда извлечь, к нему как по воздуху подплыл
самый маленький и хрупкий с виду член группы захвата. Дальше произошло нечто
непередаваемо жуткое. Мужчина с невнятным воплем взвился на цыпочки, кривясь от
боли и беспомощно размахивая свободной левой рукой. Его правая, та, что так
неосторожно лезла в сумочку, была вывернута самым жестоким и противоестественным
образом. Кудрявая девушка, от которой столь драматично оторвали ласкового
партнера, вскинула ладони к щекам и истерически завизжала.
- А ну заткнись!.. - рявкнула "маска", обращаясь сразу к обоим, и для
доходчивости воткнула мужчине в ребра небольшой крепкий кулак. Удар был отлично
поставлен. Жертва болезненно охнула, захлебнулась и рухнула на колени, спасая
еще не поврежденные части тела.
Девица перестала визжать и только всхлипывала. До нее, видимо, вдруг дошло,
что голос, доносившийся из-под маски, тоже был женским. А значит, на
снисхождение, которое еще могли бы проявить затянутые в серый камуфляж мужики, в
данном случае рассчитывать не приходилось. Она тихо сползла на пол и отважилась
лишь поерзать, одергивая юбчонку.
Следом за группой захвата уже вбегали другие сотрудники. Девушка в маске
весьма неохотно выпустила своего подопечного, со стоном кусавшего невкусный
палас, и тот получил наконец возможность показать содержимое своей поясной
сумки. Милиционеру пришлось лезть туда самому, поскольку жертва произвола могла
только бережно разминать правую руку и шепотом материться, с ненавистью косясь в
сторону мучительницы. В сумочке оказалось удостоверение на имя Валентина
Михайловича Кочетова, причем столь грозное, что молодой лейтенант проникся
невольным почтением. Командира группы захвата впечатлять оказалось трудней, но в
дальнейшем Кочетова опознали жители квартир на первом этаже и напротив. Как
выяснилось, он прибыл на вечеринку еще накануне, притом забыв бумажку с адресом
в другом пиджаке: номер дома кое-как вспомнил, а вот квартиру - хоть тресни. Он
и спрашивал жильцов, где найти Столяровых, а сосед напротив, указавший ему
нужную дверь, видел и слышал, как в семидесятой радостно встречали опоздавшего
гостя. Само по себе это никому железных алиби не давало, но удостоверение было
уж очень солидным и оказалось вдобавок подлинным, так что Кочетова отпустили
раньше других.
Вечером он сидел дома недовольный и злой и смотрел новости. Телевизионщик
нынче пошел разворотливый: новопреставленного, правда, запечатлеть не успели, но
милицейскую беготню застали в самом разгаре. Хмурый офицер морщился, как от
зубной боли, рассказывая, что на Эльхана оглы напустили явно киллера высокого
класса.
- Высшего! - ревниво пробурчал Валентин. - Высшего!
Действительно, стрелял он под очень неудобным углом, и тем не менее каждая
мастерски посланная пуля в голову, шею и грудь - была смертоносной. Причем два
из трех выстрелов делались по уже падавшей, то есть движущейся, мишени, и это
значило, что промежутки были невероятно короткими.
- Работал, как в тире, - сквозь зубы прокомментировал офицер.
- А то как же, - смягчаясь, согласился с ним Валентин.
Увидев крупным планом кровь на ступеньках, он усмехнулся. Еще приклеили бы
к ней стодолларовую купюру, и метафора была бы полная. Хотя и двусмысленная.
Цена жизни в нынешние благословенные времена. А что? Нравится это кому или
нет, а неоценимого действительно не бывает. Закон природы. Глупые писают против
ветра, умные подставляют ему паруса. Такая, братцы, игра.

Валентин потянулся за соком, необдуманно пустив в ход правую руку, и локоть
очень нехорошим образом екнул, выстрелив болью. Кочетов ругнулся и опустил руку
обратно в теплое гнездо, устроенное на коленях. Он сам был далеко не дурак в
рукопашном бою, но из баб, когда они берутся не за бабское дело, почему-то
получаются сущие монстры.
Операция прошла без сучка и задоринки, как это всегда и бывало в делах,
подготовленных для него "Эгидой", но, черт побери, можно было бы обойтись без
членовредительства! Низкий поклон Лоскуткову за прикрытие и страховку, только
хорошо бы он еще попридержал свою ненормальную Дегтяреву: сволочная девка на
полном серьезе чуть не оторвала Валентину конечность. Она не знала, кто он
такой, но легче от этого не становилось. Он уже студил руку под краном, а теперь
обмотал ее грелкой, но запястье и локоть ныли по-прежнему. Съесть бы анальгин,
но таблетки, даже обезболивающие, он принимать не любил.
А кроме того, боль в руке помогала глушить неизбежный в таких случаях
"отходняк". Валентин не был суперменом. Желудок сводило мнимым голодом, в голову
так и лезла мысль о припасенной в холодильнике твердокопченой колбаске. Не помни
Дегтярева ему руку, он бы дергался сейчас еще вдвое сильнее. Грызла бы мысль:
больно уж чисто-гладко все состоялось, кабы в следующий раз не...
- И, как всегда, киллера не поймали... - сокрушался тележурналист.
- Конечно. А ты как думал, - усмехнулся Валентин.
- ... Но зато сорвали злость на участниках безобидной вечеринки, не имевших
никакого отношения к случившемуся...
В кадре возникли возмущенные и обиженные лица злополучных гостей. Некоторые
были украшены полновесными "бланшами".
- Итак, Фонд помощи имени легендарного Якова Львова осиротел, - рассказывал
молодой репортер. Он стоял на фоне знакомого беловатого корпуса, по-летнему
теплый ветер сдувал волосы ему на глаза. - Осиротела детская футбольная команда
"Бьеф", которая, не секрет, в самые трудные годы пользовалась финансовой
поддержкой Керим-заде, выросшего на Кондратьевском проспекте. Никогда больше на
некогда могучем Турбинном заводе не услышат его жизнерадостного "Ахмах, да?".
Остались без дружеской опеки как многие молодые спортсмены, так и ветераны,
уже завершившие свою карьеру на помостах и рингах...
- А то ведь у государства денег на них, естественно, нет, - сказал Кочетов
телевизору. - Вот такие ребятки разворовали, потом чуток поделились - и уже
благодетели!
На экране возникла врезка: известный спортивный комментатор, юная
гимнастка, прикованная к инвалидному креслу, и популярный исполнитель с
неразлучной гитарой. Все они клеймили убийц, оборвавших жизнь замечательного
человека. Гимнастка, вот уже два года без жалоб боровшаяся с последствиями
травмы спины, не прятала слез. Она говорила о том, как уходит желание жить,
когда некому защитить Захира Эльхановича и подобных ему от взрыва и пули.
- Ага, - проворчал Валентин. Он до сих пор со смешанными чувствами смотрел
передачи, сюжеты которых ему приходилось, скажем так, создавать. Он надеялся,
что это скоро пройдет.
- В день, причинивший столь многим искреннюю и глубокую скорбь, очень не
хотелось бы вспоминать некие слухи, витавшие последнее время вокруг имени Захира
Керим-заде, - продолжал комментатор. - Увы, из песни слова не выкинешь. Вот
здесь, - он поднял свежие "Ведомости", - опубликована статья, где в корректной и
мягкой форме задаются некоторые неизбежные вопросы. А именно. Куда конкретно
была направлена основная часть средств, полученных от продажи за рубеж цветных
металлов из госрезерва, выделенных по указу Президента при самом создании Фонда?
Как возникла фотография, где с покойным по-свойски чокается авторитет
уголовного мира Иван Бородинский, он же Ваня-Борода, недавно, кстати, убитый в
Америке? И что, наконец, за таинственный недуг в одночасье скосил четверых
высокопоставленных руководителей Фонда - молодых мужчин, никогда не жаловавшихся
на здоровье? Между прочим, автор упомянутой мною статьи говорит, что еще до ее
публикации поступило несколько телефонных звонков с откровенными угрозами в его
адрес...
Боль не унималась. Валентин размотал эластичный бинт, откупорил темную
бутылочку с китайским снадобьем и стал втирать в покрасневшую кожу оранжевое
пахучее масло. Масло быстро впитывалось и приятно щипало. Бутылочка стоила
девяносто три тысячи. Бумажка, составленная на чудовищном подобии русского языка
("При головной боли употреблять путем понюхивания..."), возводила рецепт аж к
Шаолиньскому монастырю. Вряд ли Валентин купил бы эту притирку, если бы до сих
пор работал, как предполагалось, исключительно на "Эгиду". Смешно теперь
вспомнить, но ведь два года назад, когда все начиналось, он был такой же идейный
бессребреник и святая душа, как Плещеев и остальная команда. По счастью,
довольно скоро судьба (или, верней, не судьба, а длинная и тщательно подобранная
цепочка знакомств) вывела его на "дядю Кемаля" - Кемаля Губаевича Сиразитдинова,
обитавшего в Пушкине. Получив вполне конкретное предложение, Валентин сначала
отмел его как полностью неприемлемое. Однако некую струнку в его душе оно, как
выяснилось, зацепило, и толчок размышлениям был дан. Спустя некоторое время его
посетила забавная мысль об искоренении криминалитета за его же собственную
капусту. Вскоре он убрал для дяди Кемаля владельца подпольного заводика,
выпускавшего отраву в бутылках, получил десять тысяч долларов и решил, что
следовало, пожалуй, мыслить шире, чем это удавалось Плещееву. Потом наступил
черед чиновницы Вишняковой; к десяти тысячам прибавилось еще двадцать и встал
вопрос, как употребить эти деньги на что-то приятное и душеполезное, не возбудив
нежелательного внимания. Зато сегодняшнее дело мало принесло ему, кроме боли в
руке. Если бы в "Эгиде" ему платили столько же, сколько он зарабатывал у дяди
Кемаля!.. Обидно же, ведь там и там он делал фактически одно дело. Он подумал о
том, что следовало бы съездить на Невский и посмотреть, не появились ли на
знакомом лотке новые книги.

Натуральный притон!..
Это была совсем молоденькая девчушка, розовый бутончик только что из-за
парты, и для того, чтобы перешагнуть эгидовский порог, ей понадобилось не на
шутку собираться с духом. Толкнув наконец стеклянную дверь, она пугливо
остановилась и начала оглядываться. По ее разумению, сразу за дверью должен был
бы находиться стол с телефоном и при нем - внушительный, но вежливый и
гостеприимный секьюрити. Ничего подобного! Маленький холл, не слишком, кстати,
презентабельный, был безлюден. Даже звоночек не отозвался в глубине помещений.
Тоже, называется, охранное предприятие! Сапожники без сапог. Справа - голая
стенка, прямо по курсу - лестница наверх, а налево - широкая открытая дверь.
Заглядывать в эту дверь Наташе сразу же расхотелось. Оттуда неслись не
всегда цензурные возгласы, хохот и топот ног, а время от времени - тяжелые
глухие шлепки, как будто в большом помещении роняли на пол мешки с мокрым
бельем.
Наташа вздохнула и поняла, как чувствовали себя вынужденные эмигранты в
свой первый день на чужбине. Словно в ответ на ее вздох, под лестницей произошло
движение, и стало ясно, что секьюрити при входе сажать было излишне. На девушку
молча и по-деловому надвигались два больших пса.
В первый момент Наташа здорово перетрусила и решила: вот оно, закономерное
окончание всей ее неудавшейся жизни. Она не кинулась обратно за дверь только
потому, что где-то слышала, будто бегать от собак самое последнее дело: лучше
просто стоять. Овчарки, однако, рвать ее не спешили. Спокойно подошли и начали
сосредоточенно обнюхивать. Явился чужой человек, надо же познакомиться...
Оправившись от испуга, Наташа рассмотрела в дальнем углу глазок
видеокамеры. Надо полагать, за ней наблюдали, а стало быть, на съедение псам не
отдадут. Если, конечно, сапожник вправду не был сам без сапог...
Тут из спортзала выглянул молодой человек. Если Наташа вообще что-нибудь
понимала, это был как есть самый отъявленный бандюган: бритая голова, потная
рожа со сломанным носом, шрамом на лбу и азиатскими скулами. Дополняли картину
потасканные армейские брюки на кривоватых ногах и тельняшечная маечка, не
скрывавшая синих татуировок по мускулистому торсу. Ну то есть мама была на сто
процентов права, когда отговаривала ее от похода сюда. Натуральный притон. И
почему мама всегда оказывалась права?..
- Здравствуйте! - весело и душевно поздоровался с ней "бандюган". - У вас
все в порядке? Кто вас обидел?..
Наташа запоздало сообразила, что, видимо, внешне не тянет ни на
бизнесменшу, пришедшую заключать договор, ни даже на торговку-единоличницу,
выступающую от лица своих товарок, обиженных уличным рэкетиром. Ну а зачем бы
соваться в охранное агентство небогато одетой девчонке с внешностью школьницы,
как не в поисках защиты от каких-нибудь приставал? И улыбающийся парень попросту
спрашивает: "Миленькая, ты скажи только, кому за тебя морду набить?.."
- Я... Здравствуйте, - вконец смутившись, пролепетала она. - Я... я бы
хотела... если возможно... на работу устроиться...
- Тогда вам наверх, - авторитетно сказал бритоголовый. Она не видела, какую
команду он подал собакам, но те сразу отстали и убрались обратно под лестницу. -
Это вам к Сергею Петровичу. Он как раз у себя... самая первая комната.
- Спасибо, - поблагодарила Наташа и стала подниматься по ступенькам.
Таинственный Сергей Петрович был, похоже, начальником, потому что "самая
первая комната" представляла собой типичный предбанник важного кабинета. Наташа
успела их повидать, пока сопровождала маму в ее хождениях по инстанциям. Здесь
присутствовал почти весь джентльменский набор: светло-кремовые стены, диван,
столик с журналами "Оперативное прикрытие" и "Soldier of Fortune", шкаф, хорошо
сделанные моющиеся растения и длинный стол с включенным компьютером (второй,
только наверняка никогда не включавшийся, пылился небось у самого начальника в
углу кабинета). За столом колдовала над кофеваркой белокурая красавица
секретарша. Наташа сразу узнала в ней ту самую Аллочку, чей разговор с такой же
холеной подругой она случайно подслушала вчера на автобусной остановке. Вот
только на лице у девушки было совсем не то презрительно-ленивое выражение, с
которым она жаловалась на низкий интеллект большинства сотрудников, не
соответствовавший ее уровню: из-за этого-то несоответствия она, мол, и
подумывала устроиться в более приличную фирму. Сейчас перед Наташей был совсем
другой человек. Сама нежность, забота, внимание и еще многое, - о да, еще
многое-многое. То, для чего не хватало выразительных средств лица, успешно
высказывали гибкие стройные бедра, облепленные потрясающим мини ("Никто не может
дать ответ, то ль юбка есть, то ль юбки нет..."). Возле кофеварки стояли две
чашечки. Девушка собиралась угощать кофе очень красивого черноволосого парня,
сидевшего в кресле напротив. И делала это так, что в казенном директорском
предбаннике словно бы сам собой уже сгущался интимный полумрак и начинала
звучать тихая музыка, а на столе готова была неярко затеплиться пара свечей...

Наташа молча замерла на пороге и с упавшим сердцем поняла, что можно
спокойно разворачиваться и уходить. Никуда эта Алла, естественно, не уволится. А
вторая секретарша занюханной конторе уж точно нужна как собаке пятая нога.
Принять окончательно решение она не успела. Две огромные руки, без
предупреждения возникшие сзади, чуть приподняли ее и переставили на полметра в
сторонку, причем сделали это с такой мягкой легкостью, словно она была невесомым
пластмассовым пупсом. Наташа ощутила лишь краткий миг взлета и даже не
испугалась, а впереди уже замаячила спина неслышно подошедшего великана. Голая,
потная и необозримая в своей мощи. И сплошь покрытая рыжим вьющимся пухом.
Пока Наташа силилась что-то сообразить, Алла, стоявшая наклонясь к
кофеварке, обернулась через плечо, увидела вошедшего и сделалась весьма похожей
на себя вчерашнюю - ленивая Багира, готовая шарахнуть когтями, - а великан встал
в картинную позу и шаляпинским басом продекламировал:
Милка во поле трудилась,
К травам плавно наклонилась.
У быка, что позади,
Сердце екнуло в груди...
Частушка А.А.Шевченко
С секретаршей произошла еще одна метаморфоза: царственная Багира
превратилась в дворовую кошку, политую из окна кипятком. Сквозь чудеса косметики
проступила свекольная краска, из глаз брызнули слезы. Девушка схватила стоявший
на столе графин и с криком запустила им в оскорбителя. После чего вылетела за
дверь и вихрем умчалась по коридору. Не иначе, рыдать в туалете.
Наташа проводила ее глазами и подумала, что мама была права даже не на сто
процентов, а на все двести. Не просто притон. Еще и форменный гадюшник...
Между прочим, черноволосый красавец и не подумал вступаться за девушку.
Лишь смешливо сощурился и укоризненно покачал головой:
- Ну-у, Сень... уж так-то зачем... Великан Сеня поставил на стол совершенно
целый и даже не расплескавшийся графин, щелкнул каблуками и вытянулся:
- Оберегаю любимого командира от сексуального домогательства...
Пока Наташа раздумывала, уж не сам ли Плещеев этот "любимый командир" (ну
ни фига себе шеф!), он повернулся в ее сторону:
- Здравствуйте. Вы к кому?
- Я к Сергею Петровичу... - пискливо от волнения пояснила Наташа. - Мне
сказали, надо к нему... я по поводу работы...
Вот никогда не думала, что в синие глаза так трудно смотреть. Мало того,
что они кажутся ненастоящими; невозможно отделаться от мысли, будто слишком
красивый человек плевать хотел на все остальные вопросы и только думает о
собственной красоте.
- Сейчас посмотрю, как там шеф, - кивнул "командир", оказавшись совсем не
Сергеем Петровичем. - Подождите секундочку.
Приоткрыл дверь, хотя вполне мог бы нажать кнопку селектора, заглянул
внутрь и обернулся к Наташе:
- Заходите, пожалуйста.
К этому моменту она уже откровенно надеялась, что с трудоустройством ничего
не получится, но привычка взяла свое. Сделала шаг, так уж иди до конца. Иначе
нечего было и затеваться. Она ступила через порог.
Она собиралась разговаривать с лысеющим пожилым дядькой, вросшим в кресло и
даже в летнюю пору облаченным в шерстяной официальный костюм. Конечно, он будет
либо раздраженно бежать куда-то по неотложным делам, либо, наоборот, равнодушно
смотреть сквозь нее в стену. Вместо этого... с ума сойти! - ей навстречу вдоль
длинного стола шел призрак Влада Листьева. И приглашал побеседовать в удобных
креслах возле большого окна, выходившего на Московский проспект. Окно, как сразу
заметила Наташа, было суперсовременное вакуумное, не пропускающее холода и жары.
Она видела такое дома у состоятельной одноклассницы.
- Я вас слушаю, - сказал Сергей Петрович.
"Любимый командир" неслышно возник рядом б ними и поставил на столик две
чашечки с кофе. Не иначе, те самые, что так любовно варила себе и ему бедная
Алла.
- Мне бы, если можно, на работу устроиться... - несчастным голосом
повторила Наташа. - Я компьютер знаю... и машинопись... и английский...
Французский и немецкий со словарем, но тоже могу...
Она протягивала ему свои документы. Сергей Петрович раскрыл паспорт, прочел
фамилию, улыбнулся и повторил вслух:
- Поросенкова?..
- ПорОсенкова! - поправила Наташа и почувствовала, что краснеет, причем
очень некрасиво и зло. Ей вдруг захотелось выдернуть у него из рук и паспорт, и
аттестат, и медицинскую справку, приготовленную для Университета... И - бежать,
бежать, бежать подальше отсюда... Плещеев понял, что обидел девчонку. Надо было
сразу спросить, как правильно произносится. Он снял очки и посмотрел на нее.
Без очков вид у него (как он сам отлично знал) делался щемяще-трогательный
и беззащитный, и зачастую это срабатывало. Будь Наташа закаленной жизнью
тридцатилетней воительницей, она без труда раскусила бы нехитрый прием. Однако
она лишь подумала, не слишком ли резко оборвала его, поправляя фамилию, и
виновато решила, что впору хоть извиняться. Надо было сразу самой произнести
вслух...

Плещеев снова надел очки, внимательно изучил Наташин аттестат и закономерно
спросил:
- А что ж вы, Наталья Борисовна, с золотой-то медалью решились к нам, а не
куда-нибудь... на филфак, например?
Он опять наступил на весьма больную мозоль, но тут уж обижаться следовало
не на него. Она опустила голову:
- По семейным обстоятельствам...
Сергей Петрович желал знать, по каким именно. Специфика работы и все такое
прочее. Наташа не принадлежала к тем людям, которые при каждом удобном случае со
вкусом выкладывают все свои семейные тонкости, но Плещеев определенно внушал
доверие, да и специфика работы, ничего не попишешь, присутствовала. И он узнал,
что Наташа выросла без отца, а старший брат - талантливый программист, основной
кормилец семьи - в ночь ее выпускного бала угодил под милицейскую машину,
вылетевшую на пешеходный зеленый. Виновников, естественно, не нашли и даже не
очень поверили, что машина была милицейская, зато Коле вряд ли светит теперь
даже ездить в инвалидной коляске, поскольку все ниже шеи у него не работает,
хорошо хоть, сам может дышать. А если учесть, что в маминой школе только и
разговоров, что о возможной забастовке из-за зарплаты...
- Так, - сказал Плещеев. - Откуда же вы узнали о нас?
Натаще нечего было терять, и она ответила правду:
- Вчера на остановке услышала, как ваша сотрудница... Алла... говорила,
платят у вас вроде неплохо... Я умею с компьютером... и английский...
Она мучительно покраснела.
- А местоположение? - спросил Плещеев. "Эгида" ни в каких петербургских
справочниках не фигурировала, это он знал точно.
- Ну... - Наташа пожала худенькими плечами. - Она сказала, возле
"Здоровья"... Я приехала, бабушек поспрашивала, и вот... нашла...
- Значит, так, Наташечка, - сказал Плещеев. - Во-первых. Алла сейчас
отксерит ваши документы, и вы дадите нам денек на раздумье. Алла вручит вам нашу
визитную карточку, чтобы завтра часика в три вы могли позвонить и узнать
результат.
Во-вторых. Даже если все пройдет к обоюдному удовольствию, мы не сможем
сразу платить вам те же полтора или два миллиона, о которых, видимо, упомянула
при вас наша опытная и очень квалифицированная сотрудница. Постарайтесь как
можно быстрее достичь ее уровня, и все будет хорошо. Еще кофе хотите?
Новый жилец
В ту первую ночь, устроив Алексея Снегирева на диване в уютной Софочкиной
кухне, тетя Фира до самого утра почти не спала. То есть временами она ненадолго
погружалась куда-то и видела, что характерно, свое военное прошлое, но большей
частью лежала с открытыми глазами и прислушивалась. В кухне царила тишина, но
тишина была некоторым образом живая, совсем не та, что в действительно пустом
помещении.
Когда совсем рассвело и на деревьях под окном подняли гам воробьи, тете
Фире стало окончательно не до сна, а часов в шесть, ничего не попишешь, пришлось
вставать и отправляться с визитом в Софочкины удобства. Это лишний раз напомнило
старой женщине о скором возвращении в коммуналку, и напоминание было не из
приятных. То, что в этой квартире было приятным утренним ритуалом, на Кирочной
больше отдавало вылазкой во вражеский лагерь. Обитатели коммуналки просыпались в
разное время, часто непредсказуемое, и сразу начинали бурно торопиться на
работу: пенсионеры, бездельничающие круглые сутки, могли подождать. Тете Фире
случалось и вздрагивать от буханья в сортирную дверь могучего кулака, и
выслушивать всяческие поношения, если ей доводилось не вовремя сунуться в
коридор со своим несчастным горшочком, обрисовывающимся под накинутой тряпкой.
Валя-Витя - молодая пара из комнаты напротив - считали такое поведение
верхом неприличия, хотя горшок их трехлетнего сына порой по полдня стоял в том
же коридоре, причем со всем содержимым. Сын, он ведь маленький, у него "не
считается". А вот некоторые старухи...
И уж вовсе не стоило говорить, что Софочкины удобства просто сияли чистотой
и комфортом, а оборудованы были на сумму, далеко превосходившую всю тети-Фирину
личную собственность. Да! Совсем не стоило про это даже упоминать. Ибо перед
глазами сразу вставал шаткий и вечно несвежий унитаз с его оплакивающим кого-то
бачком, да все это на фоне грязно-синих стен, с тусклой крохотной лампочкой под
пятиметровым потолком... Очередь по уборке давно умерла естественной смертью:
чистоту наводили только тетя Фира, Оленька Борисова да Патя Сагитова. Остальные
ни под каким видом не желали себя утруждать. Они рассматривали свое житье в
коммуналке как меру сугубо вынужденную и временную, необходимый шаг перед
вселением в многокомнатные апартаменты. О квартире предоставлялось заботиться
тем, у кого здешняя прописка обещала стать вечной...
Причесавшись, тетя Фира тихонько заглянула на кухню - как там вчерашний
доходяга, живой ли?.. Снегирев лежал поверх спальника и гладил кота, усевшегося
ему на живот. Заслышав хозяйкины шаги, котик повернулся в ее сторону и
поздоровался, издав ленивое "кр-р-ру!", после чего снова запрокинул головку и
сощурил желтые с зелеными ободками глаза, подставляя чешущим пальцам горло и
подбородок. Тетя Фира посмотрела на эту идиллию и сразу вспомнила про треску
Bordelaise, которую можно будет скушать на завтрак, но тут Снегирев негромко
спросил, обращаясь к коту:
- Тебя как звать-то, приятель?

- Васькой, - сказала тетя Фира.
- Понятненько... - по-прежнему не глядя на нее, проворчал Алексей. -
"Абрам, назовем котика Изей?" - "Что ты, Сарочка, это же человеческое имя,
пускай будет Васька..."
От такого махрового антисемитизма тетя Фира вначале потеряла дар речи.
- Доброе утро, тетя Фира, - совершенно неожиданно сказал он на неплохом
идиш, и она обнаружила, что ее гость, оказывается, умеет и улыбаться. - Я вас не
слишком стеснил?..
Наверное, они выглядели несколько странной парой: два седых человека,
старый и молодой, он - навьюченный своим рюкзаком и ее сумкой, она - с лохматым
серо-полосатым котиком на руках. Идти от "Чернышевской" было недалеко, только
приходилось давать крюк, проникая под арку и дальше двором довольно длинного
дома. Подъезд вообще-то исторически был сквозной, но дверь, выходившую на улицу,
еще при царе Горохе закупорили для удобства дворников и уборщиц. Прожив здесь
десятки лет, тетя Фира парадным входом пользовалась считанные разы, когда под
домом лопались некие трубы и дверь временно открывали для удобства рабочих.
Согласно последним слухам, подъезд собирались вскорости разгородить и в той
части, что выходила на Кирочную, поселить продовольственный магазинчик.
Коммерсанты уже обходили жильцов, собирая подписи "за" и суля лестничным
аборигенам торговые льготы.
Тетя Фира и Снегирев шли по двору, когда ее окликнула Наталья Фоминична из
соседнего дома, и она остановилась перекинуться словечком, отправив Алексея
вперед. От дождя, прошедшего накануне, осталась единственная на весь двор лужа -
как он позже выяснил, вообще практически не высыхавшая в выбоине асфальта. Но
это потом, а пока Алексей как раз проходил между лужей и бетонными надолбами
помойки, когда сзади послышался надсадный рев мчащегося автомобиля. Алексей
обернулся... Ширина проезда позволяла маневрировать большегрузному "КамАЗу" с
прицепом, но грязно-зеленые "Жигули" прошли левыми колесами точно по луже,
подняв в воздух половину воды. Пулеметная очередь брызг густо оросила Снегиреву
все джинсы. Пока он додумывал человеколюбивую мысль о чьей-то жене в роддоме и
иных экстренных обстоятельствах, могущих превратить нормального человека в
безумного лихача, "Жигули" сбросили скорость, подкатили к той самой парадной,
куда тетя Фира велела ему подойти, и остановились, взвизгнув плохо
отрегулированными тормозами. Открылась дверца, наружу неторопливо вылез крупный
молодой парень, отпер багажник и стал опять-таки очень неспешно вытаскивать
связку картонных коробок.
Снегирев переложил из руки в руку тети-Фирину сумку (он инстинктивно
спрятал ее за собой от потопа) и продолжал идти. Достигнув подъезда, он
остановился у двери. Парень между тем закончил выгрузку и потащил коробки в дом.
- Че встал на дороге?.. - рявкнул он на мешавшего ему Снегирева.
Тот свободной рукой оттянул насквозь мокрые джинсы:
- Тряпочки не найдется?
Откуда ему было знать, что к Вале Новомосковских с утра пораньше придрался
на площади Победы невозмутимый гаишник и битых полчаса растолковывал ему всю
глубину его заблуждений, после чего заставил отогнать машину в тихий проезд,
вызвал коллегу и затеял всестороннее изучение технического состояния автомобиля.
Валя и так-то ангельским характером не отличался, а в данный момент,
опоздав в четырнадцать разных мест, был попросту взрывоопасен.
- Отвали на хрен, блин, говно!.. - выдал он так несказанное проклятым
ментам.
Опыт всей предыдущей жизни Снегирева тpeбoвaл уступить и ни в коем случае
не связываться. Он с удивившим его самого безразличием послал этот опыт примерно
туда же, куда только что послали его самого. Снимать рюкзак было лень; он не
спеша оторвал от земли правую ногу, и короткий удар взорвал замызганную фару
машины. Ему было, собственно, все равно, кто такой этот малый и что у него за
друзья.
Валя обернулся и увидел причиненный ущерб. Коробки полетели на асфальт, он
живо оказался у водительской дверцы и выдернул из-под сиденья монтировку.

---

- А ты, значит, крутой? - зловеще поинтересовался он, идя на сближение с
Алексеем. - Крутой, значит, да?..
Тетя Фира заметила неладное и бежала к ним старческой шаткой рысцой,
схватив под мышку кота. Васька со жгучим интересом таращил желтые глазища,
пышный хвост развевался. Снегирев держал в руках тети-Фирину сумку и равнодушно
смотрел на Валю Новомосковских. Когда тот пообещал включить разом все счетчики и
замахнулся, придавая весу словам, в блеклых глазах возникло подобие интереса, но
и только, и разгневанный Валя - сто шесть кило добротного мяса - необъяснимо
смутился. Он привык к несколько иной реакции на свои габариты да с монтировкой,
занесенной наотмашь. При таких обстоятельствах на него редко взирали с
задумчивым любопытством сытого удава, повстречавшего еще одного кролика...
- Мальчики, мальчики!.. - бесстрашно бросилась между ними подоспевшая тетя
Фира. - Ой вэй, Валечка, познакомьтесь, это Алеша, у нас жить будет, он у меня
комнатку снял!..

Валя Новомосковских еще с полминуты тряс монтировкой и порывался отпихнуть
тетю Фиру с дороги, но про себя был почти благодарен старой "жидовке". Снегирев
молча ждал, пока он заткнется, и думал о том, что был все же не прав. Не стоило
связываться.
Тетя Фира обитала в двух комнатках, отделенных от коридора крохотным
тамбуром. Изначально комната была одна, возникшая из куска гигантской гостиной,
разгороженной на коммунальные закутки, и присовокупленного к нему закоулка для
горничной. Лет через десять проживания тетя Фира восстановила историческую
справедливость, возведя переборки, и очень этим гордилась. В одной комнатке,
побольше, было полукруглое окно чуть не во всю стену, от которого зимой
наверняка безбожно сквозило. На окне сидели в горшочках четыре узамбарские
фиалки (Алексею доводилось видеть, как они растут у себя в родных горах) и
маленький жасмин. Что касается мебели, то примерно так выглядят небогатые старые
дачи, куда хозяева годами свозят все то, что делается ненужно в городской
квартире. В данном случае, видимо, у кого-то не было дачи, зато имелась подруга
не то дальняя родственница в коммуналке.
Другая комната оказалась узкой и длинной, "чулком", Похоже, до появления
Снегирева это было что-то вроде кладовки; тетя Фира собралась было перетаскивать
вещи, но, к ее большому облегчению, жилец отмахнулся:
- Пускай... Мне не мешает...
Она только никак не могла решиться выговорить цену, которую сама успела
счесть грабительской для человека приезжего и явно притом не слишком богатого.
Снегирев понял ее замешательство и сам назвал подхваченную где-то цифру:
сто долларов.
- Вам как лучше? - поинтересовался он, - Зелеными или деревянными?
Невинный вопрос вверг тетю Фиру в глубокие размышления. С одной стороны,
доллар последнее время не дешевел, но как знать, что там на уме у правительства:
еще возьмет его да вовсе отменит... По Софочкиному примеру она все-таки
остановилась на долларах.
Вечером Снегирев отправился погулять и прошел до Владимирской площади,
узнавая и не узнавая места. В хозяйственном магазине продавался резаный поролон
с липким слоем - затыкать на зиму рамы. Алексей сразу вспомнил полукруглое окно
в комнате своей хозяйки, но по летнему времени дело было определенно не спешное.
Он купил в "Бабилоне" (поймать бы того, кто додумался до подобной
транскрипции...) беленький электрочайник. Он помнил, как тетя Фира лелеяла точно
такой же в квартире на Кузнецовской.
Вернувшись, он терпеливо дождался, пока она снимет с полки алюминиевого
ровесника мамонтов и направится с ним за водой, и только тогда с хитрым видом
раскупорил свою сумку. Тетя Фира изумленно повертела в руках неожиданный подарок
и расчувствовалась почти до слез:
- А мне знаете чего уже соседи во дворе наговорили? Еще пустишь, мол,
какого-нибудь жуткого типа...
Жуткий тип, сидевший нога на ногу в продавленном кресле, согласно кивнул и
заверил старушку, что хороших людей на свете все-таки значительно больше, чем
плохих. Против этого не возражал даже кот. Он вспрыгнул Снегиреву на колени и
замурлыкал, напрашиваясь на ласку. Тетя Фира посмотрела на них и умиленно
подумала, что человек, знавший Кирочку, ну никак не может быть злым или
жестоким. Это же очевидно.
Левый поворот
Сергей Петрович Плещеев был в прекрасном расположении духа. Повод для этого
сегодня был более чем веский: прошла первая информация от сотрудника,
выполнявшего очень важное поручение. И Плещеев, как всегда, когда в воздухе
повисал запах удачи, на время преобразился в неотразимого супермена, которому
все по плечу и море по колено. Он сам сознавал собственное мальчишество, но
ничего поделать не мог. Ярко светило солнце, мотор голубой "девятки" работал,
как часы, и даже бесконечные светофоры, натыканные по всему Литейному через
каждый квартал, против обыкновения не раздражали его.
Впереди замаячило стеклянное здание "Академкниги", и в голове мелькнула
весьма своевременная идея заскочить посмотреть пятый том Карамзина. Людмила
давно просила заехать, да все как-то не получалось. Людмила... Сергей Петрович
слегка виновато улыбнулся своему отражению в зеркальце заднего вида. Увы, он был
далеко не безгрешен перед женой. Что ж, простим себе старое, но на будущее
воздержимся от соблазнов... По крайней мере, попробуем...
Он вышел из машины, закрыл ее и легко взбежал по высоким ступеням книжного
магазина. Две девушки, попавшиеся навстречу, оглянулись ему вслед. Сегодня он и
вправду был суперменом.
Прежде чем подняться на второй этаж в "Подписные издания", Плещеев решил
заглянуть в "Академкнигу": вдруг да есть что-нибудь новенькое. Пропустишь -
покупай потом у лоточников втридорога... Он вошел в небольшое помещение
магазина, и с первого же взгляда понял, что заглянул сюда зря. О-о, совсем,
совсем зря...
Ибо у книжного прилавка, где продавалась, литература по истории, философии,
этнографии и смежным наукам, стояла Она.

Снова мелькнула, тускнея, виноватая мысль о жене, но Сергей Петрович, как и
тысячу раз прежде, решительно отбросил ее. Кто посмеет сказать, будто он
совершает по отношению к Людмиле какое-либо предательство? Какой гнусный ханжа
усмотрит нечто скверное в том, что женатый мужчина восхищенно рассматривает
красивую девушку?.. Так можно дойти до того, чтобы запретить созерцание статуй в
Летнем саду. Вот и для него прекрасная незнакомка - всего лишь объект
эстетического наслаждения. И ничего: больше!
Плещеев подошел к прилавку и, сделав вид, будто его страшно интересуют
названия книг (на самом деле Карамзин был давно забыт и вычеркнут из списка
приоритетов), боковым зрением профессионально изучал свой "объект". По правде
говоря, девушка того стоила. На ней была узенькая черная юбочка, подчеркивавшая
безупречную линию бедра и очень тонкую талию; стройные загорелые ножки обуты в
простые, но очень изящные итальянские лодочки... Взгляд Плещеева переместился
выше. Черная маечка открывала стройную шею и плечи, точеный маленький
подбородок... Завершался "объект" чудесными белокурыми (не крашеными! на это у
Плещеева был наметанный глаз) волосами.
Да-а-а... Вот уж грех не использовать свои умения иногда и вне службы...
...Правильные некрупные черты, красиво очерченные губы... А выражение
глаз!.. Не дурочка, далеко не дурочка, сразу видно. Не из тех, кто пришел купить
умную книгу, чтобы перед приходом "культурных" гостей поставить ее на самое
видное место в шкафу или, прочитав предисловие, покорять интеллектуальную
компанию эрудицией...
- Покажите, пожалуйста, "Критику способности суждений", - попросила
незнакомка, указывая на книгу в неброской желтой обложке.
Плещеев аж присвистнул про себя: философиня!.. Он ощутил, что наметившееся
приключение обрело последний штрих, последнюю крупинку приправы, сообщающую ему
должную пикантность и остроту.
И с чего он прежде считал, будто женщина, интересующаяся философией, тем
более стариком Иммануилом, должна быть непременно мымрой в очках с тостыми
стеклами, в бесформенном серо-коричневом балахоне и с ядовито дымящей папиросой
в зубах?..
- Двенадцать тысяч! Всего-то! - вслух изумилась незнакомка. - Таких денег
не бывает!
Раскрыла кошелек и принялась отсчитывать нужную сумму.
- Платите в кассу, - равнодушно сказала продавщица.
- Извините, - слегка смутившись, улыбнулась девушка. - Привыкла к лоткам...
Она отправилась в кассу, и Плещеев незамедлительно обернулся, чтобы как
следует рассмотреть "объект эстетического наслаждения" сзади. И скоро признал,
что тыл производил не меньшее впечатление, чем вид сбоку.
Девушка вернулась, отдала чек, взяла книгу, положила ее в сумку (не этакую
изящную фитюльку, куда влезает лишь пудреница, помада и носовой платок; в руках
у нее был настоящий дамский портфель, где можно носить доклады и диссертации), и
не спеша вышла из магазина. Плещеев остался в рассеянности стоять у прилавка,
тупо глядя на книги.
- Вас что-то интересует? - любезно спросила продавщица.
- Да я так... - опять не вспомнив о Карамзине, ответил Плещеев. - Просто
смотрю...
Увы, увы!.. Пора было выкинуть "прекрасный объект" из головы и возвращаться
к повседневности. Сергей посмотрел новинки в других отделах, постоял в
компьютерном закутке, облизываясь на ноут-бук самой последней модели, потом не
торопясь вышел на улицу. Еще минута - и голубая "девятка" влилась в поток машин
на Литейном.
Он уже пересек Невский и проворно двигался по Владимирскому, когда перед
светофором его руки вдруг сами собой включили поворотник и крутанули руль,
заставив машину виртуозно перестроиться в левый ряд.
Ибо через пешеходный переход, прямо перед капотами пыхтящих автомобилей, на
другую сторону Владимирского шествовала белокурая девушка в черной юбочке и
итальянских лодочках, с большой деловой сумкой, содержавшей в себе третье по
счету из главных сочинений великого немецкого философа Иммануила Канта.
Воистину, есть предел человеческой твердости и воздержанию!.. Крепость под
названием "Сергей Петрович Плещеев" пала без единого выстрела.
Девушка неторопливо перешла проспект и стала удаляться по перпендикулярной
Владимирскому улочке. Загорелась стрелка, и Сергей ринулся следом так, будто от
этого зависела его жизнь.
В несколько секунд он обогнал свой "эстетический объект", и послушная
машина замерла перед небольшим кафе с милым названием "Эльф". "Действительно,
эльф... эльфа... эльфийка? Как там у Толкина эльфийских девушек называли?
Фея?.."
И вот, когда до плещеевской "девятки" ей оставалось пройти ровно пять
шагов, Сергей открыл дверцу, выпрыгнул наружу и направился прямо к девушке.
По части неожиданных эффектов он был признанный мастер.
- Извините, - улыбнулся он, поправляя очки. - Понимаете... я только что
видел вас в книжном магазине и хотел бы спросить кое о чем.
Девушка подняла глаза, и он отметил, что она совсем не испугалась его.

- Вы меня не заметили, хотя я рядом с вами стоял, - Сергей Петрович
дружески улыбнулся. - Хотите, докажу? Вы купили "Критику способности суждений"
за двенадцать тысяч рублей. И порывались заплатить продавщице, потому что
привыкли к лоткам!
- Верно, - помедлив, согласилась девушка, и Плещеев понял, что начало
положено.
- И вот я надумал выяснить у умного человека...
Вы позволите?
- С-слушаю вас... - все еще немного настороженно ответила "философиня".
- Видите ли... я хотел спросить, что вы думаете об антиномиях Канта? Моему
поколению с пеленок внушали... ну, помните, три источника марксизма, немецкая
классическая философия... Гегель, Кант... А теперь я где-то вычитал, что на
самом деле в системе Канта все иначе!
Девушка наконец улыбнулась:
- Так с ходу этого не объяснишь...
- Зачем же с ходу? - не растерялся Плещеев, - Давайте зайдем в кафе, вот
оно, кстати, тут рядом... и за чашечкой кофе вы все мне расскажете. Я вас
приглашаю как консультанта по философии Канта... Господи, уже и стихами
заговорил...
- Ну, раз так... - девушка тоже засмеялась. - Честно говоря, я вовсе не
возражаю. Я очень люблю это кафе.
"Эльф" действительно оказался очень милым - небольшое, уютное, тихое
заведение. Сюда не ходили ни молодцы в малиновых пиджаках, ни валютные путаны,
ни юная поросль в косухах и банданах... разве что время от времени нарушали
общее благолепие косматые художники с Пушкинской, 10. Но сейчас не было и их,
только чинно сидели за угловым столиком мама, папа и сынок-дошколенок, с
аппетитом уписывавший за обе щеки пирожное.
- Что желает дама? - спросил Плещеев. - Кстати, я забыл представиться.
Сергей.
- Даша, - просто ответила девушка.
Они разместились за столиком у окна. Даша маленькими глотками прихлебывала
кофе, время от времени откусывая крохотные кусочки от пирожного.
- Вы обещали мне про Иммануила Канта... - прервав любование, напомнил
Плещеев.
- Он был человек очень нетривиальный, - начала рассказывать Даша.
Чувствовалось, что предмет свой она любила и знала. - Никуда не уезжал из
Кенигсберга и преподавал в университете географию, причем рассказывал о городах
и странах так красочно, как будто видел их своими глазами. Жил один в маленьком
домике...
Скоро Даша перешла к тонкостям философской системы, и в какой-то момент
Плещеев перестал следить за ее рассуждениями, поскольку не понимал, чем
"трансцендентное" отличается от "трансцендентального", и быстро запутался. Она
же плавала во всей этой зауми, как рыба в воде. Золотая рыбка, легко и
непринужденно ткущая вязь изысканных слов...
- К примеру, мы проводим эксперимент, но сами условия влияют на вещь,
которую мы изучаем. То есть мы получаем некоторый результат, но в познании самой
вещи не продвигаемся. Даже так: вы смотрите на предмет, и он меняется от того,
что вы на него смотрите. Поэтому вы никогда не можете увидеть его таким, каким
он бывает, когда вас нет.
- То есть я смотрю на вас, и от этого вы изменяетесь? - спросил Плещеев.
- Конечно, - засмеялась Даша. - Ну, разумеется, если бы на меня сейчас
смотрела бабушка или папа, я была бы другой. Да и вы, наверное, выглядели бы не
так, если бы на вас смотрела жена...
Сергей Петрович едва не вздрогнул. Жена!.. Он повернул руку, и на пальце
блеснуло обручальное кольцо.
- Вы очень проницательны, Дашенька. Наверное, учитесь в Университете на
философском? Заканчиваете?
- Писать диссертацию, - улыбнулась Даша.
- Вот это да!.. А на вас глядя, не скажешь... студентка... И все-таки -
откуда такое рвение к научной стезе?
Она пожала тонкими плечами:
- Гены, наверное... Мой дедушка был академиком. Слышали, может быть,Дмитрий
Васильевич Новиков? Папа тоже ученый, физик-теоретик, правда, до таких званий и
не дошел... Тяжелая, в общем, наследственность...
- Тогда с вами все понятно, - ответил Сергей Петрович и огорченно подумал,
что тут ему вряд ли что светит. Без пяти минут кандидат философских наук,
дедушка - академик... Они вышли на улицу.
- Я вас подвезу? - спросил Плещеев с остатками надежды, но увы, увы!.. Она
жила в двух шагах, всего-то за угол завернуть.
...Сергей садился в свою "девятку" со сложными чувствами и заметно поникшим
павлиньим хвостом суперменства. С одной стороны, оно и к лучшему, что все
кончилось пшиком, - он ведь зарок давал, больше налево от Людмилы ни-ни. И в то
же время... Ах, несбывшееся, несбывшееся!.. Он завел мотор и собрался
развернуться, чтобы вновь выехать на Владимирский.
Взгляд, брошенный ,в зеркало заднего вида, был судьбоносен. В следующий миг
Плещеев вылетел из машины и бросился обратно, не позаботившись даже прихлопнуть
дверку, не то что выключить двигатель.

Ибо неизвестно откуда взявшийся питекантроп в красной выцветшей футболке и
неописуемых джинсах, выделывая по тротуару пьяные вензеля, вместе с тем вполне
определенно теснил Дашу - его Дашеньку!.. - в сомнительную подворотню. Даша
беспомощно пятилась, силясь как-то урезонить наседавшее на нее существо...
- Ты, е..! - сказало оно, заметив налетающего Плещеева. И замахнулось синей
от татуировок рукой. Сергей Петрович действовал не размышляя: специальным
приемом увел Дашеньку к себе за спину, постаравшись при этом не сбить девушку с
ног, заблокировал несшийся ему в лицо волосатый кулак... И его тренированные
пальцы впились в потную рожу питекантропа классической, хорошо поставленной
"кошачьей лапой".
Удар вполне достиг цели. Человекообразное рухнуло на асфальт и стало
корчиться, как залитый нефтью тюлень из экологической передачи. Ему было
действительно хреново: слезы и сопли текли ручьем, воздух едва достигал легких,
он разевал рот и не мог даже как следует закричать. Даша стояла возле стены,
прижавшись к пыльному камню, и широко раскрытыми глазами смотрела на Сергея
Петровича.
- Он... - выдавила она. - Он...
Вот так-то вот. Гегель, Кант, диссертация... И пьяный ублюдок, сметающий
все это примитивным: "Бабу хочу!"
Плещеев, опять-таки не рассуждая, обнял девушку. Как он хотел успокоить ее,
утешить, укрыть ото всех зол мира!.. Дашенька доверчиво прижалась к нему и,
почувствовав себя в безопасности, запоздало расплакалась.
- А говорили, не подвозить, - тихо проговорил он, вдыхая запах ее
растрепавшихся теплых волос. - Теперь видите, как... В общем, подвезу и до двери
провожу. Маме так маме, любовнику так любовнику... Провожу и с рук на руки
сдам...
Проверка характера
Вертящийся стул поскрипывал при каждом движении и шумно вздыхал какими-то
внутренними подушками, так что Наташа на всякий случай старалась ерзать
поменьше. Она не помнила, скрипел ли стул, когда на нем сидела Алла, и очень
боялась, как бы ее не сочли толстой и неуклюжей. Наташины пальцы проворно бегали
по клавишам, вводя в память машины новый типовой бланк договора. Кому
понадобилось сначала писать его от руки, она, убей Бог, не понимала. Если новую
форму породило стоявшее над "Эгидой" начальство, могло бы оно выслать образец по
факсу. Или - того лучше - как белые люди подключиться к электронной почте и все
переправить прямо на диск. А если бланк создал Плещеев... В то, что Сергей
Петрович не умел обращаться с машиной, Наташе не верилось. Но тогда почему?..
Алла, надобно сказать, не переломилась, натаскивая возможную конкурентку.
"В "Виндах" работала? В "Ворде"? Садись набирай..." - и упорхнула куда-то
по неведомым Наташе делам. Ее не было уже долго. Наверное, она думала, что
новенькая провозится до самого вечера. Однако Наташа уже почти все кончила,
несмотря даже на то, что вместо привычного "Кирвина" работала встроенная опция и
некоторые символы пришлось поискать. К тому же на Аллином компьютере стояла
русскоязычная версия "девяносто пятых". Наташа не любила ее. Коля говорил, не
все программы с ней запускались.
Через каждые две-три строки она отправляла текст в память. Коле довелось
как-то работать в здешнем районе: он рассказывал, кругом были заводы, то есть
электросеть выкидывала разные фортели, а непрерываемого источника питания ни на
столе, ни под столом не было видно. Наташа в очередной раз щелкнула мышью и
опять подумала, как медленно работал мощный вроде бы "пентиум". Она окончательно
проверила бланк и распечатала его уже начисто. Алла по-прежнему блистала своим
отсутствием. Пользуясь безнаказанностью, Наташа расхрабрилась и решила заглянуть
в программные недра.
- Фу-у... - не сдержавшись, вскоре произнесла она вслух. Оперативная память
машины оказалась забита редко используемыми резидентными программами и
оболочками, а также бессчетными фенечками и мулечками типа всяких хитрых
скринсейверов и анимированных курсоров.
Руки зачесались - Наташа продублировала командный файл и долго со вкусом
перелопачивала его по своему разумению. Надо будет распечатать: пускай брат
сначала опытным глазом... Хотелось запустить машину по новой и посмотреть, что
получится, но она не осмелилась и вместо этого решила полазить по директориям.
"Пентиум" чем дальше, тем больше казался ей слишком мощным для канцелярской
работы. Деньги им тут, по-видимому, карман прожигали.
- Убивать надо таких старушек, - пройдясь по жесткому диску, опять-таки
вслух выдала Наташа любимую Колину фразу. Бездонный винчестер был сплошь
замусорен какими-то играми и древними неработающими версиями программ, которые
кто-то не то пожалел, не то поленился стереть. Зато полезные файлы были, прямо
скажем, свалены в кучу, да еще и засунуты в редакторскую директорию, так, словно
на всех полутора гигабайтах более подходящего места для них не нашлось. Похоже,
Алла действительно считала работу, которой занималась, абсолютно не
соответствующей ее интеллектуальному уровню. Наташа поймала себя на том, что с
азартом прикидывает перестановки, улучшения и замены.

Больше всего она боялась, кабы вдруг не заверещал телефон. Она была еще не
вполне уверена, что и как отвечать.
Алла явилась за десять минут до прибытия ездившего куда-то Плещеева и сразу
принялась звонить. Звонки были сугубо деловыми. Вошедшее начальство, таким
образом, застало напряженную трудовую активность. Сергей Петрович рассеянно
поздоровался с девушками и скрылся за дверью кабинета. Вскоре, однако, он вновь
вышел наружу переодетым в старые джинсы и обратился прямо к Наташе:
- Наташечка, хватит глазки портить! Пойдемте, пора косточки разминать.
Вид у него был как у хитрого кота, затеявшего набег на кладовку. Наташа
послушно вылезла из-за клавиатуры и заметила краем глаза, как Алла скривила
губы, сверкающие розовым перламутром.
- А вы, Аллочка? - повернулся Плещеев.
- Сейчас подойду, Сергей Петрович, - ответила та. - Только проверю, что она
тут натюкала.
Наташа возмутилась и хотела сказать, что она не "тюкала", а работала,
притом вполне грамотно, грамотнее некоторых, разведших в машине бардак... но не
сказала, конечно.
- Есть у нас, знаете ли, обычай, - пояснил Плещеев, пока спускались по
лестнице. - Коллектив, сами видели, небольшой, работа достаточно специфическая,
мало ли что может случиться. Вот и решили добиваться полной уверенности друг в
друге. Новеньких, конечно, в первую очередь касается...
У Наташи сразу встала перед глазами сцена с графином. Да уж. Классический
случай взаимовыручки и понимания. Хотя... всякое ведь приключается в
повседневном быту, мало ли кто кого недолюбливает. Но зато когда придется встать
спиной к спине...
- И поэтому, - продолжал Сергей Петрович, - мы договорились, что каждый
вновь поступающий член коллектива должен принимать бой против уже принятых
сотрудников. Чтобы сразу проверить характер и в критической ситуации знать, кто
на что способен...
- П-понимаю, - чуть не споткнувшись на ступеньке, выдавила Наташа. Во рту
предательски пересохло, она поняла, что мама была права аж на все триста
процентов, и собралась было вякнуть, мол, поступала все-таки в секретарши, а не
в группу захвата, по крышам и чердакам за преступниками гоняться... Она вовремя
прикусила язык. Принимая на работу, Сергей Петрович не экзаменовал ее по
рукопашному бою, но, может быть, это подразумевалось? Чтобы в случае чего даже
секретарши могли отстоять офис от бандитского нападения?.. Она вообразила себя в
камуфляже за пулеметом, потом беспомощно подумала про свою старшую напарницу
Аллу. Та не производила впечатления какой-либо крутизны, но... почем знать...
обещала же подойти, значит...
Силовая группа в составе четырех мужчин и одной девушки поедала большой
брикет подтаявшего мороженого, рассевшись вокруг него на полу. Всех пятерых
Наташа уже как бы знала, со всеми как бы здоровалась, но в тот миг лица слились
для нее в сплошное пятно, Полтора миллиона, напомнила она себе. Полтора
миллиона. Может, и не убьют...
При виде начальства крутая команда свернула импровизированную пирушку.
Бритоголовый Багдадский Вор позвал собак и отдал им мороженое, оставшееся
на фольге.
- Нет бы шефа любимого угостить, - проворчал Плещеев. И тут же улыбнулся с
выражением законченного садиста:
- Кого первого, Наташечка, бить будете?..
Ей натуральным образом "поплохело" при виде поднимавшихся на ноги мужчин, и
она, сглотнув, жалобно обратилась к Кате:
- Можно мне... с вами...
Та безразлично пожала плечами и сделала приглашающий жест - становись, мол.
Катя Дегтярева вовсе не напоминала этакую карикатурную амазонку, гору мышц
с огрубелым мужеподобным лицом. Обычная молодая женщина, лет на десять старше
Наташи, не очень-то догадаешься, где служит. И кем. Если знать - еще можно было
обратить внимание на короткую стрижку и на то, что в стройной фигуре
присутствовала не достигаемая никаким шейпингом пластика. И сила, способная
становиться зловещей.
- Ну? - сказала она Наташе. - Долго стоять будем? Нападай.
- А как?..
- Да как хочешь. Ударь, схвати...
Года два назад, на школьном уроке физкультуры, Наташе случилось треснуть
кулаком одноклассника, позволившего себе в ее адрес довольно пошлое замечание.
Самым ярким воспоминанием, оставшимся от этого случая, было ощущение полной
безобидности и бессилия удара, нанесенного вообще-то от всей души. Наташа
покраснела и замахнулась. Как и следовало ожидать, при виде ее движения крутая
команда хором заржала. Наташи на рука сразу обмякла.
- Кто ж так бьет, - улыбнулся подошедший Лоскутков.
- А как надо? - спросила Наташа, радуясь про себя секундной отсрочке.
- Смотрите.
Сашина рука рванулась вперед безо всяких дальнейших предупреждений. Никаких
подробностей Наташа, естественно, не различила - это ведь не боевик с Ван
Даммом, где каждый удар долго и вкусно готовят, да потом еще показывают, на
радость зрителям, в замедленном темпе. Наташа успела только испугаться, и то не
разумом, а телом: в кожу ударили изнутри горячие иголочки, как бывает, когда на
улице видишь внезапно поскользнувшегося человека. Впрочем, испуг длился
мгновение. Жуткий удар предназначался не ей.

Катин ответ иначе как презрительным назвать было трудно. Плавный шаг чуть в
сторону и вперед, точный взмах рук... То есть каких-либо деталей Наташа опятьтаки
не увидела, но рифленые ботинки Лоскуткова взмыли выше ее головы, и
командир группы захвата обрушился на деревянный пол.
- Ой! - пискнула Наташа и прижала руки ко рту.
И опять увидела, что боялась зря. Лоскутков уже стоял на ногах, невредимый
и улыбающийся.
- Поняли, как надо? - жмурясь, как сытый тигр, промурлыкал Плещеев. -
Попробуйте еще раз.
Наташа зажмурилась и попробовала, заранее представляя, как задерется ее
летнее платье, когда она вот сейчас полетит кувырком (то, что ей предстояло
наверняка слома-ть себе шею, казалось менее страшным). Ей не предложили
переодеться во что-то спортивное, наверное, так было надо... Промахнувшуюся руку
встретила твердая, как дощечка. Катина ладонь и повлекла по кругу и вниз, и
Наташа судорожно распахнула глаза, созерцая ринувшийся в физиономию пол, но тут
Катя сделала что-то еще, уже совсем непонятное, и Наташина рука оказалась
завернута за голову и плечо. Положение было беспомощным, неустойчивым и
неудобным, Наташа попыталась ухватиться за Катин рукав, но не смогла дотянуться.
Впору кричать "мама", однако почему-то ей совсем не было больно, так что
кричать она устыдилась. И правильно сделала: Катя весьма бережно и аккуратно
опустила ее на пол.
- Теперь мы знаем, Наташечка, что в трудную минуту на вас можно положиться,
- проговорил Плещеев. Он был очень серьезен. - Вы девушка ответственная и
решительная, но еще немножко стесняетесь отстаивать свои законные права, и это
большой недостаток. Маленько освоитесь - и будем сообща его исправлять.
Договорились?
- Договорились, - прошептала Наташа, У нее вдруг ослабли коленки, как
бывало всегда после пережитого напряжения и испуга. Да уж. Не соскучишься в этой
"Эгиде". Наташа вдруг осознала, что смертельно хочет зацепиться за свое пока еще
шаткое рабочее место, и дело не только в деньгах. Она двинулась прочь, чтобы
тихо присесть в сторонке, но Плещеев снова повернулся к ней, протягивая снятые
очки:
- Подержите, пожалуйста...
Второй раз она увидела шефа без очков. И опять поразилась, какой
беззащитно-доверчивый сделался у него вид.
- Зря снял, - сказал Саша Лоскутков. - А то будет кто-нибудь дожидаться,
пока ты их... Плещеев виновато развел руками:
- Рефлекс... Привычки-то нету...
- Ну так привыкай побыстрей, - проворчал Саша:
Плещеев согласно покивал, но очки так и остались у Наташи. Она же с
внезапным замиранием сердца стала следить, как шеф становится против командира
группы захвата и тот начинает атаковать. Человеку, совсем ничего не понимающему
в том или ином виде искусства, трудно уловить тонкости выступления мастера.
Однако Наташе даже при всей ее некомпетентности скоро стало понятно, что
Лоскутков шефа щадил. Время от времени Сергей Петрович не успевал отреагировать
на удары, и Саша просто "обозначал" их, заменяя несильными тычками в грудь или
живот. Каждый раз эгидовский начальник страшно смущался и что-то виновато
говорил Лоскуткову, на что командир крутой команды только кивал головой: хорош,
мол, болтать, работай давай. Потом она заметила, что он ни разу не попытался
ударить Плещеева в голову, а на пол "ронял" его точно так же, как Катя Дегтярева
- ее саму, то есть как хрупкую елочную игрушку. Наташе вдруг стало интенсивно
жаль Сергея Петровича. Волнение и страх, только что пережитые по его милости,
благополучно отступили на второй план - она изо всех сил "болела" за шефа и не
дыша следила за тем, как Лоскутков в очередной раз останавливает руку, грозно
сложенную "копьем", в сантиметре от его горла. Потом Саша наконец его отпустил,
и она с замиранием сердца отдала отдувающемуся и взмыленному Плещееву бережно
отполированные очки.
- Спасибо, - поблагодарил он рассеянно, но ей показалось, будто у него был
какой-то особенный голос.
Когда Алла спустилась вниз, на всякий случай держа в руке трубку
радиотелефона, на середину маленького зала, засучивая рукава, вышел Кефирыч.
Занимаюсь я ушу, Хреном за ухом чешу...весело пропел великан. Ему навстречу
уже шла сосредоточенная и хмурая Катя.
Алла остановилась на последних ступеньках лестницы и стала смотреть. Там,
где она стояла, заметно пахло собаками, но девушка не обращала внимания. Ей,
собственно, было глубоко наплевать на чудеса единоборств, которые
демонстрировала Дегтярева, и уж никак не тянуло любоваться кошачьей ловкостью
тяжеловесного с виду Кефирыча. Алла, не отрываясь, смотрела только на стоявшего
среди зрителей Лоскуткова. Вот Катя затеяла какой-то хитрый прием, но допустила
ошибку: пальцев не хватило объять волосатую лапищу оппонента, рука соскользнула
и сама тотчас угодила в жестокий, без поддавок, захват... Алла видела, как Саша
непроизвольно дернул плечом, "помогая" Дегтяревой вывернуться из сокрушительных
тисков, как засветились его глаза, когда Кате все-таки удалось справиться и
семипудовый Кефирыч, спасаясь от боли, перышком упорхнул прочь. Этого Алла
Черновец перенести уже не могла. Внешне спокойно, стараясь ничем не выдать себя,
она поднялась обратно наверх. И там, спрятавшись в уголке за шкафом, неслышно
заплакала. Слезы некрасиво смывали с ресниц тушь, но ничего поделать с собой она
не могла.

Багдадский Вор, заглянувший наверх примерно через четверть часа, застал
Аллу со щеточкой и пуховкой в руках.
- Толя, ты что? Кофе попить?.. - не оборачиваясь спросила она. И
попробовала незаметно спрятать в стол косметичку:
- Сейчас поставлю...
Толя Громов, он же Багдадский Вор, был большим любителем кофе, однако
притупить его бдительность девушке не удалось. Может, правила деликатности и
предписывали ему как бы ничего не заметить. Ну и многоточие с ними, с правилами.
Толя обошел шкафы, встал перед ней и упер в стол мозолистые кулаки.
- Ревела? - мрачно спросил он. - Опять Кефирыч обидел?
Алла сперва хотела взвиться и послать его куда подальше, наплевав на имидж
и прочее. Однако что-то остановило ее. Наверное, неподдельное сочувствие,
прорвавшееся в голосе Багдадского Вора. Она украдкой подняла взгляд и увидела,
что не ошиблась. Алла была из тех женщин, которые почти любого мужчину не просто
видят насквозь, но еще и умеют посмотреть на себя его глазами. Так вот, в
обычной ситуации Багдадский Вор тоже не дурак был подкусить красавицу
секретаршу, непоправимо виновную в "сексуальных домогательствах" по отношению к
любимому командиру. Подобный союз в самом деле мог состояться только через их с
Кефирычем трупы - по причинам, о которых они отнюдь не распространялись. Так что
попристебываться и поржать над очередной частушкой, а заодно послушать Алкины
возмущенные вопли было дело святое. Но когда жертва подкусов и приколов всерьез
ревет, уединившись за шкафом, и размазывает по щекам дорогую косметику "Мэри
Кей" - это, оказывается, совсем другой коленкор. Надменную "секс-бомбу",
превратившуюся в простую зареванную девчонку, становится жалко, и забубенную
головушку одолевают всякие лишние мысли.
Вмиг поняв это безошибочным женским чутьем, Алла совершила тактически
четкий маневр. Отвернулась (ровно настолько, чтобы он не перестал видеть, как
вздрагивают у нее ресницы), покосилась и всхлипнула. С Кефирычем этот номер
кончился бы для нее новой трагедией. Лоскутков (Господи, за что?..) отреагировал
бы нейтрально-товарищески, то есть еще хуже. Багдадский Вор, невинная душа,
проглотил наживку мгновенно. Он долго собирался с мужеством, потом протянул
широченную корявую пятерню и осторожно коснулся ее плеча:
- Ты это... не надо расстраиваться... Кефирыч блин, он поорать любит... Но
ты это... сама знаешь..! если кто тронет, он за тебя первый кого угодно
сожрет...
Алла не знала секретных подробностей его биографии, но догадывалась, что по
части "кого угодно сожрать" Багдадский Вор тоже был далеко не дурак. Рука, робко
гладившая плечо, вызывала желание опереться и ощутить ее силу. Алла мысленно
сравнила Толю с Лоскутковым. Сравнение, конечно, было далеко не в пользу
Багдадского Вора. С одним только "но": Саша оставался недосягаем, а этот - вот
он, тепленький. Алла мстительно подумала о том, что Лоскутков, чего доброго,
спустя время тоже начнет ее про себя сравнивать с... кое с кем. Она приняла
окончательное решение. Повернувшись, ухватилась тонкими пальцами за Толину
сильную руку и расплакалась уже в открытую, беспомощно всхлипывая и тычась лицом
в полосатую майку у него на плече. Багдадский Вор был только что из-под душа,
чистенький, благоухающий импортным мылом и свежестью. Алле это понравилось.
Потом она представила на его месте Сашу, и полупритворные слезы опять стали
совсем настоящими.
- Ну вот!.. Довели девчонку, козлы, - покаянно пробормотал Толя. -
Слушай... давай-ка я у Лоскута отпрошусь и домой тебя отвезу... а Поросенкова...
- он намеренно переврал Наташину фамилию, чтобы доставить Алле удовольствие, - а
Поросенкова пускай поработает!
Бешеный Огурец
Сквозь тюлевые занавески сочилась медленная заря. Меньшов лежал под
махровой простыней, глядя в потолок и слушая ровное дыхание спящей рядом жены. У
него был очень хороший, отточенный тренировками слух: любое движение в каждой из
семи комнат он запеленговал бы сразу и безошибочно. Однако повсюду царила
тишина, и даже снизу, с проспекта, лишь изредка доносились звуки идущих мимо
машин.
Это было высотное (по местным понятиям) здание, построенное еще при
колониальном режиме. Стояла душная тропическая ночь, и в этой ночи по карнизу
четырнадцатого этажа медленно и бесшумно двигался человек...
Антон Андреевич вздохнул и устало закрыл глаза, стараясь отогнать некстати
явившееся воспоминание. Его квартира была не то чтобы крепостью, однако в
небольшой комнате возле двери бодрствовала охрана. Ребята, сторожившие дом и
офис Меньшова, были его младшие сослуживцы, оставшиеся не у дел в эпоху
всеобщего раздолбайства. О давней истории, случившейся с их бывшим наставником,
никто из них не имел понятия. Да и откуда бы им... Зато Антон Андреевич всех
знал как облупленных и был уверен: личная преданность парней не подлежала
измерению ни в каких деньгах. За этими спинами как за каменной стеной были и две
приемные дочки Меньшова, и жена Алена, и еще не родившийся сын, которого Алена
ему наконец-то пообещала. Ворье, грабители и иная сволочь, любящая обижать
родственников богатых людей, существовала по другую сторону этой стены.

Кроме Скунса.
Скунс придет, куда пожелает, и тогда, когда пожелает. И все, что в голову
ему взбредет, - сотворит...

---

Человек на карнизе был облачен в камуфляжный комбинезон под цвет розоватосерой
облицовочной плитки и такую же маску. Ему оставалось преодолеть угол
здания и проползти еще несколько метров. После чего в стекле вполне
определенного окна появится крохотная дырочка, и кровавый палач своей страны,
бывший царек племени атси, а ныне президент суверенной Республики Серебряный
Берег доктор Йоханнес Лепето не доживет до утра.
Кроме президентского дворца, в столице были и другие как бы небоскребы, и
все они как бы охранялись, но не от серьезных людей. И потому-то за два квартала
от резиденции прятался в архитектурных излишествах крыши молодой человек со
снайперской бесшумной винтовкой, укомплектованной мощным ночным прицелом. А
второй молодой человек уже подобрался к президенту на расстояние, с которого при
большом желании до него можно было доплюнуть.
Парень на карнизе носил официальную кличку Горчичник, что вполне
соответствовало склочности характера. Однако народная мысль не ведала удержу, и
совсем недавно Бешеный Огурец, лучший друг и напарник Горчичника, породил
бессмертное: "Скунс". Оба пришли в телячий восторг и предвкушали, как уронят
новой кликухой остальных членов команды. Где ж им было знать, что прямо перед
началом операции Огурца разыщет связник. И передаст ему особо важное поручение,
происходящее с самого верха...
Перед углом Скунсу пришлось попотеть, потому что за десять лет
независимости карниз успел обвалиться. Снизу, с канала, веяло теплой сыростью и
пахло гниющими водорослями. Время от времени Скунс приподнимал голову и смотрел
в ту сторону, где, как ему было отлично известно, затаился напарник. Дуэтом они
неизменно работали как часы, только в операциях вроде сегодняшней красавец и
богатырь Бешеный Огурец обычно страховал. Потому что Скунс, гибкий, жилистый,
цепкий, был ростом ему по плечо и раза в полтора легче. И никакая высота для
него не существовала...
Обтекая угол, он повис на кончиках пальцев и подумал о том, что Огурчик
нынче с утра что-то плохо выглядел и весь день молчал: ни дать ни взять мучился
дурными предчувствиями. Скунс поднял голову и улыбнулся ему. Он знал, что
напарник прекрасно видит его сквозь мощную оптику. На лице маска, но выражение
глаз он наверняка разберет.
Он прополз еще пять сантиметров, выгнулся, как нормальные люди не могут,
рука потянулась вверх, нащупывая крохотный выступ стены... и внезапное чувство
острой тревоги заставило его замереть. Что-то случилось. Что-то было не так. Он
попытался вжаться в камень, но не успел. Лучший друг ч напарник тщательно
прицелился и нажал на крючок. Страшный удар в грудь смахнул Скунса со стены, и
он полетел вниз. Полет с четырнадцатого этажа занял три с половиной секунды. Ему
полагалось бы завершиться брызгами на асфальте, но в городе, зажатом между
берегом океана и горным хребтом, происходила вечная путаница с ветрами. С
проспекта Независимости непредсказуемо дохнуло, и падающее тело прошло в
полуметре от осклизлого бетона набережной, чтобы почти плашмя рухнуть в гнилую
черную жижу.
Бешеный Огурец хорошо видел, как набережная вмиг ожила президентскими
охранниками, выскочившими, точно тараканы, изо всех щелей. Договоренность
существовала далеко не ни их уровне: служивые ничего подобного не ожидали и
суетились, понимая только, что благополучно прохлопали диверсанта.
Несколько человек в черной форме сразу прыгнуло в воду. Упавшего выловили и
бегом потащили через асфальтированную площадку.
Дуло снайперской винтовки, смотревшей из-за проспекта, незаметно
поворачивалось следом. Если бы кто посторонний видел сейчас Бешеного Огурца, он
ровно ничего не смог бы сказать по его лицу. Огурец не плакал, не матерился, не
грыз зубами ненавистный приклад. Он знал, почему убрать Скунса поручили именно
ему. Потому что ни у кого другого не получилось бы. Потому что Скунс ни единой
живой душе не доверял так, как ему.
И в это время внизу произошло нечто странное. Клубок тел, катившийся к
боковому входу в президентский дворец, внезапно распался, и Бешеный Огурец еще
раз увидел напарника. Мокрый и страшный, в растерзанном комбинезоне, Скунс
оседал на колени, отдав все силы ради последней секунды свободы. Изо рта и по
груди у него текла кровь. Подняв голову, он смотрел прямо в прицел, его губы
двигались, силясь что-то сказать...
Утром Бешеный Огурец обнаружит у себя в волосах седину, но в тот миг нервы
ему не изменили. Он нажал на спуск еще раз, и пуля, несущая избавление, с
математической точностью ушла к цели. Но на ее пути уже выросла чья-то обтянутая
черным спина, и клубок снова сомкнулся, а потом достиг боковой двери и втянулся
в нее, делаясь недосягаемым...
Тогда только снайпер позволил себе ткнуться лбом в мокрый от выпавшей влаги
приклад и, зажмурившись, полежать так несколько бесконечных мгновений. Особое
задание было выполнено. Жертвоприношение во имя африканского социализма
состоялось. Причем, волею судеб, именно в такой форме, которая наилучшим образом
расположит доктора Лепето к великой советской стране. Двоим напарникам
предстояло заплатить за "исторический договор". Одному - одну цену, другому -
другую.

Он не застрелился, не сошел с ума и не запил. Просто приложил все усилия,
чтобы отойти от активных дел и заняться обучением молодых. Начальство отнеслось
с пониманием.
А через несколько месяцев...
Антон Андреевич выбрался из постели, двигаясь осторожно, чтобы не
потревожить жену. Накинул халат и беззвучно прикрыл за собой дверь кабинета.
Снаружи стало уже совсем светло, даже можно не зажигать лампу. Включившийся
компьютер чуть слышно зашелестел встроенными вентиляторами; Меньшову этот звук
напоминал пыхтение собаки, замершей в радостном ожидании хозяйских приказов.
Антон Андреевич уселся за клавиатуру и взял в руки мышь. Следовало
разослать несколько запросов и выяснить кое-какие подробности о фирме "Инесса".
Есть проблемы?..
Валя Новомосковских считал себя настоящим мужчиной, и поэтому его жена по
ночам в ларьке не дежурила.
Вообще-то располагался их ларек далеко не в самой худшей точке - возле
Технологического института. Не где-нибудь около тюрьмы или, не приведи Господи,
у входа на кладбище. Опять-таки угол Загородного и Московского - это всяко не
Веселый поселок. Тот же самый джин-тоник на окраинах идет по семь пятьсот и даже
по шесть, а у нас - извини-подвинься, девять двести. И ничего, покупает народ...
Нет, грех жаловаться. Валя поправил маленькие наушники и прибавил в плейере
громкости, чтобы не клонило в сон.
Конечно, сидеть в ларьке продавцом - не Бог весть какое денежное занятие.
Но, во-первых. Валя торчал здесь не все время, а только когда требовалось
подменить Витю-Викторию. Большей частью хозяин торговой точки, сириец Фарах анНаджара,
поручал ему гораздо более ответственные и хорошо оплачиваемые дела,
связанные с разъездами на машине. А во-вторых, как известно, не место красит
человека, а человек место. Валя и Витя были у Фараха на очень хорошем счету и
регулярно удостаивались благодарностей. Не только словесных.
В половине второго ночи очень хочется спать (особенно после того, как целый
день провел на ногах), но Валя держался. В длинной шеренге увенчанных крышамиколокольчиками
ларьков, выстроившихся вдоль Загородного проспекта,
круглосуточных было шесть. Однако свет горел только у Вали и еще у одного
деятеля, торговавшего булочками и плюшками. Остальные четыре тоже теоретически
работали, тем не менее свет в них был погашен, а продавцы дрыхли внутри,
выставив в окошечко картонки с рукописным: "Стучите!" Там начнут просыпаться
часам к шести, когда оживет общественный транспорт, а из темных закоулков на
проспект поползут жуткие личности - опохмеляться смертоубийственной жидкостью,
продаваемой в полиэтиленовых стаканчиках под фольгой. Ну уж нет! Валя
Новомосковских предпочитал совсем другую торговлю, гораздо более прибыльную и
опрятную. Он знал, что с двух часов пополуночи происходит предутренний "час
пик", когда из увеселительных заведений разъезжаются богатые кавалеры,
сопровождаемые очаровательными спутницами по найму. Ну и спрашивается в
задачнике, будет такой кавалер останавливать иномарку рядом с затемненным
ларьком, станет он проверять, что там еще нацарапано на серой мятой бумажке?..
Держи карман шире. Он прямо подкатит туда, где все красиво подсвечено, а за
стеклом гостеприимно улыбается лично ему Валя Новомосковских. Подкатит, вручит
девушке пухлый "лопатник" и отправит ее за армянским коньяком, благородным "Асти
Ганча" и черной икрой, которую Валя припас специально для дорогих (в полном
смысле слова) гостей... Ну а те жалкие тысчонки, которые он. Валя, загодя
спрятав ценник, накрутит на полуночные деликатесы - Боже мой, да о таких мелочах
даже говорить неудобно. Все все понимают - и Фарах, и стриженый здоровяк за
рулем шестисотого "Мерседеса", и фигуристая дуреха, которой некогда подсчитывать
сдачу (тем более что денежки не свои)...
Живи сам - и другому жить не мешай. Вот так, и пока слева и справа смотрят
пятые сны равнодушные конкуренты. Валя Новомосковских подсчитывает барыши и
обдумывает, как бы подговорить хозяина установить в ларьке маленький
холодильник: был бы тогда не ларек, а, можно сказать, мини-круглосуточный
магазин. Всякие там креветочные салатики в пластиковых корытцах - по двадцать
восемь тысяч за порцию...
Валя даже начал прикидывать, насколько это приблизило бы их с Витей к
вожделенной квартире. "Отдельную? - спросил его накануне сосед по коммуналке,
Алексей. И сунул ему в руки газету:
- На, прочитай". Валя прочитал. В заметке рассказывалось, как молодой
телохранитель спас своего принципала, очень богатого московского еврея-ювелира,
от нападения: успел швырнуть старика наземь и двумя выстрелами уложил обоих
разбойников наповал. В благодарность ювелир немедленно купил парню отличное
жилье чуть не в самом центре столицы. "Вот видишь, как ловко люди устраиваются,
- ухмыляясь прокомментировал Алексей. - Бац-бац, и двухкомнатная в кармане!"
Этот новый жилец был мужик до крайности неприятный и без конца всех напрягал, но
тут уж Валя срезал его вчистую, так, что до сих пор вспомнить было приятно. "Да
я за двухкомнатную, - сказал он, - и руки пачкать не стал бы!.."
...Валя не сразу обратил внимание на большой темный джип, подъехавший прямо
по тротуару. То ли задумался, то ли, несмотря на гремевшую в ушах музыку, началтаки
придремывать. Он даже вздрогнул, когда пасмурный сумрак за стеклами
вскользь рассекли мощные лучи фар и мимо проплыл обширный бок "Гранд чероки" с
тонированными окошками.

Когда его спрашивали, не боится ли он ночных бандитских наездов. Валя
Новомосковских обычно пожимал плечами и в зависимости от обстановки либо просто
отмахивался - всю дорогу, мол, тихо, никогда ничего, - либо намекал на
могущественного покровителя, обеспечивавшего "крышу" Фараху ан-Наджара. Он и сам
привык думать, что не боится. Однако сердце так и подпрыгнуло, ударившись о
ребра, а из таинственной точки глубоко внизу живота начали распространяться
холодные ниточки страха. То есть могущественный покровитель был очень даже
реален, и не подлежало сомнению, что у Валиных возможных обидчиков завтра же
возникнут крупные неприятности. Но вот вопрос, станет ли от этого легче самому
Вале, если конкретно здесь и сейчас из этого джипа вылезут пятеро крепких
мальчиков и...
"Гранд чероки" медленно проследовал мимо. Судя по всему, там были в курсе.
Валя Новомосковских осторожно выдохнул и стал смотреть, что будет дальше.
Джип остановился, обратив к Вале внушительную корму, и наружу действительно
вылезли пятеро. Двое сейчас же направились к одному из "теоретически открытых"
ларьков и требовательно застучали в окошечко. Когда ничего не соображающий
спросонья продавец отодвинул стекло, Валиного слуха достиг сокрушительный мат.
- Как встречаешь!.. - разобрал ночной коммерсант. - Ты тут, бляха-муха,
работаешь или жопой мух ловишь? А ну живо две бутылки водки гони!..
- я... - пискнул напуганный продавец. - Зарплата у меня...
На металлический прилавочек гулко обрушилась дубинка:
- Зарплата! Дрыхнуть меньше надо, твою мать! Кому сказано, гони бутылки, не
то завтра же отсюда слетишь! И "Балтики" упаковку!..
"Тихвинские", - припомнив когда-то услышанный разговор на эту тему,
сообразил Валя. И надо сказать, на душе у него слегка полегчало. Все знали, что
тихвинские во главе со своим лидером Андреем Журбой заслуженно слыли этакими
робин-гудами, приверженными кодексу чести. Их даже именовали уважительно не
бандой, а "частной силовой структурой". Иногда Валя втихомолку жалел, что Фарах
платил вору в законе Французу, а не Журбе.
"Да... - подумалось ему. - Хорошо, не пулковские подвалили. Вот уж с кем
каши не сваришь... Беспредельщики хреновы..."
Тем временем трое из пятерых устремились к хлебно-плюшечному ларьку, где за
стеклом одинаково белели встревоженная физиономия продавца и пластиковая
табличка, гласившая: "Безопасность осуществляется охранным предприятием
"Эгида+"". Валя понял, что сейчас разговор будет совсем другой, и поймал себя на
том, что внутренне уже взял сторону тихвинских. Нет, в самом деле какой-то левый
он, этот ларек. Только место в ряду зря занимает. Ну кому, спрашивается, посреди
ночи придет охота покупать хлеб или лакомиться горячими пышками? Вот вино, водка
- тут все понятно, но булки?..
Ларек находился подальше того первого, где тихвинские наказали
проштрафившегося продавца, и подробностей душеспасительной беседы Валя, к
большому своему сожалению, не слыхал. Лишь видел, как вожак пятерки облокотился
на мокрый металл и почти засунул голову внутрь, а продавец, пугливо отодвигаясь,
тыкал пальцем в табличку. Наверное, предлагал позвонить по указанному там
телефону, забить стрелочку и решить все вопросы. Он-то что? Он человек
маленький...
Со стороны Владимирской площади возникла приземистая черная "Ауди"; если бы
Валя смотрел в том направлении, он узнал бы машину - ехавший в ней молодой
человек уже несколько раз покупал у него шоколад, шампанское и презервативы. Он
и теперь начал было загодя сбавлять ход, но рассмотрел джип посреди тротуара,
верно оценил обстановку - и вновь поддал газу, чтобы пролететь мимо не тормозя.
Валя заметил только его кормовые огни и вдруг с ностальгическим чувством
припомнил не столь уж давние времена, когда все было проще и по ночам между
ларьками разгуливали свои ребята вроде Тараса Кораблева, а опасаться приходилось
мелкой шпаны да одичавших от обнищания граждан, склонных срывать обиды на
ненавистных "кооператорах". Теперь все поделено, мелких рыбок сожрали большие
акулы. С потрохами и чешуей...
Валя всматривался и вслушивался изо всех сил, стараясь предугадать, чем же
кончится происходившая рядом "пробивка". Поэтому второй автомобиль, выруливший с
Бронницкой, привлек его внимание, лишь когда сумерки распорол слепящий луч
прожектора и тихвинские, отскочив от ларька, повернулись в ту сторону, прикрывая
ладонями глаза.
- Охранное предприятие "Эгида-плюс", - спокойно проговорил мужской голос,
усиленный мегафоном. - Есть проблемы?
Мегафон, как и прожектор, был весьма мощным.
Он не искажал голос и не превращал его в скандальный неразборчивый вопль, а
просто как бы добавлял веса: звучание оставалось очень естественным, но ответные
выкрики в его присутствии просто терялись. Когда же тихвинские немного
проморгались, они увидели неподалеку от себя двух больших псов в фирменных
ошейниках с эгидовскими эмблемами. И без намордников. Враждебности псы не
проявляли и никого на драматичные действия не провоцировали. Просто стояли и
смотрели, ожидая команд.

Вожак тихвинских примирительно поднял руку и пошел туда, откуда бил
ослепительный луч. Прожектор сразу погас, и, когда в глазах перестали плавать
радужные пятна, Валя Новомосковских различил контуры машины. Тоже какой-то не то
джип, не то легкий грузовичок.
Выяснение проблем и уточнение отношении продолжалось недолго. Валя видел,
как тихвинский вернулся обратно и привел с собой двоих в камуфляже; вид у
мужиков был, ничего не скажешь, внушительный. Немного погодя за ларечным стеклом
ожил и стал поворачиваться автомат, выпекающий пышки. Псы утратили настороженную
осанку, подошли и завиляли хвостами, принюхиваясь к сдобному запаху.
Когда обе команды разошлись по своим автомобилям и укатили в
противоположные стороны, Валя ощутил внутри внезапное напряжение и понял, до
какой степени перенервничал. Он огляделся в окошечко, потом вышел наружу и с
большим облегчением помочился на узкую полоску газона.
Дон Корлеоне
Сергей Петрухин, директор-распорядитель совместной российско-датской фирмы
"Балт-прогресс", поднимался в лифте и мурлыкал себе под нос народный вариант
популярной песенки, нравившийся ему гораздо больше оригинала:
Он уехал прочь на ночной электричке, Чей-то чемодан захватив по привычке...
Настроение было отличное. Половину вечера он провел в ресторане гостиницы
"Невский Палас", где принципиально не пил, потому что был за рулем - "выгуливал"
новехонькую красавицу "Ауди". Бывают же дни, когда все доставляет душевную
радость: и сознание собственной принципиальности, и плавный бег мощной машины, и
даже неторопливое поскрипывание старинного лифта. Дом, где жил Петрухин, был
выстроен сто лет назад и благодаря чистому везению находился с тех пор в хороших
руках. На площадках чудесным образом не выкрошилась красивая разноцветная
плитка, на дверях сохранились фигурные медные ручки, а просторная лестничная
шахта без труда приютила лифт, тоже очень старый и очень надежный. Ну и о том,
какие деньги Сергей выложил за здешние апартаменты, следовало упоминать лишь в
порядке шоковой терапии. А что? Главное - удовольствие. "Под крышей дома
своего..."
Лифт со вздохом остановился на этаже. Петрухин отодвинул складывающуюся
решетчатую дверцу и...
...И не к месту помянутая шоковая терапия обрушилась на его психику немой
сценой гоголевских масштабов.
Дверь петрухинской квартиры подпирали два угрюмых амбала, от одного вида
которых сердце бизнесмена провалилось в желудок, самым постыдным образом тесня
его ресторанное содержимое к нижнему выходу из организма. Однако голова
продолжала работать, и Петрухин сообразил: не набросились сразу - значит, не
киллеры. Значит...
Он огляделся и только теперь заметил других людей, присутствовавших на
площадке. Широкий мраморный подоконник фигурного окна был застелен газетами, и
там уютно устроились двое. Седовласый мужчина, про которого хотелось сказать
"джентльмен", и молодой парень с внешностью хорька и необыкновенно острым,
пронзительным взглядом. Между ними на газетах было разложено угощение: селедка,
дешевая колбаса, черный хлеб, вареные яйца в мятой коричневой скорлупе. Но при
этом - початая бутылка шикарного коньяка и две хрустальные рюмки. И фарфоровое
блюдце с ломтиками лимона...
"Джентльмен" пристально взглянул Петрухину в глаза, изящно пригубил коньяки
опустил рюмку обратно на подоконник:
- Ты, падло, сука рваная, бля буду, ты у меня до конца жизни на аптеку
будешь работать!!!
Петрухин сначала вздрогнул, как от удара: он ни в коем случае не ожидал
подобного "залпа" из уст человека, где-то как-то даже смахивавшего на академика
Лихачева (в отличие от многих своих коллег, Петрухин знал, кто это такой).
Однако потом, как ни странно, директор-распорядитель несколько
приободрился.
Слава Богу, "джентльмен" перестал быть загадкой. Петрухин хотя и с
запозданием, рассмотрел синие "перстни" у него на руках.
Старый урка недолго томил бизнесмена неизвестностью.
- Твое на озере Бездонном говно? - спросил он в упор.
- Че?.. - не сразу понял Петрухин. Он успел вспотеть лихорадочно соображая,
чем могло быть вызвано недовольство седовласого авторитета, и его мысли метались
весьма далеко от экологических сфер.
- Merde!.. Повторяю для отупевших: на озере Бездонном у поселка Ясное под
Выборгом - твоя жопа присаживалась?
- Ну... - сообразив наконец, о чем базар, утвердительно кивнул Петрухин и
облегченно вздохнул. Уж тут-то он был чист, как стеклышко! Никого не кидали,
ничьи интересы не ущемляли... - А че?
- А ниче!.. - Вор зловеще подался вперед, и Сергей снова ощутил в животе
противную слабость. - Хорош, фуфлогон! Короче, ты, вернее твоя фирма мне должна.
По жизни. Я не ты, в три горла не жру, мне двести тонн хватит... Баксов,
ты, гумозник недоделанный!.. И говно убрать!.. Въехал? Через неделю счетчик
включу, а через месяц убирать будут твои компаньоны. Чтобы с ними не случилось
то, что случится с тобой. А теперь иди поссы, мебель, пока прямо здесь не
обделался!..

Четырнадцатый рябиновый
Было раннее субботнее утро. Солнце постепенно выплывало в ясное небо, и
Пулковское шоссе, подернутое впереди чуть заметной розоватой дымкой, пересекали
редкие тени самолетов. Он помнил: раньше они сновали здесь, как пчелы около
улья. Один выпускает шасси, скользя на посадку над остатками яблоневых садов, а
следующий уже возникает со стороны Колпина - черная точечка в пятне серого
выхлопного хвоста... Теперь все изменилось.
Снегирев шел по краю проезжей части, неся за ушки белый пластиковый
мешочек. Он тронулся в путь, когда еще не открылось метро, и шел пешком от самой
Кирочной улицы. Шел не торопясь. Без толку торопиться туда, куда за тринадцать
лет не успел.
Вчера он съездил на электричке в Зеленогорск... И там, по дороге в Репине,
выкопал два кустика ландышей, "убежавшие" из-за забора. Забор был, он мог
поклясться, тот самый, а ландыши... он не стал портить длинные корневища и после
долгих усилий нашел выросшие из семян. Пускай будут дети тех, что там зеленели
когда-то.
Теперь они сидели в большой консервной банке, заботливо поставленной в
сумку, и рядом плескалась пластмассовая бутылка с водой, приготовленной, чтобы
полить их уже на новом месте. "Будь у меня дача, я бы там непременно ландыши
посадила..."
Отправляясь в Зеленогорск, он вполне представлял, что его ждет, и только
поэтому избежал нового срыва.
Он помнил все. Каждую мелочь, каждое движение, каждое слово. Он мог
прокрутить в памяти все пять дней, как кинофильм. У него было время вспомнить
даже то, что поначалу забылось. Было время, когда эти воспоминания сохранили ему
жизнь и рассудок, став единственным маяком в рухнувшем мире. А потом вдруг
оказалось, что звезду, к которой он шел все это время, давно поглотил
космический мрак и идти больше некуда. И во всей вселенной нет ничего, кроме
тьмы. Человеческая психика этого выдержать не может. Она и не выдержала.
Рухнула.
Снегирев до сих пор не имел никакого понятия, где он был и что делал
двадцать шесть часов между первым и вторым своим приходом под дверь опустевшей
(новые жильцы были эквивалентны пустоте) квартиры. Это с его-то подготовкой... С
его биографией... Его всю жизнь испытывали на прочность. А вот взял и выскочил
гвоздик. И все полетело к чертям.
Алексей Снегирев шел к Пулковской высоте, завершая долгий и весьма
извилистый путь к своей погасшей звезде. Он, собственно, очень смутно
представлял себе, что будет делать и говорить, когда доберется до кладбища и
разыщет там четырнадцатый рябиновый участок. "Я не мог, Кира, - скажет он ей. -
Ни позвонить, ни написать, ни еще как-то сообщить о себе.
Даже годы спустя, когда уже стал почетным негром, почетным евреем и не
приведи Бог кем еще. Потому что ОНИ знали о тебе, и я знал, что ОНИ знают. И
присматривают за тобой. Даже когда убедились в полной твоей безобидности. ОНИ
читали всю твою почту, прослушивали телефон. Ты не подозревала об этом, но я-то
знал, какие сделаны ставки. И чем может обернуться игра..."
Снегирев знал, что не произнесет этого вслух. Не потому, что кто-то мог
услышать его. Просто Кира пребывала в таких местах, где на все вопросы уже
существовали ответы. Иногда ему самому смертельно хотелось туда же. К ней.
Некоторое время назад он был весьма близок к тому, чтобы там оказаться. И
оказался бы - если бы, как правильно отметила тетя Фира, у него не завелись на
этом свете дела.
На Пулковскую высоту можно было взобраться прямиком через хилое
садоводство, но он двинулся в обход, по автомобильной дороге. Где ж ОНИ были, ИХ
люди, в день, когда... возле арки в том доме на Московском проспекте... когда
дул редкий для Ленинграда свирепый юго-восточный ветер, и по проспекту мела
арктическая пурга, и она в своих осенних туфельках побежала двором, прячась от
летящего снега... Снегирев многое бы ИМ простил, если бы...
Если бы в тот день...
Волхонское шоссе - его финишная прямая - пролегало между кладбищем и
большой городской свалкой, что навевало посетителям первого весьма циничные
ассоциации. Алексей вошел в ворота мимо недавно выстроенной церквушки и долго
смотрел на большой план, установленный около входа. Когда спустя несколько минут
он осознал, что тупо пялится в одну точку, оказалось, что его глаза давно
отыскали четырнадцатый рябиновый участок, но разум никак все не может это
зарегистрировать. Да... Вот так он сидел перед давно перекрашенной Кириной
дверью, и в закоулках извилин металось единственное: "Я не хочу здесь жить..."
Снегирев отвернулся от стенда и зашагал по дорожке, вымощенной
покосившимися бетонными плитами. В одном направлении с ним шли люди, прибывшие
на автобусах, и медленно ехали инвалидные автомобили, которым разрешалось
въезжать. Пешеходы, нагруженные садовым инвентарем, саженцами и мешочками с
плодородной землей, большей частью не понимали автомобильной символики. Они
неохотно расступались перед еле ползущими "Запорожцами" и "Москвичами" и зло
костерили сидевших внутри инвалидов, без большой фантазии обзывая их новыми
русскими. Когда-то давно, в юности, Снегиреву случилось рано утром ехать в
пятидесятом автобусе на тогдашнюю площадь Труда. Всю дорогу в передней части
автобуса происходил какой-то скандал и кончился только у Николы Морского, когда
склочная компания вышла в полном составе. Любопытный детдомовский мальчик,
которому ничего не удавалось рассмотреть из-за толкотни, нe поленился проскрести
дырочку в заиндевелом окошке. Глядя в нее, он насчитал... четырнадцать бабушек,
направлявшихся в собор к утренней службе. Христианином Снегирев не был никогда.

Но до сих пор не понимал, как это можно - изо всех сил собачиться, идя к делу
вроде бы святому и богоугодному. Видно, много чего он, если уж так начать
разбираться, в жизни не понимал.
Он не отсчитывал поворотов. Знал, что некая ячейка в мозгах сделает эта
сама. Когда на углу заросшей буйными тростниками канавы возникла покореженная
табличка с цифрой "14", он остановился и некоторое время стоял, не двигаясь
дальше. Было трудно дышать, и ноющая боль слева в груди, сопровождавшая его от
самого дома, превратилась в раскаленный жгут, расползавшийся в разные стороны
электрическими ручейками. Лекарства от этого не помогали. Один очень хороший
доктор когда-то объяснил Алексею, что на самом деле у него там все давным-давно
заросло и болеть было решительно нечему. Доктор даже сравнивал его ощущения с
хрестоматийной чесоткой в ампутированной ноге. Вот только легче от докторских
объяснений почему-то не становилось.
Алексей перешел бетонную плиту, воздвигнутую над канавой в качестве
мостика, и двинулся между надгробиями через траву и разросшиеся кусты.
Примерно посередине участка одна могила была с самого начала заброшена. За
годы на ней вымахала ракита в два человеческих роста, давно поглотившая и
разбитую раковину, и казенный столбик с голубыми вклейками кафеля. Краснокожие
ветки перекрывали соседние проходы, как бы отгораживая уголок. Снегирева точно
канатом потянуло туда еще прежде, чем он успел что-либо разглядеть. Он подошел и
прочитал на небольшой наклонной плите: КИРА АНДРЕЕВНА ЛОПУХИНА. И две даты.
Похорон в своей жизни Снегирев видел более чем достаточно. Видел, как в
мерзлую яму, на дне которой почему-то обязательно желтеет вода, опускается гроб,
и хорошо, если кладбищенские деятели не перекосят его, не ударят о стенку, не
плюхнут в эту воду с размаха. И как потом сбрасывают вниз комья земли, и то, что
совсем недавно казалось готовым проснуться и встать живым человеком,
окончательно уходит за грань этого мира, и остается только вернуться в дом, где
еще долго будет казаться, будто вот-вот откроется дверь и...
Снегирев подошел на странно негнущихся ногах и, в упор не заметив
скамеечки, сел прямо на край цементного прямоугольника. КИРА АНДРЕЕВНА ЛОПУХИНА.
Недавно подновленные буквы так и сияли на мраморе.
И две даты внизу...
Было видно, что за могилой ухаживали. В головах росли три хорошие березки,
а сбоку, прямо в проходе, - дубок с раздвоенным стволиком. В ногах - куст
шиповника, по углам - ирисы.
Снегирев довольно долго сидел не двигаясь и молча смотрел, как скользит по
мрамору тень резных листьев дубка. Потом протянул руку и стал выдергивать
расплодившиеся хвощи.
- Я тебе ландышей принес, - сказал он Кире, когда с хвощами было покончено.
Кира не возражала против подарка, и он раскупорил свой мешочек, показывая
ей упругие зеленые хвостики, нисколько не заскучавшие в путешествии. Они вместе
выбрали пятачок, не занятый ни декоративным мхом, ни незабудками. Алексей
пальцами выкопал ямку и посадил ландыши, осторожно вынув их из жестянки.
Отвинтил с бутылки белую крышечку и полил кусочек Зеленогорска, который
Кира когда-то хотела устроить на дачном участке.
Остатками воды сполоснул руки, сел на прежнее место и вдруг спохватился,
что не принес ни выпивки, ни закуски, как положено для поминовения. Спохватился
- и отчетливо понял, что Кира на него, конечно, не сердится.
- Хорошо тут у тебя... - сипло выговорил он, гладя ладонью теплый
цемент.Уютно, как в деревне... Зелено...
- И березки вон уже какие большие, - ответила Кира.
- Ага... - кивнул Снегирев. - И дубок вымахал...
Он еще хотел спросить, знает ли она, что дубы якобы растут вверх только
первые сорок лет жизни, а потом - исключительно в ширину?.. Здравая часть
рассудка вовремя окатила мозг холодной волной, заставив понять: либо он
окончательно сходит с ума, либо ситуация странным образом поменялась и надо чтото
предпринимать.
Ему понадобилось целых полсекунды для осознания - Кирин голос прозвучал
вслух. Не с того света, а вполне наяву. И еще почти полсекунды, чтобы
определить, откуда конкретно он доносился. С бетонного мостика через канаву, по
которому совсем недавно проходил он сам. К "его" могиле - Кириной могиле -
направлялись три человека, и благодаря пушистым зарослям они пока не могли
видеть его.
Еще несколько шагов, и они вышли на более открытое место, но Снегирева
возле надгробия уже не было. Он сидел на корточках в трех метрах от них,
неразличимый в густой зеленой тени. И смотрел на мужчину, женщину и девочкуподростка,
пришедших в гости к его Кире.
Долговязый мужчина был эталонным образцом того, что в народе называют
"интеллигент в шляпе и очках".Он был одет в потрепанные дачно-гаражно-походные
джинсы и тенниску и нес за плечами древний, защитного цвета рюкзак. Однако
стоило посмотреть на него всего один раз, и сам собой приходил на ум письменный
стол, компьютер, шкаф с книгами. Женщина, наоборот, была маленькая и полная, с
немного отечным лицом хронического почечника. Что же касается девочки между
ними... Снегирев не сводил с нее глаз. Теперь он знал, как выглядела Кира, когда
ей было двенадцать лет. Круглое лицо. Очки. Длинная коса, для удобства связанная
колечком.

Вот только волосы в той косе были пепельно-русыми. И прямыми, точно
солома...
- Ой, теть Нин! - все тем же Кириным голосом сказала девчушка. - Смотрите,
а тут кто-то был! Все хвощи выдраны...
Она первая заметила следы снегиревской деятельности.
- И ландыши посадили...
Стаська обошла могилу, нагнулась и совершенно Кириным движением поправила
очки, разглядывая неизвестно откуда возникший кусочек Зеленогорска. Снегирев
сглотнул и подумал, что она сейчас догадается. Рассказывала ей Кира? Или не
рассказывала?.. Что вообще можно рассказать о ТАКОМ семилетней дочурке?.. Ей же
было всего семь лет, когда...
Он мучительно задумался, пытаясь точно вычислить, семь или восемь. Не
получалось.
- Может, с работы кто заходил, - сказала Нина Жукова. - Любовь Ивановна,
например. Будем с ней разговаривать, спросим... Валера, ты тушонку в рюкзак
положил?..
Снегирев уже скользил прочь, по-прежнему недосягаемый ни для чьих глаз,
мимо трогательных надписей на могилах, все дальше от единственного человечка на
свете, который был ему по-настоящему дорог. И который, умненькая головка,
теоретически мог догадаться. Ландыши были глупостью. Махровой с кисточками. Как
и весь этот его пеший поход. И поселение у тети Фиры, и дурацкая стычка возле
парадного... Вот так, оказывается, оно в жизни и происходит. Вот так испаряется
- причем начисто - всякий профессионализм, когда дело переходит на личности.
Пока это касалось других, он не особенно верил. То есть не сказать даже не
верил, - просто мало ли что иногда происходит с людьми, но какое отношение это
имеет лично к нему? Профессионал, он и есть профессионал, а всякие там срывы на
личной почве - суть очевидные следствия недостаточной подготовки... Идиот...
Выбравшись на дорожку, Снегирев вскоре достиг дальнего от ворот края
кладбищенской территории, пересек жидкую рощицу и спустился с Пулковской высоты
кратчайшим путем. Все его нынешнее пребывание в России было сплошной цепью
ошибок. И сколько он их ни осознавай, новых избежать не удастся. И эти ошибки,
очень даже возможно, будут стоить ему головы. Хорошо бы только не прежде, чем он
доделает некоторые дела...
У самого шоссе он снял джинсы, оставшись в майке и спортивных трусах.
Обмотал джинсы вокруг пояса - и побежал назад в город легким и мощным шагом
опытного марафонца. Кроссовки, хранившие растительную пыльцу множества стран,
равномерно выстукивали по залитому солнцем асфальту.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ЗНАКОМСТВО
На Турбинном заводе
Валерий Александрович Жуков еще числился в НИИ Электромаше ведущим научным
сотрудником и даже иногда получал там зарплату. Она выдавалась со средним
опозданием в два месяца и была вполне достаточна, чтобы одному человеку не
помереть с голоду в течение двух недель. У Жукова в семействе была еще жена
Нина, шестой год сидевшая на инвалидности, и Стаська. Начальство тоже понимало,
что у всех сотрудников - семьи, и уже давно не спрашивало с них никакой
производственной дисциплины. Рассказывали, будто лет десять назад замдиректора
по кадрам носился с идеей поставить на проходной турникеты с жетонами, словно в
каком-нибудь "ящике". Теперь это воспринималось только как хохма.
Сегодня была пятница, к которой Жуков готовился тщательно и
заблаговременно. Ради денег он тянул разом чуть не десяток халтур, но все имеет
предел. Надо же когда-то и "расслабить лицо"! Сегодня он собирался уйти с обеда
домой, раскочегарить "Москвич" и отвезти семейство в Орехово. Соответственно, он
приложил немало усилий, чтобы "разгрести" ради этого пятницу и выходные. И, как
водится, все рухнуло в один миг.
Вчера, уже часов в одиннадцать вечера, ему позвонил с Турбинного завода
Рудаков, начальник лаборатории наладки. "Загляни к нам завтра часика в три, -
поздоровавшись, сказал он Валерию Александровичу. - Каширин велел нам вместе с
тобой подойти".
Жуков, помнится, сразу подумал, что Турбинный завод не зря назывался еще по
старой памяти "Ленинградским". От прежних времен там явно задержалось не только
название. Взять хоть вот это обыкновение начальства проводить всякие совещания в
пятницу вечером. Или с раннего утра в понедельник...
"А что такое, Евгений Германович?" - еще на что-то надеясь, спросил он
Рудакова. "Да тут программа твоя не работает, - ответил начлаб. - Эта, как ее...
ну, еще такие красивые характеристики рисовала..." - ""Процесс"", - сквозь зубы
выговорил Жуков название программы, написанной им с полгода назад по
хоздоговору. Он отлично помнил и саму программу, и то, как объяснял ее принципы
подающим надежды рудаковским сотрудникам. Витя и Миша слушали его едва ли не с
пренебрежением, всем своим видом показывая: каждый из них элементарно написал бы
точно такую же и еще лучше, вот только руки, занятые вещами более важными, никак
не доходили. "А в чем там загвоздка?" - спросил Жуков, мысленно обозревая
программную конструкцию в поисках возможного слабого места. "Да я толком не в
курсе, - сказал Рудаков. - В общем, приезжай, разберемся".

Жуков повесил трубку и сообщил своим женщинам, что намеченная поездка
откладывается. "Ну вот!.. - вздохнула Нина. - А я уже коробки сложила!.." - "Вы
не расстраивайтесь, дядя Валя, - сказала Стаська. Дядей Валей она его называла с
младенчества: сперва - для экономии усилий по выговариванию, потом - по
привычке. Она чмокнула опекуна в щеку:
- Подумаешь, сегодня не срослось, другой раз срастется. Вы не
расстраивайтесь".
Легко сказать!.. У Жуковых не было дома компьютера, так что Валерий
Александрович не мог сразу сесть и начать всяко-разно гонять злополучную
программу, выискивая вероятный отказ. Мудрено ли, что он целую ночь вертелся в
постели, как коленчатый вал, а утром, раньше всех явившись на службу, сразу
включил машину и сунул в нее захваченную из дому дискету. Программа работала.
Жуков прошелся по меню, задавая самые невообразимые сочетания, условия и
режимы.
Программа работала. Он расстроился окончательно, сделав вывод, что недоучел
какие-то тонкости, выплывшие при конкретной работе, и в таком состоянии,
взвинченный и почти виноватый, отправился на Турбинный завод.
И что у них эти самые тонкости вечно выявляются не сразу, а полгода спустя,
наверняка накануне показа каким-нибудь важным заказчикам?..
У Жукова имелся на ЛТЗ временный пропуск. Хоть то хорошо, что не надо было
тратить время на проходной, дожидаясь, пока разыщут девицу, час назад посланную
заказывать для него разовый пропуск. Жуков без помех проник на территорию,
миновал стенд с портретом Эльхана оглы в траурной рамке и зашагал к
административному корпусу. Идти было через несколько длинных дворов.
- Валерий Александрович!.. - почти сразу окликнули его сзади. Он обернулся
и увидел рудаковскую сотрудницу Гончарову, даму примерно его лет, то есть сорока
с небольшим.
- Здравствуйте, Новелла Сергеевна, - сдержанно поздоровался он. Гончарова
мило улыбнулась:
- Вы в лабораторию?..
Про себя Валерий Александрович считал Новеллу Сергеевну изрядной змеюкой,
но делать нечего - пошли вместе, перешагивая через рельсы. На рельсах стояли
могучие полосатые краны, способные поднимать и переносить исполинские стальные
детали. Пути змеились по заводской территории, заползая в цеха. Была и ветка,
упиравшаяся прямо в Неву. Сейчас на этой ветке стояла платформа с турбинным
колесом, приготовленным для отгрузки. Бублик нержавейковых лопастей издали сиял,
как елочная игрушка, но Жуков знал, что вблизи колесо окажется шершавым, словно
только что из-под рашпиля. Во времена Перестройки Турбинный завод посетили
американцы, носившиеся с мыслью о возможном сотрудничестве. Жуков при
историческом визите не присутствовал, только слышал из разговоров, будто
американцы, прощаясь, дружески посоветовали ЛТЗ перейти на выпуск контейнеров.
Больше проку, мол, будет.
- Там у Рудакова мой "Процесс" вроде забарахлил, - сказал он Гончаровой. -
Вы не в курсе случайно?..
- Случайно нет, - улыбнулась Новелла Сергеевна. - я теперь другим
занимаюсь.
Жуков только кивнул. Когда еще начинали внедрять повсюду компьютеры,
Новелла Сергеевна часто и надолго брала у него литературу о машинных языках,
собираясь, по собственному выражению, как-нибудь на досуге попрограммировать для
души. Взятые книги она возвращала со скрипом невероятным, и Жуков в конце концов
их ей давать перестал. Вероятно, поэтому она ни одной программы так и не
написала. Интересно, на какой работе она горела теперь?.. На всякий случай он
решил сменить тему:
- Как вообще жизнь, как дома?
Она махнула рукой:
- Да что... как у всех. Рабочим еще что-то платят, а нам - сами понимаете.
Хотя вы-то, Валерий Александрович, наверное, далеки от подобных проблем.
Вы, я слышала, уже миллионами деньги считаете?
Жуков, внутренне закипая, некоторое время молчал. На той неделе, идя по
институтской лестнице, он действительно сказал сослуживцу, что за прошлый месяц
притащил домой почти два миллиона и даже, может быть, купит Стаське видеоплейер.
Кто еще присутствовал при том случайном разговоре, вспомнить он теперь,
конечно, не мог. "Ах ты, тварь подколодная..." - мысленно обратился он к
Гончаровой. А та, ласково улыбаясь, продолжала его поучать:
- Не все ведь такие везучие, Валерий Александрович, как вы. Вы вот сейчас
вернетесь домой, сядете в машину и на дачу поедете, а я на одном валидоле
держусь. У мужа на работе сокращения, живем в кошмаре, без конца разговоры, кого
уволят, его или коллегу. Все друг друга подсиживают, а я ему каждый день говорю:
"Геночка, лучше останься без работы, только не иди по головам, не иди по
головам..."
"А я, значит, вам тут всем на головы наступил", - с молчаливой злобой
констатировал Жуков и... вспомнил, что изначально "Процесс" поручен был
Гончаровой. Та разложила на столе ватман, выписала трафаретных линеек и
принялась чертить алгоритм. Занималась она этим девять месяцев. Не дождавшись по
истечении естественного срока не то что родов - даже и беременности, Рудаков,
что называется, взвыл и обратился в НИИЭлектромаш. Через две недели Жукор принес
ему живую работающую программу.

- И вообще, - сказала Новелла Сергеевна, - вы знаете, у меня такое
впечатление, что честные люди сейчас редко хорошо живут. В основном всякие
жулики да проходимцы...
- Да, - не сдержался Жуков. - Такие вроде меня.
- Ну что вы, Валерий Александрович! Господи, ну что вы все на свой счет
принимаете? Вы просто поймите не у всех ведь такие родители, чтобы дачи и машины
дарить, многим старикам помогать еще надо. Вот у Гены мамаше лекарства нужны, а
откуда он денег наберет, с его-то зарплатой?..
"Импотент он, твой Гена!!! - чуть не брякнул Жуков, заводясь уже
окончательно. - Ведь не из горячей точки без штанов убежал, не слепой, не
глухой, не парализованный,!.. Мужик в доме!!! Принципы высокие ему матери на
таблетки заработать не позволяют!.. Выдумали фиговый листочек, только чтобы жопу
от кресла перед телевизором не отрывать!.. Иди мусор во дворе подметай, газеты
рекламные разноси, если мозгов не хватает извилинами зарабатывать..."
Лаборатория наладки помещалась на верхотуре одного из цехов. Первоначально
Жуков хотел завернуть туда прежде, чем идти к Каширину на ковер: надо же
посмотреть самому, что там у них случилось с "Процессом". Однако идти куда-либо
в обществе Новеллы Сергеевны - слуга покорный. Он сухо пожелал ей всего самого
хорошего и пошел к административному корпусу уже один.
Что касается дачи (которая, кстати, официально по-прежнему числилась за
Ниниными предками), то это был подгнивший и покосившийся домишко в Орехове. Да и
машина (действительно отданная Валерию отцом) являла собой далеко не "Мерседес".
Насквозь ржавый четыреста восьмой "Москвич" отметил серебряный юбилей и по
этой причине редко извлекался из гаража: не ровен час, еще рассыплется по
дороге. То есть хорошие автомеханики, способные вдунуть в него новую жизнь, в
природе, естественно, существовали, но... Жуков просто не мог собраться с духом
и оторвать на это дело от семейного бюджета энную сумму. До Орехова и назад коекак
доползает - и слава Аллаху. Он вспомнил о том, что аккурат сейчас должен был
бы выруливать со двора, и вздохнул. А потом твердо сказал себе: Стаська права,
не надо расстраиваться. Сегодня не получилось, ну и плевать. Завтра поедем.
Павел Георгиевич Каширин был заместителем главного конструктора, и в
кабинет к нему проникали через большой зал, сплошь заставленный кульманами; на
некоторых кульманах красовались даже чертежи. Навстречу Жукову из кабинета
выглянул Рудаков:
- Во, а я уже звонить тебе собирался, думаю, не забыл ли... Давай проходи.
А то одному отдуваться...
В лабораторию не заглядывал?
- Гончарову встретил, - сказал Валерий Александрович.
- А-а... - понимающе усмехнулся Рудаков, - Сложная женщина.
Жуков переступил порог кабинета. К его некоторому удивлению, внутри
оказалось довольно много людей. С одними он был хорошо знаком (не первый год все
же сотрудничали), других видел впервые. Похоже, происходило важное совещание, и
злополучный "Процесс" был всего лишь одной из обсуждаемых тем.
- Так что там у вас с этой программой? - спросил Каширин примерно через
сорок минут, когда наконец дошел черед до рудаковской лаборатории. - Когда
результаты думаете показать?
Жуков открыл рот, собираясь ответить, но ничего сказать не успел: зазвонил
телефон.
- Минуточку, - поднял руку Каширин. У него был до того большой письменный
стол, что при виде его хотелось сказать: "Таких столов не бывает!", а телефон
еще и стоял за его пределами, на тумбочке - не больно дотянешься. Каширин
оттолкнулся руками, и кресло, снабженное роликами, ловко прокатилось в сторону:
- Алло?
Жуков терпеливо ждал.
- Да что с программой, - сказал Рудаков, когда начальник положил наконец
трубку. - Не работает она.
- То есть в каком смысле?..
- В самом прямом. Зависает. Ни тпру ни ну...
- А твои орлы что же? Не разобрались? - удивился Каширин.
- Так ведь он никакого исходного файла нам не оставил... - начлаб кивнул в
сторону Жукова, - а без текста поди разберись. И не посидел с ребятами, не
объяснил как следует, что там к чему. Знаете, все на раз-два все на бегу,
пальцем тык, готово... Мальчики которую неделю бьются, пытаются запустить...
Жуков задохнулся от возмущения. Он начал понимать, что, собственно,
происходило. На современном языке это, кажется, называлось "положить крайнего
шпалой". То есть отстаивать свою правоту было заведомо бесполезно. Крайний, он
крайний и есть. Все же Валерий Александрович поинтересовался:
- Она что, все полгода так и висит? С первого дня?
- С первого, не с первого... - отмахнулся Рудаков. - Мы тут еще другими
делами иногда занимаемся.
- Игры, например, переписываем, - ощетинился Жуков. - С вирусами. Жесткий
диск давно проверяли?
Для него было очевидно, что вплотную "Процессом" они занялись в лучшем
случае позавчера. И теперь усиленно валили с больной головы на здоровую.
- Так, - постучал ладонью по столу Каширин. - Давайте только оставим
эмоции.

Бог ним там, "кто виноват", давайте "что делать". С эталонной дискеты не
пробовали заново переписать?
- Нету дискеты.
- То есть?
- Потеряли...
- Кто потерял? - грозно осведомился Каширин, забыв, что сам минуту назад
призывал не искать виноватых.
- Да он же и потерял, - снова кивнул на Валерия Александровича Рудаков. -
Сунул в общую коробку, ну и на ней, естественно, тут же какие-то данные
заархивировали...
- Что ж вы так, Валерий Александрович? - повернулся Каширин.
- И не позвонил, не зашел, - сокрушенно покачал головой Рудаков. - Даже
сегодня не заглянул...
Вот тут терпение Жукова лопнуло окончательно и бесповоротно. А надо сказать
- тот, кто вольно или невольно доводил его до подобного состояния, в следующий
раз остерегался. Ибо если Жуков чувствовал за: собой правду, то шел уже напролом
и ничьими больными мозолями не интересовался.
- Моя дискета, - проговорил он звенящим от напряжения голосом, - была с
соответствующей этикеткой: "ПРОЦЕСС. Программа демонстрации и исследования
регулятора гидроагрегата в различных условиях". Синим фломастером.
Сантиметровыми буквами. Я ее в директорский сейф должен был запереть?
- Валерий Александрович, - сказал Каширин.
- И защищена была от записывания!.. - упрямо повысил голос Жуков. - Всякими
способами. В том числе ма-аленьким таким переключателем в уголке. То есть я все
понимаю, за чистой далеко руку было тянуть. Естественно!.. Ну и автор, опять же,
то ли на Луне, то ли в Антарктиде живет, на связь выйти никакой нет
возможности... Хорошо, пойдемте посмотрим, что там и как у вас зависает! Прямо
сейчас. Пойдемте, Павел Георгиевич? Евгений Германович? Я, кстати, копию
эталонной дискеты с собой захватил...
- Ближний свет - вниз, потом на пятый этаж... - проворчал Рудаков. Жуков
интриганом был никудышным, но то, что начлаб пытался спасти лицо, просто-таки
бросалось в глаза. - Давайте вашу дискету, посмотрим, как с нее у нас пойдет...
- Не дам! - Валерий Александрович сдернул очки и сунул в карман. - Чтобы на
ней еще какую-нибудь леталку-стрелялку заархивировали?.. - Рудаков уже начал
разводить руками - о чем, мол, толковать при таком подходе к делу, - но Жуков
стремительно ткнул пальцем в сторону укрытого полиэтиленом компьютера в углу
кабинета:
- Эта штука фурычит?..
- Ну-ка, ну-ка... - Каширин снова лихо прокатился на кресле и сунул вилку в
розетку. Жуков уселся за клавиатуру и почувствовал, как дрожат руки. Он вытащил
из кармана очки и стал протирать их краем рубашки, ожидая, пока машина
запустится.
- Эмблему завода видите? А меню видите? - неслось в полуоткрытую дверь
кабинета несколькими минутами позже. - Ну и объясните мне, что тут непонятного?
Что я тут вашим юным дарованиям недообъяснил?.. Какую станцию будем
смотреть?
Братскую, Саяно-Шушенскую, Зейскую, Усть-Хантайскую, Нурек-скую? А
регулятор?
Изодромный, пропорционально-интегральный, с производной? Параметры
настройки?
Или от предыдущего опыта сохраненные?.. Теперь давайте заказывайте процесс!
Сброс нагрузки? Хорошо, сброс... Bcе видно? Да, вот эта красненькая...
Принтер есть в хозяйстве? Ах, унесли!.. Потом будете говорить, что опять я
результаты распечатывать не научил?..
Еще через полчаса, всклокоченный и свирепый, с пятнами пота на спине и
вокруг подмышек легкой рубашки, Жуков спускался по лестнице административного
корпуса, мысленно кляня на чем свет стоит и Турбинный завод, и собственное
невезение. И особенно Рудакова, которого по всей справедливости надо было бы
утопить в нужнике. Больше всего Валерию Александровичу хотелось схватить свой
временный пропуск, разорвать его на мелкие части и выбросить в урну. Этаким
жестом благородного полисмена из американского боевика, бросающего свой значок
шефу на стол. Он знал, конечно, что не сделает этого. Платили на ЛТЗ все же
неплохо. Гордость гордостью, но в колодец плевать...
- Валерий Александрович!.. - донесся сверху голос Рудакова. - Валерий
Александрович, погоди!..
- Что опять? - неласково спросил Жуков, остановившись. - Опять якобы
зависает?
Евгений Германович догнал его и доверительно взял под руку.
- Да Бог с тобой, - проговорил он добродушно. - Сам видел, Паша от твоего
"Процесса" прямо на уши встал. Голова ты, однако. Слушай, а переходи к нам
насовсем? Вместо Гончаровой? Или оболтусов выгоню...
Жуков промолчал.
- Ну, это ты на досуге обдумаешь, - продолжал Рудаков. - У меня к тебе вот
какое дело. Я говорил, что компьютер своему троечнику на день рождения
приволок?.. Тут же, ясное дело, дружки из класса понабежали... В общем,
отказывается он теперь русскими буквами печатать. Может, подъедем заодно уж ко
мне домой, глянешь, что там пацаны натворили?

Жуков хотел сказать: "Деньги на бочку!", но язык, как и следовало ожидать,
не повернулся. Отрыжки бескорыстного совкового воспитания.
- Поехали, - пробормотал он устало.
- На коммерческих основаниях, конечно, - поспешно заверил его Рудаков. -
Сто тысяч устроят?
Золотой дукат
Квартира Владимира Матвеевича Виленкина была снабжена очень надежной
системой сигнализации. Не каким-нибудь примитивом, с которым спокойно справится
головастый школьник, интересующийся электроникой. Известный в городе
коллекционер полагал, что безопасность дорого стоит, но она того стоит, и
признавал только высококлассное оборудование. Вдобавок и за технику, и за услуги
"Эгиды-плюс", поставившей устройство, он заплатил не полностью, а только
частично. Помог город в лице своего тогдашнего мэра, обожавшего культуру и все к
ней относившееся.
То есть ни единая живая душа не могла проникнуть в квартиру Владимира
Матвеевича, кроме как с его ведома и позволения. А посему шаги в коридоре ему,
скорее всего, примерещились. Такие спокойные, уверенные шаги. Материализованный
кошмар богатого человека, вынужденного жить в смутное время в криминогенном
районе.
Шаги... шаги! Домработница Клавдия Ивановна должна появиться завтра,
племянник наведался позавчера... и запасных ключей у них не... Нет. Это только
мерещится. Глюки, как выражается теперешняя молодежь...
Когда распахнулась дверь кабинета, его хозяин быстро нажал незаметную
кнопку под крышкой письменного стола. По этому сигналу из "Эгиды" должна была
немедленно примчаться и спасти Владимира Матвеевича группа захвата. Последнее
средство на случай, если какому-нибудь умельцу все же удастся одолеть все три
слоя внешней защиты...
Грабитель вошел, и Владимир Матвеевич удивился его прямо-таки
интеллигентному виду. Он-то, насмотревшись телевизора, ждал тупого жлоба с
монтировкой в руках...
- Добрый день, Владимир Матвеевич, - приветливо поздоровался седовласый
пришелец. - Как здоровье?
- Кто вы такой?.. - выдавил коллекционер. - Как вы..?
- Невежливо, Владимир Матвеевич, - улыбнулся незнакомец. - Не comme il faut
"Как надо, как принято (франц.)."...
- Вы... вы...
- Нет Владимир Матвеевич, я сквозь стены пока еще не прохожу. К сожалению.
А по веревке в окно - староват я, пожалуй... n'est-ce pas "Вернемся к нашим
баранам (франц.)."?
Действительно, на вид говорившему было лет шестьдесят, если не больше.
Однако смотрелся он хорошо - безупречно сшитый костюм, благородная седина,
умные пронзительные глаза, руки с тонкими аристократическими пальцами... Этакий
благородный отец из мексиканского телесериала...
Вот таких-то Владимир Матвеевич всю свою жизнь и боялся пуще всего.
Грабитель-профессионал. Специалист по антиквариату. Эксперт по предметам
искусства...
Ну срабатывай же, срабатывай, заветная кнопка!.. Вот сейчас на лестнице
загремят шнурованные ботинки... или не загремят... группы захвата умеют
действовать тихо...
Гость мягко улыбнулся.
- Приступим к делу, monsieur. Насколько мне известно, вы располагаете
уникальной коллекцией хрустальных печаток, и среди них есть действительно
бесценные экземпляры. Итак, мне нужны личные печати следующих лиц: князя Ивана
Алексеевича Мещерского, Дениса Васильевича Давыдова... Запоминаете? Генерала
Дмитрия Александровича Самарина, актрисы Марии Николаевны Ермоловой, английского
посла сэра Энтони Гентли, итальянского авантюриста Андреа Гримальди и Федора
Семеновича Захарьина-д'Эсте... Эта последняя особенно ценна, не правда ли? На
других печатках сей знаменитый петровский сподвижник зовется просто
Захарьиным...
- Вы неплохо осведомлены... - Владимир Матвеевич выдавил из себя улыбку.
Группа захвата наверняка уже выпрыгивала из подлетевшей машины..
- Еще минутку внимания, - продолжал грабитель. - Монеты. Вы отдадите мне
две римские монеты императора Веспассиана, потом любопытную монету, отчеканенную
на Корсике в тысяча семьсот тридцать шестом году с надписью "Theodorix Primus
Rex Insulae Uarsum", а также золотой дукат начала семнадцатого столетия.
Пожалуй, достаточно... Остальное в вашей коллекции не стоит моего внимания...
разве что...
Гость задумался, точно богатый покупатель в дорогом магазине. Владимир
Матвеевич с ненавистью смотрел на преступника. Тот был прекрасно осведомлен и о
том что находится в коллекции Виленкина, и о стоимости предметов. Откуда?.. Он
безошибочно назвал самые ценные вещи, все остальное вместе взятое стоило
меньше...
- Интересно бы уточнить источник информации, уважаемый... и вообще... вы,
кажется, не представились... - пытаясь протянуть время, проговорил он наконец.

- Ну, оставим пустые формальности... - махнул рукой грабитель. И только
теперь Виленкин заметил, что тот все это время был в мягких лайковых перчатках.А
что до источников информации, это, как нынче принято говорить, коммерческая
тайна. Ну что ж, revenons a nos moiitons. Итак, к делу!
Виленкин в отчаянии снова незаметно нажал на кнопку под крышкой стола.
- Да не жмите, не старайтесь, Владимир Матвеевич, - снова улыбнулся
грабитель. - Она не сработает. Никто сюда не приедет. И не переживайте вы так,
дорогой мой. Ведь большая часть коллекции остается у вас. Я мог бы все забрать,
а я вместо этого...
- Да понимаешь ли ты, чего мне стоило!.. Я себе... во всем отказывал...
- Ну, не надо, Владимир Матвеевич, вот этого не надо. Я не заплачу. Лучше
вспомните, как перед самой войной вы в отличие от многих сообразили, куда дует
ветер, и запаслись сахаром, кофе, какао и другими непортящимися продуктами? А
потом, во время блокады, меняли их на...
- Люди сами мне приносили... Я никого не принуждал...
- Ну да. Пачку какао за римскую монету, которая стоит в тысячи раз больше,
только вот с голодухи ее не схарчишь...
- Вы не сможете продать... Все в каталогах... Интерпол...
- Да? - наклонил голову гость. - А дукат? Вы никогда его не выставляли и
никому не показывали. Почему? Потому что он был получен вами при таких
обстоятельствах и в таком месте, о котором на ночь глядя упоминать-то не
хочется...
Виленкин мучительно побледнел; Этому человеку было известно о нем
решительно ВСЕ.
- Мерзавец... Негодяй... - захрипел он, без сил опускаясь в кресло.
- Ну-ну, только без громких слов, - усмехнулся грабитель и, вынув из
кармана валидол, протянул его коллекционеру. - Стоит ли так волноваться из-за
презренного злата?.. Я же не собираюсь вас убивать. Mauvais ton. А вот вы ради
золотого дуката, который вас все равно не сделал счастливым... Итак, с вашего
позволения, mon cher monsieur...
"Кто же, черт побери, кто же их навел? - машинально посасывая валидол,
пытался сообразить Виленкин. - Домработница Клава? Откуда ей знать про дукат?..
Племянник? Тем более..."
Гость из бездны
Про себя Валерий Александрович был почти уверен, что с рудаковским домашним
компьютером приключилась откровенная чушь вроде той, что была на заводе. Ему не
единожды случалось выправлять подобные ситуации, что называется, на глазах у
изумленного зрителя. Щелчок-другой мышью - и затор, для "чайника" непроходимый,
рассасывался бесследно.
Однако на сей раз чутье Жукову изменило. Детки успели-таки натворить дел, и
работа над их ошибками затянулась надолго. Когда все более-менее пришло в
божеский вид, Валерий Александрович поднял голову от дисплея и с ужасом
убедился, что имеет все шансы опоздать на последний поезд метро. Шансы были тем
более реальны, что жил Рудаков за кудыкиной горой - напротив бывшей Мечниковской
больницы. Когда еще приедет автобус, а за троллейбусом, если он появится раньше,
бежать за угол через перекресток. Однако судьба все же сжалилась над Валерием
Александровичем. Сердобольный частник, вынырнувший откуда-то на неказистом
"Фольксвагене", подвез его до "финбана" и даже отказался от мзды. Так что около
часу ночи Жуков уже шел по своему двору, направляясь к родному подъезду.
После несчастья с Кирой Нина взяла с мужа нерушимое слово: в поздние часы
всегда обходить дом с короткой стороны, через улицу Фрунзе. Так, по ее мнению
меньше была вероятность напороться на подонков и хулиганов. Валерий
Александрович был не чужд мужского самомнения и вдобавок считал, что от всех
кирпичей, могущих упасть на голову, не убережешься. Их двор был далеко не
единственным местом в природе, где водились разные личности: что ж теперь,
вообще из дому не выходить?.. Все правильно, но данное слово Жуков держал.
Ему, таким образом, оставалось пройти до знакомой двери несчастных сорок
шагов; он успел всерьез почувствовать себя дома и даже переключиться на какие-то
вполне домашние мысли...
И ровно в этот момент увидел мужчину, шедшего наперерез.

---

Тот был откровенно невысокий - сантиметров на пятнадцать меньше долговязого
Жукова, - но у Валерия Александровича необъяснимо похолодело внутри. Есть такое
народное выражение: почувствовать животом. Он и почувствовал. Вернее, он
железным образом уже откуда-то ЗНАЛ, что этот человек не случайный прохожий,
готовый разминуться с ним и исчезнуть в светлой летней ночи, - этот человек
пришел сюда конкретно ради него. Позже Валерий Александрович тщетно пытался
осмыслить, чем же его до такой степени напугал седой невзрачный мужик. Путных
объяснений в голову не приходило, но чувство унизительной беззащитности засело в
памяти крепко. Ибо что-то свидетельствовало: перед ним был выходец из
Зазеркалья, из параллельного мира, с которым личный мир Жукова, по счастью,
очень редко соприкасался.

- Вам что надо?.. - с отвращением услышал он собственный голос, звучавший
на октаву выше положенного. - Дайте пройти!..
Некоторое время седой молча созерцал его исподлобья. Потом вдруг спросил:
- Ты - Жуков? Валерий Александрович?..
- Ну я! - с жалкой дерзостью ответил доктор наук. Инопланетянин стоял перед
ним, глубоко засунув руки н карманы, и в его мире почему-то не имели значения
все те качества и таланты, за которые Жуков привык себя уважать.
- У тебя в семье живет девочка, - деревянным голосом выговорил седой. -
Станислава. Дочь Киры Лопухиной.
- Ну допустим... живет... - ответил Валерии Александрович, силясь что-то
сообразить.
- Я ее отец, - безо всяких предисловий заявил незнакомец.
Лицо у него было невыразительное и какое-то такое, что Жуков потом не смог
толком вызвать его в памяти. А глаза - блеклые и бесцветные, точно зола. Они
сверлили Жукова в упор, не мигая. Жутковатые, в общем, были глаза. Но в них на
миг промелькнуло нечто, отчего Валерию Александровичу сразу расхотелось посылать
собеседника к черту. Он привык мыслить логически и попытался как-то
сформулировать мимолетное впечатление (боль? отчаяние? надежда?.. нечто более
сложное и значительное?..), но сформулировать не удалось. Зато вспомнились
ландыши на Кириной могиле. И он просто спросил:
- Вы... Костя?
Житель иного мира покачал головой:
- Не Костя. Алексей.
У Жукова один шок наслаивался на другой, он смог только бестолково
пробормотать:
- Вот это, прямо скажем, сюрприз.
Страх постепенно улетучивался, оставалось лишь беспочвенное по большому
счету убеждение, что Костя-Алексей (или кто он вообще есть), то ли воскресший,
то ли вовсе не умиравший, говорит ему правду. Стало быть, есть факт. И
размышлять следует не о том, как бы этот факт отменить. Он все равно никуда не
денется. Лучше подумай, что с ним делать и как все теперь будет...
Пока у Валерия Александровича проносились в голове возможные варианты
дальнейших действий "гостя из бездны" - картины, уж что говорить, одна мрачнее
другой, - Костя-Алексей вытащил руки из карманов и сказал ему:
- Доказательств, документов там... у меня никаких нет. Да и не собираюсь я
кому-то что-то... доказывать... беспокоить не хочу ни Стаську, ни вас...
Только тут Валерий Александрович словно очнулся и понял, что первым
чувством, посетившим его, был инстинкт обираемого собственника. Ему успело уже
примерещиться судебное разбирательство и то, как Стаську начнут у них отбирать;
он даже взялся прикидывать можно ли как-то этому помешать... Он чуть не спросил
Алексея, что ему в таком случае надо. Тринадцать лет шастал неведомо где, зачем
теперь объявился? Не хочешь никого беспокоить, ну так будь мужиком и не
беспокой... Произнести все это вслух помешали интеллигентские комплексы. Минуту
назад Жуков готов был посчитать незнакомца бандитом с большой дороги, а теперь
боялся незаслуженно обидеть его.
- Стаське ты про меня ничего не скажешь, - хмуро продолжал Алексей. - Нине
скажешь потом, когда разрешу. У нас что завтра, суббота? Придешь в гараж к
десяти, "Москвич" твой будем чинить. Потом обедать пригласишь... с семьей
познакомишь...
Повернулся и, не попрощавшись, зашагал прочь через двор. Жуков некоторое
время смотрел ему в спину, вяло говоря себе, что у этого неизвестно откуда
взявшегося Алексея нету ни малейшего права распоряжаться жизнью его семьи. Тоже
выискался начальник!.. Возьму вот и пошлю тебя ко всем собачьим чертям!..
Было, однако, полностью очевидно, что ни в какое Орехово им завтра опятьтаки
не попасть.
От Нины и Стаськи его "пыльным мешком ударенный" вид, конечно же, не
укрылся. Они ждали главу семьи, держа на плите разогретый гороховый суп. Хорошо
еще, он предупредил их по телефону, что задержится у Рудакова, иначе совсем бы
извелись. Еще лучше было то, что не пришлось объяснять выпотрошенное состояние,
в котором он вернулся домой.
- Дядь Валь, а может, не надо завтра рано вставать? - спросила Стаська,
посыпав ему в тарелку резаного укропа. - А то будете нервничать, опять живот
заболит...
- Завтра... - жуя гренки, невнятно пробормотал Валерий Александрович. Суп
давал счастливую возможность не смотреть в глаза Нине со Стаськой. - Слушайте,
девчонки, я вас, кажется, опять насчет дачи надул. Меня тут совершенно случайно
с хорошим автослесарем познакомили... Я и договорился, придет завтра "Москвича"
нашего потрошить... Не возражаете, а?
- Ура, - сказала Стаська. - Теть Нин, видите, не зря вы его все время
пилили.
Дядь Валь, а что он первое будет чинить? Днище или сцепление?
- А ты уверен, - осведомилась Нина, - что это не проходимец какой-нибудь?
Их сейчас знаешь сколько развелось?..
"На мир она давно смотреть устала..."

Когда-то, под гнетом царизма, эта квартира в красивом, тогда еще не
облупившемся доме была удобным обиталищем для одной большой семьи. На улицу
выходили три широких полукруглых окна зала для приема гостей; в тихих комнатах,
обращенных окнами во двор, располагались спальни; далее - столовая, детская,
кабинет... А за кухней, где тоже впору было танцы устраивать, - небольшая и
низкая (по тогдашним понятиям) комнатка кухарки, расположенная над аркой во
двор.
И вот теперь, за несколько лет до двадцать первого века, квартира
оставалась памятником социальной справедливости, как ее понимали в годы
революции и уплотнении. То есть крайне неудобным и неуютным пристанищем для
полутора десятков людей, не связанных между собою ничем, кроме общей крыши над
головой. "Как покойники в братской могиле..." - ворчал, бывало, громыхая
протезом, сорокалетний фронтовик дядя Андрон.
Эсфирь Самуиловна, которая тоже была когда-то исполненным надежд новоселом,
а теперь превратилась в главного квартирного аксакала, помнила и дядю Андрея и
еще многих, живших здесь в разное время. Одни умирали, другие обменивались по
принципу "шило на мыло", надеясь со временем обрести более сносные условия
существования. Правду сказать, кое-кто действительно умудрялся. Например,
Клавочка, роскошная крашеная блондинка: ей за большую взятку удалось устроиться
в пивной ларек, и уж там-то она развернулась. Когда она шепотом назвала тете
Фире сумму доплаты зa отдельную квартиру, та всю ночь потом не спала. А к Утру
поняла, что ее-то из "братской могилы" увезут только в другую могилу - уже
насовсем...
...Тряпка привычно скользила по поверхностям разномастной мебели, стоявшей
в ее комнатках. Квартиранта не было дома, и тетя Фира не спеша, с особой
тщательностью вытерла подоконник, куда налетала с улицы гарь. Она видела, как
Алеша опирался на него руками, делая упражнения. Потом вернулась к себе и
взялась за крышку рассохшегося комодика, спинки стульев, экран древнего
телевизора...
А ведь когда в далеком пятьдесят восьмом она получала площадь в квартире со
всеми удобствами - с телефоном! с горячей водой!!! - сердце заходилось от
счастья. В первые дни она ходила из угла в угол, шепотом повторяя: "Неужели это
все - мое?!." Общежитские девчонки отчаянно завидовали, приходили смотреть
комнату (тогда еще не разгороженную), всплескивали руками, надеялись, что скоро
благодать дойдет и до них. И вот прошло сорок лет - кто где!.. Скажем, Софочка,
одна из тех девчонок, давно отделала как игрушку отдельную на "Парке Победы",
ездит к детям в Израиль... А прежняя счастливица - ой вэй!.. - все в той же
"братской могиле"...
Тетя Фира выглянула в темный коммунальный коридор, заставленный старыми
шкафами, коробками, всякой рухлядью, которая, как водится, в комнатах давно
стала лишней, а выкинуть жалко. На изгибе коридора просматривалась дверь в
ванную. Если сквозь щели виден свет, значит, занято, если нет - свободно.
Горячая вода была только там; соответственно, все четырнадцать душ не
только чистили зубы и стирали, но и мыли в ванной посуду. Поди-ка проникни...
Тете Фире требовалось всего-навсего прополоскать тряпку и вымыть руки после
уборки, ибо она, отставной медработник, с грязными руками ничего делать
категорически не могла. Однако щели в ванной светились. Когда они погаснут -
через час, через два? А потом успеть юркнуть внутрь, пока не опередил никто
более молодой и проворный... Выход напрашивался один - идти на кухню...
К этому было не привыкать. Эсфирь Самуиловна взяла мыло, как раз для такого
случая лежавшее на полочке в тамбуре, двумя наиболее чистыми пальцами бросила на
плечо полотенце и опасливо ступила через порог.
Покойный дядя Андрон не очень грешил против истины утверждая, что в их
коридоре можно было сдавать стометровку. Тетя Фира не прошла и четверти пути,
когда впереди появился Тарас, мрачный верзила с пышным хвостом темных волос. Он
подошел к запертой двери ванной и, шарахнув по ней кулаком, так что затрещали
допотопные доски, зычно рявкнул:
- Эй! Давай там, освобождай! Что за дела! Утонула?!
- Подождать не можешь, козел?! - раздался изнутри скандальный женский
голос.
"Витя Новомосковских, - поняла тетя Фира. - Да, это надолго..."
- Только и делаю, что жду!.. - не остался в долгу Тарас, - Сидишь и сидишь!
Грязью заросла, не отмыться?
- Тарасик, ты же дверь сломаешь, - не выдержала тетя Фира.
- Что?! - Тарас обернулся, блеснув серебряными колечками в ухе, и старая
женщина пожалела, что вылезла со своим замечанием. - Я два часа жду, блин,
ванны!
Паскуда! - крикнул он в дверь. - Взяла моду по полдня плаванием заниматься!
В бассейн ходи!
- Я тоже жду, - сказала тетя Фира, понимая, что этого совсем не следует
делать. - И вообще, Тарас, что за тон?
- А что тон? Нормальный... - буркнул Тарас. Тетя Фира помнила его робким
мальчиком с челочкой и в сером школьном пиджачке, с ней дружила его покойная
бабушка, которой внучка то и дело подбрасывали родители, желавшие пожить "для
себя". Тем и кончилось, что бабушка прописала Тарасика на свою площадь. Теперь
он владел угловой комнаткой окнами на мусорник и никакой робостью давно не
страдал, но по отношению к бабкиной подруге сохранял какие-никакие манеры. - Из
ванны не выгнать, а еще я не тем тоном...

Скрываясь за углом, тетя Фира слышала, как Тарас с новой силой штурмует
дверь ванной, как изнутри ему что-то визгливо кричит Витя, а Тарас поносит ее на
все корки, мобилизуя необъятные синонимические богатства русского языка.
На дне кухонной раковины можно было найти клад. Густой слой раскисших
рожков, морковных очисток, чаинок и прочих кухонных отходов ничем не уступал
донным отложениям океана. Только требовался кладоискатель.
Витя (Виктория) и Валя (Валентин) Новомосковских с тогда еще грудным
Сережей появились в квартире год с чем-то назад, но коммунальный быт их
нашествия не перенес. До них существовал шаткий-валкий, но все же порядок: по
очереди производилась уборка, мылись раковина и плита, вовремя платили за
квартиру и за телефон. И так - десятилетие за десятилетием. А теперь...
Тетя Фира выжала тряпку, стараясь не прикасаться к загаженной раковине.
Разумеется, можно (и нужно поди...) взять тряпочку, мыло, пемолюкс - и она
заблестит. А спустя час в чистую раковину опять вывалят спитую чайную заварку,
следом сольют рис и не потрудятся убрать выпавшие крупинки, а кто-то еще и
плюнет на все это безобразие. В буквальном смысле. И что, опять мыть?..
"Да я что ж им, служанка?.. - расстроенно думала Эсфирь Самуиловна. -
Понукать да покрикивать?.."
Она вытерла руки, взяла мыльницу (оставишь, с мылом прощайся) и пошла
обратно в комнату, предвкушая блаженство. Алешин чайничек действовал безотказно.
Не надо больше тащить алюминиевого ветерана на кухню, потом бежать еще раз,
подгадав, когда закипит. И, соответственно, встречаться в коридоре с Витей,
Валей, Тарасом или - того не легче - Дергунковой Татьяной из комнаты против
ванной.
Эта последняя доводила тетю Фиру даже не хамством и не дремучим
невежеством, а хронической, переходящей во врожденную нечистоплотностью. И
сожители Танины ей были под стать. Тетя Фира не взялась бы утверждать, что
помнила всех, так часто они сменяли друг друга. Но, найдись среди них хоть один,
после которого можно было бы без содрогания браться за ручку двери, - она бы
такого человека вряд ли забыла.
...Тетя Фира в красках представила, как заварит сейчас ароматный дорогой
чай (появившийся в доме опять же Алешиными стараниями) и сядет в старое кресло у
огромного полукруглого окна, из которого хотя и сквозит, но зато...
Она была так погружена в приятные мысли, что, проходя мимо ванной,
совершенно потеряла бдительность. Дверь внезапно распахнулась, и в коридор
выпрыгнула Витя Новомосковских - выставочный экземпляр фурии, хотя и чисто
вымытой, в махровом халате и с полотенцем на голове.
- Умыться уже не даете, сволочи! - набросилась она на тетю Фиру. - А еще
ленингра-а-адцы!.. Культур-ка аж прет!.. Пять минут подождать нельзя?!
- Ну, положим, не пять... - начала Эсфирь Самуиловна и тут же прикусила
язык, но было поздно.
- А ты что, по часам засекаешь? - заорала Витя. - Под дверью с секундомером
сидишь? Чужая жизнь покою не дает?! По тридцать седьмому году соскучилась?!.
Тетя Фира молча повернулась и пошла к себе, силясь проглотить застрявший в
горле горький комок. Тридцать седьмой... Ей тогда только-только исполнилось
шестнадцать... Тот год не принес их семье горя, отца забрали в тридцать восьмом.
Мама умерла в блокаду, квартиру, где прошло детство, заняли чужие люди...
Объяснять все это? Кому?...
Разве только Алеше, он наверняка понял бы... Но у него своя жизнь, и чужой
старухе в ней определенно не место. Никому она не нужна, никому...
Тетя Фира заварила чай, налила в любимую синюю с золотом чашку, но чаепития
не получилось. Чай казался безвкусным, варенье потеряло аромат, и в вазочку то и
дело скатывались слезинки.
Как нарочно, под руки попалась еще и районная газета "Таврический сад".
Этот выпуск со стихами местного поэта ей некогда сунула все та же Витя
Новомосковских. Наверное, она имела виды на тети-Фирину площадь, если та вдруг
помрет. "Почитайте-ка, тут прямо про вас!"
По-черепашьи медленно подняв
Свой подбородок в вековых морщинах,
Она не ищет спутников в мужчинах,
Свои глаза давно уже уняв.
Горит в них что-то дальнее, свое,
На мир она давно смотреть устала,
И мир давно не смотрит на нее...
Стихи А. А. Шевченко.
Старуха. Совсем старуха... Никому не нужная... Действительно, пора
помирать...
Долг платежом красен
(продолжение)
Прошло время после удачного ограбления склада, которое так лихо провернули
куряне. Базылев знал, что незадачливого охранника бесславно уволили, и он, по
слухам, вновь обивал пороги завода, где еще недавно слесарил. Но там, как нынче
водится, лишних мест уже не было.

Похищенную аппаратуру с рук на руки передали надежным людям, и те без
большого труда ее продали, да еще умудрились при этом избегнуть нежелательного
внимания. Далеко не всякий интересуется происхождением покупаемой вещи, особенно
если вместо восьми миллионов за нее запрашивают всего шесть.
Каминский, как опять же отлично было известно Базылеву, ни сам, ни через
своих людей в правоохранительные Органы не обращался. В ином случае ему слишком
многое пришлось бы объяснять любознательным собеседникам из соответствующего
отдела.
Сегодня куряне собирались прийти за долен малой, которая была им обещана за
"посредничество". Виталий назначил стрелочку на одиннадцать вечера, и у Димывожака
не возникло вопросов. Дима был младше Базылева всего на год или два, но
тот знал, что успел стать для него непререкаемым авторитетом. Это было и хорошо
и не очень. Хорошо - потому, что всегда приятно по праву чувствовать себя самым
крутым в стае. А не очень - потому что использовать этот авторитет в дальнейшем,
увы, не удастся.
Куряне появились точно в назначенный срок. Они приехали в микроавтобусе
"Тойота", который то ли купили, то ли наняли, то ли где-то украли - где именно,
Базылев не интересовался. Дима обмолвился по телефону, что на завтра у них уже
были куплены авиабилеты. Утром мальчики имели в виду отбыть восвояси. Ну, ну...
Вместе с Димой их было восемь душ, и, похоже, они начали раскрепощаться еще
до отлета. Румяные лица и блестящие глаза людей, весь день проведших на природе,
говорили сами за себя.
- Шашлыки жарили, - пояснил Базылеву Дима. - В Комарове, на озере какомто...
Класснец!
Молодые ребята уважительно озирались. В "Инессе" они прежде не были и
понимали, что им оказана большая честь и доверие. Вероятно, они уже строив и
планы, как приедут в Питер еще и опять поработают на знаменитого лидера
пулковских.
Ну, ну...
Базылев провел их в большую комнату, смежную с гаражом. Стены здесь были
обшиты лакированным деревом, окна же вовсе отсутствовали. Человеку с комплексами
в этом помещении стало бы неуютно. Незакомплексованный только порадовался бы
уюту.
На просторном и тоже сплошь деревянном - никаких тебе скатертей и прочих
бабских придумок! - столе была приготовлена выпивка и незамысловатая, но
обильная и добротная (дымящаяся картошка, ветчинка, грибочки, огурчики...)
закусь.
- О-о-о... - обрадовались куряне. После шашлыков прошло уже часа три с
половиной - здоровые молодые желудки дружно запели при виде нового угощения.
- Ша! Не налетать, - со смехом придержал Дима своих пацанов. - А то в
аэроплан завтра не пустят! Выхлоп, скажут, огнеопасный!.. - И повернулся к
Базылеву, обводя рукой интерьер:
- Гостиная?..
- Гостиная! - хохотнул тот. - Сейчас тебе, гостиная. Вот где Иваныч с
барыгами заседает, там апартаменты... эрмитажные! А мы с вами - нам зачем? Мы
себе тихо да богобоязненно... в подсобочке...
В Эрмитаже Базылев был один раз, на школьной экскурсии. И, кроме "голых"
статуй и картин с толстыми розовыми тетками, заметил только роскошь и позолоту.
Дима с корешами посетить сокровищницу искусств не сподобились вовсе, но от
более культурных земляков были наслышаны примерно о том же. Дима еще раз обвел
глазами красивые деревянные стены и, судя по выражению лица, задумался, какие же
в "Инессе" гостиные, если подсобка такая? Видно, Питер, он Питер и есть.
Северная столица...
Несколько базылевских, куривших и кучковавшихся У стола, вопросительно
оглядывались на своего командира. Виталий кивнул, и они подались за дверь,
оставляя его наедине с гостями. Скоро из гаража донеслось ворчание моторов:
машины передвигали с места на место.
- "Тойоту" нашу там не заставьте, - подал голос Митя, водитель.
- Не заставим, - отмахнулся Базылев. Куряне опять потянулись к столу, но он
поднял палец:
- Айн момент!
Маленький приятный сюрприз.
Гости понятливо засмеялись, Дима картинно потер руки, а Базылев скрылся за
дверью, ведущей в соседнюю комнату. Когда он вновь появился в "подсобке", вместо
приятно тяжелого дипломата с деньгами у него в руках был автомат.
- Ого! - восхитился Дима. Он полагал, что понимает в оружии, но эта
конструкция была ему незнакома. В воздухе "подсобки" плавал табачный дым, и
красный луч лазерного целеуказателя был отчетлив, точно указующий перст. Дима
успел начать прикидывать, как же они повезут этот поистине царский подарок к
себе в Курск: самолетом рискованно, придется, наверное, срочно пересаживать
кого-то на поезд... И тут красный луч, незаметно скользнув, уперся ему в грудь.
Дима открыл рот, все еще улыбаясь, хотя шутка была, прямо скажем,
сомнительная... Базылев опередил его коротким приказом:
- На пол!

- Виталь, ты че? - спросил Дима.
Базылев ощерился. Луч целеуказателя метнулся чуть в сторону, задев курского
вожака по глазам, и почти бесшумный выстрел вдребезги разнес декоративную
тарелку, висевшую на стене.
- На пол! - повторил Базылев. - Руки за голову!..
Дополнительных предупреждений не потребовалось. Куряне торопливо попадали
на пол. Двое пулковских, вернувшиеся из гаража, без лишней суеты надели на всю
восьмерку наручники.
- Виталь, ты че? - приподняв голову, повторил Дима.
Базылев ткнул его носком рифленого ботинка под ребра:
- Вставай, супермен.
Дима неуклюже перевалился на бок и подтянул колени, потом встал. Ему
хотелось спросить, не с ментами ли скорешился пулковский лидер, но он промолчал.
Когда руки скованы за спиной, а в печенку смотрит автоматное дуло,
становится не до героических обличений. Подталкивая в спину, Диму вывели в
гараж, и он оглянулся, ожидая увидеть приглашенный "ссучившимся" Базылевым
омоновский наряд, который для начала ох и пересчитает ему ребра дубинками...
Однако глазам его предстало нечто совершенно иное. Автомобили, стронутые со
своих привычных мест, теснились вдоль боковых стен гаража. Посередине и у
дальней глухой кирпичной стены оставалось порядочно свободного места. Когда Диму
поставили у этой стены, курский вожак покрылся потом и начал судорожно
сглатывать. "Улыбнулись" ему, выходит, не только денежки и свобода. Дима понял,
что сейчас будет убит. И ничто уже не вмешается, и не избавит от смерти. Даже
тот самый омоновский наряд с его пресловутыми дубинками и автоматами "клин".
Смерть, неотвратимая смерть прямо здесь и сейчас. Всего через несколько шагов,
которые закончатся у кирпичной стены. И пытаться драться или бежать так же
бесполезно, как и просить о пощаде.
Базылев со своим заморским чудом в руках стоял напротив, шагах в двадцати.
Другие пулковские бандиты расположились по сторонам. Дима смотрел только на
Базылева и потому не заметил среди них бледного, как подгнивший лимон, человека
в рабочем комбинезоне. Человек неумело держал в руках ведерко и швабру, а возле
шеи из-под голубого комбинезона выглядывала дорогая рубашка с галстуком. По ней
расплывались пятна нервного пота.
- Ну что, браток, - сказал Диме Базылев. - Я ведь человек справедливый. С
трех раз не попаду - отпускаю. Лады?
Дима медленно кивнул и молча облизал губы. Он был каратистом. Это он одним
ударом вырубил охранника, сторожившего серебристый ангар. Дима не привык
сдаваться без боя, и в особенности, если появлялся хоть какой-нибудь, даже
призрачный шанс. Он впился взглядом в руки Виталия и, когда те
шевельнулись,стремительно, насколько это было возможно в наручниках, прыгнул в
сторону.
Пуля перехватила его на середине прыжка. Он почувствовал сильный удар в
грудь и понял, что проиграл. Его отбросило назад и шарахнуло спиной и руками о
кирпичную стену. Дима удивился, что совсем не ощущает боли, и хотел вновь
вскочить на ноги, но тело, прежде разума осознавшее смерть, ответило лишь
слабым, угасающим трепетом. Все-таки он сумел поднять голову, и красный луч
лазера обжег ему правый глаз. Второй пули он уже не почувствовал.
У следующего курянина только-только пробивались усы: не брось он школу два
года назад, аккурат нынче перешел бы в выпускной класс. Крутые взрослые дела
оказались совсем не такими, как он себе представлял. Мальчишка плакал навзрыд и,
захлебываясь, пытался что-то говорить о своей маме, которая, оставшись без него,
сопьется уже неминуемо. Когда его вытащили к стене и он увидел, как из-под
Диминого тела расползаются темные ручейки, - он обмочился.
- Эй, сопли-то подбери! - мрачно сказал ему из двери подсобки шофер Митя.
Его очередь была следующей.
- Ого! - оглянулся на него Базылев. - Крутой, говоришь? - И вновь
повернулся к рыдающему мальчишке, чтобы назидательно проговорить:
- Это тебе не у старушек по подворотням сумочки отбирать...
Его палец мягко надавил спуск. Стрелком он был, как говорили, от Бога.
Митю не пришлось тащить к стенке силой, сопровождая пинками. Он вышел сам.
- Ты погодь малость, тезка, - сказал он мертвому Диме. - Я щас... - Потом
нашел взглядом человека со шваброй и усмехнулся:
- Так это для тебя, пидор, мы должок вышибали?..
Коммерсант, принужденный к роли уборщика, пожелтел еще больше, но продолжал
смотреть на него, как загипнотизированный.
- Условия слушал или повторить? - окликнул Базылев. - Если я с трех раз
не...
- А иди ты на хер, урод, - послышался хладнокровный ответ. - Стреляй давай,
а то картошка остынет!
Коммерсант уронил швабру, и приступ жестокой рвоты согнул его пополам.
Пулковские с матерщиной и хохотом отскакивали прочь.
Митя не стал уворачиваться от пули. Так и стоял, угрюмо развернув плечи и
не следя за тем, как гуляет по его телу луч целеуказателя. А потом плюнул в
сторону пулковского вожака.
Когда он упал, в гараже появился собственной персоной Михаил Шлыгин.

- Слушай, сворачивай веселье, - морщась от неприятного зрелища, сказал он
Виталию. - Завтра с утра дел по самое "не балуйся", а этих еще вывозить...
- Как скажешь, начальник, - легко согласился Базылев. И встряхнул в воздухе
автоматом:
- Проверим заодно, как эта штука в автоматическом режиме шмаляет...
Тащи остальных!
Белых, спотыкающихся курян поволокли из подсобки. Виталий кивнул на дверь,
за которой скрылся друг детства, и беззлобно захохотал:
- Живи потише, братки, Иванычу пасьянс раскладывать помешали!..
Ночь стояла облачная, дождливая и поэтому темная. До утра было еще далеко,
когда на пустынной окраине далекого картофельного поля остановился микроавтобус
"Тойота". Шофер резво выскочил вон, явно радуясь окончанию очень нервной
поездки. Рядом смутными тенями обозначились другие автомобили, подъехавшие без
света, и возле микроавтобуса засуетились проворные тени. Кто-то закидывал
откупоренные канистры вовнутрь, кто-то поливал "Тойоту" снаружи. Наконец все
было готово. Щелкнула зажигалка, по смоченной бензином траве пробежала огненная
дорожка... Микроавтобус вспыхнул весь сразу, мощно, жадно и страшно. Вот
оранжевые языки добрались до тел, сваленных между сиденьями...
- Сека, братцы!.. - заржал в темноте густой мужской голос. - Вона,
шевелятся!
Ща живые мертвецы побегут!..
Другие голоса подхватили смех вожака, хотя и не очень уверенно.
К тому времени, когда с грохотом рванул бензобак, ночь вокруг горящего
автомобиля была уже безлюдной. Те, кто устроил на окраине размокшего поля
погребальный костер, сноровисто замели следы и ехали прочь по заросшей лесной
дороге, не сохранявшей отпечатков колес.
С рассветом, когда к месту пожара добралась милиция, перекрученный пламенем
металлический остов и его содержимое представляли собой единый спекшийся ком.
Капли дождя еще шипели на почерневшем железе, и запах, шедший из
развороченного нутра автомобиля, с подветренной стороны останавливал за версту.
То, что здесь избавлялись от трупов, было ясно с первого взгляда. Эксперты,
однако, так и не пришли к единому мнению, сколько же было тел.
Два портрета
Жуковский гараж представлял собой железную будку, пристроенную к довольно
длинному ряду каменных боксов. Гаражу шел четвертый десяток. Изнутри было хорошо
видно, что нижняя часть стен, утопавшая в сугробах с ноября по апрель, местами
походила на вологодское кружево. Бетонные плиты, на которых покоилось
сооружение, успели уйти в землю, так что осенью и весной несчастная машина
стояла прямо в воде.
Зато располагалось это строительное чудо не на другом конце города, а через
два двора от подъезда. В чем и состояло его историческое преимущество.
Когда без четверти десять Валерий Александрович явился выкатывать
автомобиль, Алексей уже ждал его возле двери. Жуков запоздало спросил себя,
откуда тот знает о гараже и обо всем прочем, но это так, мимолетно. За ночь он
успел отойти от первого потрясения и на полном серьезе собрался задать "гостю из
бездны" вопросы повесомее. И относительно минувших тринадцати лет, и о планах на
будущее - как ближнее, так и отдаленное. Ну и, наконец, касаемо действительной
квалификации Алексея как автомеханика. Не говоря уж о неизбежной проблеме
финансовых отношений...
Ярко светило солнце. Валерий Александрович без большого удовольствия
вспоминал свою робость во время вчерашнего разговора и был намерен в дальнейшем
"поставить" себя потверже. Подумаешь, физическое отцовство. Очень большая
заслуга.
...Алексей ждал его, стоя у двери гаража, и все претензии, что собирался
предъявить ему Жуков, съежились, точно надувные шарики, из которых разом
выпустили воздух. Стало ясно, что по-настоящему имела значение только Кирина
могила и росшие на ней ландыши. И то не подлежащее истолкованию, рванувшееся
наружу чувство, которое (Жуков знал) Алексей больше не позволит себе как-либо
проявить.
- Доброе утро, - сказал Валерий Александрович. - Весьма признателен, что вы
заглянули...
Стаська поставила на кухонный стол авоську с кефиром, хлебом и зеленью:
- Теть Нин, я теперь в гараж, хорошо?..
- Стасик, ну ты же де-воч-ка, - в шесть тысяч триста семнадцатый раз
попробовала урезонить ее Нина Степановна. - Давай лучше синие брючки примерим...
Стаська скорчила рожу:
- Теть Нин, ну вы сами послушайте, как звучит. Девочка! По имени Стасик!..
- Ты мне голову не морочь, - добавила металла в голос Нина
Степановна.Оглянуться не успеешь, осень наступит! Сама же из брюк не вылазишь, и
вообще надо что-то носить! Я и шила бы потихоньку... Тащи портки, говорю!
Стаська с обреченными вздохами принесла распоротые брюки:
- Ну а потом можно я пойду дядю Валю проведаю?..
Алексей выкатил машину из гаража и несколько раз проехал вдоль боксов тудасюда,
набирая скорость и тормозя. Жуков ревниво следил, как он управляется.

Действовал Алексей, ничего не скажешь, весьма уверенно. Хотя и совсем в
другой манере, чем Валерий Александрович. Потом он облачился в старый халат,
молча залег под автомобиль и оставался там уже почти час, изредка требуя
инструменты и время от времени - надавить на педаль. Жуков пытался объяснить ему
свои соображения по "москвичовым" болезням и тем самым завязать разговор, но,
кроме неопределенного "угу" и "ага", никакой реакции не добился.
- Послушайте, Алексей, - наконец не выдержал он. - Вот вы говорите, отец...
Должен я хоть что-нибудь про вас знать?
- Фамилия Снегирев, - глухо донеслось из-под машины. - По батюшке
Алексеевич.
Продолжать он явно не намеревался.
- Знаете что, - выдержав вежливую паузу, начал терять терпение Валерий
Александрович. - Я все-таки определенную ответственность за нее...
- Ори погромче, - посоветовал снизу Снегирев. - Она сюда идет.
Жуков оглянулся, и точно: знакомая фигурка как раз появилась в проходе
между домами и направилась к ним. Валерий Александрович вдруг страшно
разволновался и стал думать о том, как будет сейчас их знакомить друг с другом,
но все разрешилось самым естественным образом. Подошедшая Стаська сразу увидела
снегиревские ноги, торчавшие из-под "Москвича". Она присела на корточки и
вежливо поздоровалась.
- Здравствуй, - сказал дочери Алексей. И, не придумав ничего лучше,
протянул руку. По ладони густо текло темное грязное масло; хорошо знавшие
Снегирева тотчас определили бы, что от волнения у него ехала крыша. Жуков, на
свое счастье, не знал его совершенно.
- Это дядя Леша, - сказал Валерий Александрович. - Он будет иногда
приходить... "Москвичик" смотреть...
Что касается Стаськи, она просто взяла протянутую руку и как можно крепче
пожала ее. Мастера, помогавшие дяде Вале с машиной, обычно обращали на нее очень
мало внимания. Либо высказывались в том духе, что, мол, лет через пять у нее на
уме будут одни гулянки, а в гараж ее больше никаким калачом. Рукопожатие
преисполнило ее большой гордости, она успела задуматься, уж не испытывают ли ее
на боязнь выпачкать ручки. Что ж, она в любом случае собиралась подавать ключи,
отвертки, смазочные шприцы и самодельные воронки, которые они с дядей Валей
лично выгибали из жести. То есть по возвращении домой - горячая вода с порошком,
традиционные стенания тети Нины и заговорщицкое подмигивание дяди Валеры.
- Вам что-нибудь помочь?.. - серьезно спросила она, и Снегирев уловил в ее
голосе свои собственные интонации. Давнишние-предавнишние, теперь у него таких
не было. Еще он видел, что глаза у Стаськи тоже были его. И тоже не теперешние
линялые, выгоревшие дотла. Такие глаза, как нынче у Стаськи, были у него до всех
дел. Во времена их с Кирой пеших прогулок по городу. Во времена поездки в
Зеленогорск...
Пока он судорожно соображал, что бы такое сказать смотревшему на него
существу, Стаська обернулась через плечо и как будто съежилась, и он увидел ноги
других людей, подошедших к машине. Ног было три комплекта. Один комплект щеголял
в достаточно пристойных кроссовках. Два других топали в мерзких растоптанных
башмаках, то ли завершавших свой путь на помойку, то ли, наоборот, недавно там
обретенных.
- Эй, х-хозяин... - послышался обращенный к Жукову голос. - Стакана, бля,
не н-найдется?..
Ритуальное требование исходило от вожака троих "алконавтов", давно
примелькавшихся во дворе.
- Не держу, - развел руками Валерий Александрович. - Извините.
- Как это "н-н-не держу"? - возмутился обладатель кроссовок. Он был
сравнительно недавно принят в компанию и еще утверждался в экологической нише.Ннеча
мозги нам компостир-ровать, иди п-поищи!..
- В гараже, да чтоб стакана не было... - с глубоким презрением проворчал
второй.
- Ну правда нет, мужики, - Жуков изо всех сил старался сохранить
твердость.Вы лучше в магазине спросите.
- А мы ща с-сами посмотр-р-рим! - рассердился кроссовочный, пятью минутами
ранее получивший в том самом магазине очень недипломатичный отлуп. - Это что там
у тебя на п-полке блестит?..
Стаська вскочила на ноги и храбро встала рядом с дядей Валерой, собираясь
ни при каких обстоятельствах его не бросать. Снегирев решил не дожидаться
развития событий и вылез из-под машины.
Он обошелся безо всяких угроз и резких телодвижений. Просто смерил взглядом
каждого из троих. И улыбнулся, показав разом все зубы. И самый адекватный сразу
пришел к стихийному выводу, что поисками стакана лучше заниматься где-то в
другом месте. Собутыльникам тоже расхотелось вступать в дальнейшие
препирательства, ибо общество Снегирева к дискуссиям не располагало. Алексей
дождался, чтобы перед гаражом снова воцарилась благолепная тишина, и полез назад
под "Москвич".
- В коробке менять надо, - уже оттуда сообщил он Валерию Александровичу. -
Если по-быстрому нарисуешь доверенность, я бы его в мастерскую на неделе
стаскал...

Нина Степановна Жукова побаивалась незнакомых гостей. Тому виной была и
неизбежная мнительность после гибели подруги, и вечные комплексы по поводу
недостаточно ухоженной и опрятной квартиры. Валерий Александрович хорошо знал
жену и предпочел вовсе не говорить ей о предстоящем визите. Головомойка по
отбытии гостя всяко была ему обеспечена, так чего ради подписываться еще и на
предварительный втык?..
В присутствии Снегирева Нина, конечно, ничем своего неудовольствия не
показала. Любезно поздоровалась, поблагодарила за труды, выдала "автослесарю"
домашние шлепанцы и скрылась на кухне - доводить до кондиции семейный обед.
Жуков успел заметить тарелки на столе и понял, что вечером получит по
полной программе. Ввиду теплой погоды на обед предполагалась окрошка. То есть
свалившийся на голову гость означал срочную варку дополнительного яйца,
судорожное нарезание колбасы и скоростную чистку картошки. Или перераспределение
уже приготовленных порций. В общем, нервотрепку.
Делать нечего - Валерий Александрович повел Снегирева в комнату, сознавая,
что тем самым только усугубит катастрофу. Жуковская квартира состояла из двух
смежных комнат и очень большой кухни; там-то, на кухне, происходила вся
общественная жизнь, еда, телевизор и нечастые приемы гостей. Случайные
посетители вроде автослесаря дяди Леши в комнаты обычно не допускались. По
мнению Нины, там перманентно царил чудовищный кавардак, могущий создать у
посторонних людей превратное впечатление.
Стаська, счастливая в своей безответственности, умчалась на кухню помогать
тете Нине и упоенно рассказывать ей, как легко и мягко работает теперь в машине
сцепление. Снегиреву хотелось идти с ней, смотреть на нее и слушать, что она
говорит. Он повесил обратно на крючок дежурное полотенце и пошел следом за
хозяином дома.
Дверь во вторую - Стаськину - комнату стояла раскрытая нараспашку. Алексей
покосился туда... и на несколько секунд прирос к полу, начисто перестав слушать,
что говорил ему Жуков.
Комната, в которой обитала его дочь. Его и Кирина дочь...
Забирая девочку к себе в семью, Жуковы полностью освободили для нее эту
дальнюю комнату. И перетащили сюда из крохотной Кириной квартирки всю мебель
расставив ее по возможности в том же порядке. То есть вещи, знавшие Киру, вместе
со Стаськой перебрались на новое место и принесли из прежнего дома все доброе и
хорошее, что там обитало когда-то. А новые стены и солнце, иначе заглядывавшее в
окно, не пустили сюда призрак безнадежной утраты, поселившийся на старой
квартире. Кира БЫЛА ЗДЕСЬ. Живая. Не мертвая, как за той перекрашенной дверью...
Снегирев стоял и смотрел, и если у Валерия Александровича еще были какие-то
сомнения по поводу его личности и намерений, они полностью и безоговорочно
испарились именно в этот момент.
...Алексей помнил Кирину квартиру до фотографических мелочей. То, что он
видел перед собой здесь, напоминало сон, в котором насквозь знакомые предметы и
лица предстают искаженными, непохожими на себя, но удивления это почему-то не
вызывает. Когда к нему вернулась способность здраво соображать и с нею - хотя бы
отчасти - обычная наблюдательность, он увидел на стенке, справа от двери, два
карандашных портрета. С одного, дальнего, улыбалась молодая и потрясающе
красивая Кира. На втором... Господи спаси и помилуй, на втором был он сам. Тоже
молодой, улыбающийся и очень красивый. То есть абсолютно непохожий на себя
нынешнего. И неприкрыто влюбленный. Кира смотрела потупившись, скромничая,
немного смущенно, вроде и поворачиваясь в его сторону и в то же время стесняясь.
Простецкий парень Костя Иванов смотрел прямо на Киру, откровенно сияя
счастьем, мужеством и задором, и все это принадлежало только ей, ей одной. А
рука художника - это чувствовалось - была совсем юной и не слишком умелой, но
вдохновение и любовь, водившие ею, никакому сомнению не подлежали.
Между портретами висел на стене лист бумаги с надписью в столбик. Это явно
было стихотворение, но у Снегирева плыло перед глазами, и разобрать написанное
не удалось. Он только слышал, как знакомо тикал "Густав Беккер".
- Это кто рисовал? - шепотом спросил он Стаську, появившуюся из кухни.
- Я, - ответила она, сделавшись от смущения точной копией Кириного
портрета. - Это мои мама и папа. Я по фотографии...
- Обедать!.. Идите обедать! донесся голос Нины Степановны.Остаток субботы
прошел в предгрозовой тишине. Валерий Александрович видел, как распирала Нину
исчерпывающая оценка его преступления. "Я все понимаю,ледяным тоном скажет она,
когда Стаську уже загонят под одеяло и можно будет ругать его, не опасаясь
педагогических эффектов. - Тебе давно нужен был такой мастер. НО ЧЕГО РАДИ ТЫ
ПРИТАЩИЛ ЕГО В ДОМ?.."
Стаська, естественно, давно выучилась трактовать красноречивое тети-Нинино
молчание. Она очень не любила, когда опекуны ссорились, и к тому же в данной
ситуации была полностью на дяди-Валиной стороне, а посему делала для него что
могла.

- Теть Нин, а правда, все же хорошую лампочку над мойкой дядя Валя
приделал?..
- Теть Нин, а помните, там в углу все время линолеум отставал, так дядя
Валя его...
- Теть Нин, а как та труба под раковиной, которую дядя Валя чинил? Не
протекает пока?..
Под конец дня Нина Степановна уже не знала, плакать или смеяться. Жуков
вообразил даже, будто прощен, но стоило супругам остаться наедине, и наивные
иллюзии тотчас улетучились.
- Я, конечно, все понимаю, - ледяным тоном сказала Нина. Она сидела на
своей половине двуспального лежбища и заплетала на ночь еще не тронутые серебром
волосы. - Тебе давно нужно было показать "Москвич" хорошему мастеру. Но чего
ради ты притащил его в дом?.. Неужели до сих пор не понятно?.. Сделал,
расплатился - и до свидания. Удивительно, как ты ночевать его не оставил. Будут
когда-нибудь с моим мнением в этом доме считаться?..
Жуков неслышно вздохнул и приготовился терпеливо выслушивать обычный набор
поношений, касавшийся незваных гостей и его, мужа, полного пренебрежения
душевным спокойствием супруги. Оказалось, однако, что дело было не только и даже
не столько в несанкционированном визите. Нине Степановне активно не понравился
Снегирев.
- Все-таки чуяло мое сердце, не надо было мне к вам в гараж Стаську
пускать!.. - шепотом, чтобы не услышала за дверью воспитанница, напустилась Нина
мужа. - И вообще ей там нечего делать, но этот твой!.. Господи Иисусе Христе!..
Ты видел хоть, как он на девчонку смотрел? Прямо пялился! Это что же это за
такие дела?.. Я уж молчу, что и по квартире - рысь-рысь, во все углы заглянул...
- Нет, - удивился Валерий Александрович, - ничего такого я не заметил...
- Ну, конечно. Ты у нас никогда ничего такого не замечаешь. Тебя кто вообще
с ним познакомил? Приличные люди? Мало тебе во всех газетах пишут, сколько
проходимцев вокруг? Расскажет кому следует, они и придут...
- С большими мешками, - фыркнул Жуков. - Что у нас красть-то? Дверь с
петель унести?..
Металлическая дверь, недавно приобретенная по настоянию Нины, действительно
была самым дорогим предметом в квартире. Что и являлось поводом для бесконечных
приколов. Валерий Александрович ежеутренне проверял, не сперли ли дверь, а
Стаська советовала опекунше развесить какое ни есть золотишко на шпеньках с
внутренней стороны - чтобы было как в сейфе.
- Все тебе хиханьки!.. - перебила Нина. - Они тебе, чтобы пропить, они и
газовую плиту унесут!.. Так вот, чтобы я больше этого типа у нас в доме не
видела. Понял? Не ви-де-ла! Господи, это что ж за дела, чтобы взрослый мужик,
седой уже, на маленьких девочек глаза таращил, как на...
- Да никак он на нее не смотрел, - приподнявшись на локте, вступился за
Снегирева Валерий Александрович. - Нина, послушай меня...
- Нет, это ты меня в кои веки послушай, - окончательно рассердилась Нина
Степановна. - У тебя по любому случаю доводы, и все неопровержимые. Только до
того, что у меня сердце болит и вообще на лекарствах сижу, никому дела нет...
Судя по голосу, она была готова заплакать.
- Нина, никак он на нее не смотрел, - решительно повторил Валерий
Александрович. И крепко, со значением, взял жену за руку:
- Нина, послушай, что я тебе скажу. Это Стаськин отец.
Нина Степановна запальчиво повернулась к нему... и закрыла рот, так ничего
и не сказав. У Жуковых не за горами была серебряная свадьба, так что Валерий
Александрович без труда уловил ход Нининых рассуждений. Тем более что все было
знакомо. Инстинкт обманутой собственницы, призрак судебного разбирательства...
новое одиночество и полный жизненный крах. Все те же вызывающие холодный озноб
перспективы, которые вчера вечером успел пережить и перечувствовать он сам.
- Нина, он сразу сказал, что не собирается беспокоить ни Стаську, ни
нас,начал тихо пояснять Валерий Александрович. - Ей он по каким-то своим
причинам вообще признаваться не хочет. Не знаю уж, почему... Может, оттого, что
у них с Кирой так все... - он подумал, - ...неофициально все произошло... или не
уверен, как она его... он же ее никогда... ну да Бог с ним там. Буду, говорит,
пока для нее дядей Лешей... участвовать помаленьку...
Еще некоторое время Нина слушала молча. Потом задала самый, с ее точки
зрения, логичный вопрос:
- Что ж ты сразу мне не сказал?..
- Потому, что он не велел, - объяснил Валерий Александрович. - Если,
говорит, тебе сразу сказать, ты бы дергаться начала и ему всю обедню испортила.
Матери, мол, всегда дергаться начинают...
Пока он говорил, у Нины возникли соображения, но вслух она их так и не
произнесла, потому что от последних слов мужа на глаза навернулись слезы. Никто
еще не называл ее Стаськиной матерью, разве что по ошибке. Причем Нина эту
ошибку всегда самым бескомпромиссным образом исправляла, считая, что набиваться
в "мамы" было несправедливо по отношению и к Стаське, и к покойной подруге.
Однако - голову в песок не засунешь - мечта, замешенная на глухой тоске по
собственным неродившимся детям, была. Нина Степановна всхлипнула, прослезилась и
не стала задавать пошло-трезвых вопросов вроде того, каким образом Костя стал
Алексеем. И где его черти носили столько годков...

---

Виновник переполоха в это время лежал на продавленном старом диване в
захламленной маленькой комнате и чувствовал себя до полусмерти избитым.
В тебя когда-нибудь стреляли свои?..
Лишнее, лишнее, лишнее. Не надо думать об этом. В комнате было тепло, но
Алексей зябнул и все тянул на себя плед, цеплявшийся за что-то на спинке дивана.
Самoe милое дело было бы заползти в родной уютный мешок, но мешок вновь
покоился убранный на самое дно рюкзака, и не было энергии встать...
Полет с четырнадцатого этажа занимает примерно три с половиной секунды.
Хватит времени сообразить, откуда взялась пуля, пробившая легкое. Наверное,
она уже вращалась в стволе, когда ты ощутил нечто и начал двигаться в сторону.
Поэтому ч получил ее не в сердце.
Санька Веригин по прозвищу "Бешеный Огурец" работал в американском стиле и
целился исключительно в корпус, считая все остальное непрофессионализмом. Твой
напарник, которому ты в силу врожденного идиотизма верил как себе самому.
"Почерк" которого ты узнал бы из тысячи.
В первый миг ты обрадовался, что угодил все-таки в воду, и не на асфальт...
Но потом был миг второй и миг третий...
Тебя когда-нибудь распинали в белоснежном кафельном уголке большого
светлого помещения, похожего на научную лабораторию? Выколупывали без наркоза
Санькин презент? Заправляли на его место провода с электричеством?..
И самое забавное, - ты какое-то время еще надеялся, что тебя выручат.
Потому что идиотом родился. Да к тому же знал, как это делается. Самому
доводилось участвовать. Все происходит до безобразия буднично. В некоторый
момент без лишнего шума открывается дверь, и тебя подхватывают на руки, коротко
шепнув в ухо: "Живой? Держись..."
Ты держался. И надеялся. Хотя в минуты просветления сам отлично понимал,
что зря. Ты девяносто девять раз видел это в дурнотном подобии сна. Видел в
таких подробностях, что явь не сразу достигала сознания. И самое забавное:
вызволять тебя все девяносто девять раз являлся именно Санька.
Ты слышал его голос. Ты осязал прикосновение его рук. Чувствовал его запах.
Господи, да через полгода такой жизни даже клинический идиот сообразит, что
значит акт доброй воли.
Это когда изменяются обстоятельства, и советской родине становится до
зарезу нужен доктор Йоханнес Лепето, провозгласивший социалистическую
ориентацию.
Это когда напарник Санька получает отдельные указания, а тебя сдают с
потрохами. Потому что доктор Лепето выдвинул некоторые условия. Потому что
доктору Лепето, надумавшему строить социализм, для начала понадобился твой
скальп. Скальп человека, который, миновав хорошо подготовленных телохранителей,
угомонил командующего войсками суверенной республики. Докторского единоутробного
брата.
Бывшего царька племени атси, а ныне президента Республики Серебряный Берег
вполне устроило бы и мертвое тело. Но живое, конечно, подошло еще больше.
Акт доброй воли - это когда за тобой, никто не придет. Вот что это значит.
Такие дела.
Они там вовсю сочетали прогресс с красивыми традициями старины. И настал
день, когда тебя извлекли на свет Божий и повезли бросать в боковой кратер
священного вулкана Катомби. Дух, обитавший в кратере, принимал лишь полноценные
жертвы. То есть пытай пленника как угодно, но чтобы он сохранил зрение, мужское
достоинство и основные анатомические подробности. А в остальном...
К тому времени ты уже месяца три разыгрывал помешательство. Ходил под себя,
пускал слюни и часами лежал на бетонном полу, свернувшись в позе зародыша.
Наверное, поэтому солдат в грузовике оказалось всего только шестеро. Плюс
офицер в кабине. И никто из них понятия не имел о том, что кое-какие остатки
былой формы у тебя еще сохранились.
Офицер умер последним, успев всадить в тебя пулю. Следы, оставленные у
края, неопровержимо свидетельствовали, что вы с ним сцепились в борьбе и вместе
сорвались в дымные недра. На самом деле ты снял с него форменную рубашку,
разорвал ее пополам и замотал ноги, чтобы можно было хоть как-то ступать ими по
земле.
Ты знал, что за горами начиналась пустыня. А по пустыне кочевало племя
мавади, с которым у доктора Лепето имелись легкие разногласия. Разногласия
касались то ли нюансов строительства социализма, то ли обстоятельств съедения
чьего-то прадедушки лет двести назад. То есть стрельба, насколько тебе было
известно, велась почти беспрерывная. И ты понял, что судьба наконец-то подкинула
тебе шанс.
Через три недели мавади нашли в песках белого человека, бредившего на
неведомом им языке. Белый человек умирал от ран и жары, и молодые воины вытащили
кинжалы, чтобы сделать ему последнее благодеяние. Но Мать племени удержали своих
детей. Тебе дали немного воды, смазали раны едкой смолой и подняли тебя на
верблюда.
А еще через несколько месяцев лидер социалистической революции, народный
герой Серебряного Берега доктор Иоханнес Лепето был злодейски убит агентами
западных разведслужб. Ты спрятался там, где спрятаться было нельзя. Охранники
президента прошли с собаками в метре от тебя, но не забеспокоились ни собаки, ни
люди. Потом коротко гавкнул слонобой "марлин", несомненно заслуживавший доверия
больше, чем кто-либо из людей. И мозги царька племени атси залепили
телохранителям черные толстогубые рожи.

В отличие от Саньки, ты предпочитал целиться в голову.
Скрыться с места покушения было невозможно. Ты скрылся. На прощание мавади
вручили тебе старинный горшок, набитый необработанными изумрудами. Ты пытался
отнекиваться. Это не плата, сказала Мать племени. Это подарок. Овеществленная
толика нашей любви.
Знай, белый сын, сказала она. Пока будет жив хоть один воин мавади, каждый
год в первый день Месяца Гроз к подножию Спящего Великана будет приезжать
всадник.
Знай, белый сын, - где бы ты ни был, тебя всегда ждет любовь и забота под
кровом черных шатров, у священного очага...
Когда тебе время от времени дарят необработанные изумруды, в жизни
появляются определенные перспективы. Как-то сами собой находятся очень дорогие и
очень хорошие клиники. И в них врачи, не только не любопытные, но и страдающие
замечательными провалами в памяти. Можно вставить новые зубы. Все тридцать два.
Можно не торопясь обсудить с хирургом эскизы и скроить из бесформенной
котлеты вполне пристойную внешность. Много чего можно сделать хорошего.
С тех пор ты не единожды гостил у мавади. В первый раз перестал быть
правительственный чиновник, вздумавший пустить налево гуманитарные медикаменты,
предназначенные кочевникам. Чиновного воришку нашли без каких-либо признаков
насильственной смерти в личном кабинете, куда совершенно точно не входил никто
посторонний. Во второй раз умерли двое полицеиских-атси, отобравшие корзину
фиников у молодого мавади. Некто подстерег их в переулке и буквально размазал
стражей порядка по глухой глинобитной стене.
Стоит корзина фиников двух человеческих жизней?
Конечно, нет. А стоит дальше жить людям, способным из-за корзины фиников
жестоко унижать человека?
Определенно не стоит...
На сей раз мавади не удалось вручить тебе никакого подарка. Для других я
делаю дело за деньги, сказал ты Матери темени. А здесь я исполняю своп долг.
Свой долг сына...
У тебя тогда уже была неплохая репутация в определенных, как говорится,
кругах, кличка "Скунс", прилипшая крепче любого из десятков имен, и заказчики по
всему миру. Если ты брал контракт, объект мог считать себя коммунистом. Но
иногда ты говорил "нет", и твои отказ встречали с пониманием и Уважением.
Вопрос о корзине фиников ты каждый раз решал сам. Наемные убийцы твоего
класса имеют право на некоторую придурь...
Стаськино лицо плыло сквозь все его воспоминания. Ясное, доверчивое,
неуверенно улыбающееся... Оно то казалось ему совсем Кириным, то обретало черты
сходства с его собственным - тогдашним.
Стоит человеку заниматься чем-то таким, о чем невозможно рассказать
собственному ребенку?.. "А у тебя кем папа работает?.."
Тетя Фира приоткрыла дверь в комнату:
- Алеша, я тут чайку заварила, вы будете? Между войлочными хозяйкиными
шлепанцами уже выглядывала любопытная мохнатая мордочка, а сзади наплывал запах
оладьев. Получив с жильца плату за два месяца вперед, тетя Фира почувствовала
себя состоятельной женщиной и нажарила оладьев на пальмовом масле, да еще по
совету соседки Оленьки купила баночку импортного шоколадного крема. Может она, в
конце-то концов, на закате дней своих позволить себе...
Снегирев повернул голову и посмотрел на нее. Наверное, вид у него в самом
деле был жалкий, потому что тетя Фира подошла и сочувственно погладила его по
жесткому ежику:
- Вы как себя чувствуете, Алеша? Не захворали? Может, вам сюда поужинать
принести?..
- Спасибо, тетя Фира, - сказал Скунс и спустил ноги с дивана. - Сейчас
подойду...
Маразм крепчал!..
- Наташечка, будьте добры кофейку, - раздался по громкой связи голос
Плещеева.
- Сейчас, Сергей Петрович.
Поспешно нажав несколько клавиш, Наташа выскочила из-за компьютера и
схватила пластмассовую бутылку с фильтрованной водой (в "Эгиде" признавали
исключительно отечественные фильтры "Роса" с лечебным минералом шунгитом).
Заправила красовавшийся на столике "Бош", включила его и только тут
спохватилась, что забыла произнести про себя ритуальную фразу. "Вот и весь твой
филфак. Подай-принеси..."
Спустя несколько минут она уже входила в плещеевский кабинет, держа на
подносе пузатую дымящуюся колбу, сахар, печенье и личную чашечку шефа. В
обращении с подносом она еще не достигла Аллиной виртуозности и все боялась чтонибудь
расплескать или уронить. Несколько раз она даже тренировалась дома,
стараясь, чтобы не видела мама (не то начнутся ахи, вздохи, взгляд с молчаливым
укором: лакейская должность...). Сегодня, кажется, у нее получалось.
Сергей Петрович ходил туда-сюда вдоль стола, разговаривая по телефону. В
одной руке он держал трубку, другой, морщась, растирал лоб и глаза. Очки
сиротливо лежали на столе дужками вверх. Наташе почудилось в этом нечто
тревожное. Войдя к начальнику в кабинет, она поставила поднос на журнальный
столик возле окна, где Плещеев обычно кофейничал с посетителями (в том числе
некогда и с нею самой), и хотела закрыть дверь с той стороны. Однако события не
стали ждать, пока она это сделает.

- Антон, извини, я после перезвоню... - чужим глухим голосом выговорил
Плещеев. Наташа обернулась и увидела, что лицо у шефа совершенно серое, а глаза
закрыты, и он медленно опускает трубку на стол, незряче нащупывая ближайший стул
и потихоньку оседая мимо него на пол...
- Сергей Петрович!.. - ахнула Наташа, подскакивая и пытаясь поддержать его,
обхватив поперек тела. Где-то на заднем плане крутилась мысль, что все это, быть
может, просто неуклюжий прикол. Или еще одна "проверка характера": как, дескать,
новая сотрудница себя поведет еще и при таких обстоятельствах. - Сергей
Петрович, вы что?.. У вас с сердцем?.. Дать валидольчику?..
Она все-таки умудрилась ногой пододвинуть ему стул, на который он и
опустился, невнятно пробормотав "Извините". Наташе почудилось жуткое повторение
уже бывшего: почти так же обмякла на стуле ее мама, когда Коля не пришел домой и
они стали звонить по всяким справочным и больницам, и наконец во втором часу
ночи, когда где-то там обобщили все сведения за сутки...
Усадив Плещеева и убедившись, что он по крайней мере не сползает и не
падает на пол, Наташа бросилась к устройству связи на дальнем конце стола и
нажала кнопку, снабженную надписью "Свистать всех наверх!".
- Шефу плохо... - разнеслось по комнатам и закоулкам "Эгиды". Наташа успела
подумать, политично ли было вот так обнародовать недомогание руководителя.
Может, и не политично. Ну и выгонят. Ну и пускай. Жив бы только остался.
Всякое ведь бывает...
Первым в кабинет влетел Лоскутков: Наташа даже толком не успела развязать
Плещееву галстук.
- Александр Иваныч, тут... - начала было она. Саша подхватил Плещеева на
руки, без видимого усилия поднял и перенес на старый кожаный диван у стены.
Наташа помнила, как в один из ее первых дней на службе Сергей Петрович
указывал ей на этот диван, со смехом поясняя: необходимая, мол, принадлежность
начальственного кабинета. Необычайно способствует сосредоточению творческой
мысли... Тогда она еще подумала, с какой это радости ему понадобилось ей
объяснять про диван. Стоит себе и стоит, какое ей дело. Потом дошло - Плещеев
словно стеснялся чего-то. Как раз накануне она брала в ларьке апельсины, когда
подошел потасканного вида мужик и, пряча в карман только что купленный пузырь
дешевого пойла, начал ни с того ни с сего ее убеждать: не себе, мол, на
последние копейки берет, друг просил, день рождения у него. При этом было
полностью очевидно, что бутылка будет выпита в ближайшие полчаса и за ближайшим
забором...
Стало быть, и удобный старый диванчик в кабинете служил не только для
размышлений. Следом за Лоскутковым в кабинете возникли Кефирыч и Алла. Кефирыч
сразу примостился с краю дивана, огромные ладони мягко и удивительно нежно
обхватили голову шефа. Наташе почудилось, будто от этого прикосновения Плещееву
сразу сделалось легче. Алла уже закатывала Сергею Петровичу рукав, Саша держал
наготове извлеченный откуда-то резиновый жгут. Кефирыч неслышно нашептывал
одними губами, руки едва заметно двигались, грея, массируя, изгоняя что-то очень
плохое. Наташа могла бы поклясться, что щеки Плещеева начали розоветь еще
прежде, чем Алла отломила колпачок шприца. Все действовали молча, слаженно и
явно не в первый раз. Наташе тоже хотелось как-то помочь; она осторожно сняла с
Сергея Петровича ботинки и положила ему на ноги вытащенный из шкафчика плед.
Постепенно лицо Плещеева разгладилось, а минут через десять он уже открыл
глаза.
Ясные и совершенно нормальные.
- Ребята... - проговорил он смущенно.
- Давай, симулянт, - проворчал Лоскутков. - Вот твой кофий. Заглатывай.
Наташа поспешно подала остывшую чашечку. Плещеев виновато улыбнулся, единым
духом опорожнил ее и сразу заснул. Лоскутков потянулся к столу и отключил связь.

---

- Это... что с ним такое - шепотом спросила Наташа, когда все они вышли из
кабинета, оставив внутри одного Фаульгабера.
- Много будешь знать, Поросенкова, скоро состаришься! - с внезапной
враждебностью отрезала Алла.
Наташа задохнулась от незаслуженной обиды. Еще неделю назад она бы,
наверное, смолчала, а потом, проскользнув в туалет, тихонько расплакалась над
еще одной жизненной неудачей. Однако Плещеев, как видно, не совсем без толку
призывал ее отстаивать свои права.
- Знаете что, можете взять свои парижские тайны и засунуть их под подушку,
- сказала она Алле. - Меня они не интересуют. Но раз уж я тут работаю, должна же
я знать, что в случае чего делать?
- Девочки, девочки... - повернулся к ним Саша Лоскутков.
- И перевирать мою фамилию можете дома, а не на службе!..
Багдадский Вор, сидевший на ручке кресла, отреагировал немедленно:
- Это ты свой тон можешь оставить дома, соплюха! Взгляд командира группы
захвата стал тяжелым. Под этим взглядом Толя мгновенно слетел с кресла и
вытянулся струной. Отношения в крутой команде были такие же неформальные, как и
в целом в "Эгиде". Наташа хорошо это знала.

- Не сердитесь, - уравновешенно повернулся к ней Лоскутков. - Вы понимаете,
мы все очень переживаем за Сергея Петровича, вот и происходят... всякие выхлопы.
Конечно, вам следует знать, что случилось. Видите ли, два года назад он
участвовал в задержании опасных преступников и был очень серьезно ранен. В
голову. После этого у него сильно ухудшилось зрение и бывают, хотя и редко,
приступы мучительной головной боли. Вот как сегодня. Это быстро проходит, но
всегда неприятно. Вы молодец, Наташа. Не растерялись и все сделали правильно.
Вас не затруднит еще где-то через полчасика к нему заглянуть?..
- Обязательно, Александр Иванович... - пролепетала Наташа. Багдадский Вор
стоял по-прежнему навытяжку, с застывшим деревянным лицом, и от этого ей было
очень не по себе. Когда-то - тысячу лет назад - они с Колей вывернули на пол
банку сметаны. Виновата была Наташа, но мамин подзатыльник достался Коле,
взявшему вину на себя. Наташа помнила, какое было ощущение. Гораздо хуже, чем
получать выволочку самой.
- Ступай, - тихо сказал Саша Багдадскому Вору. Толя дернулся с места и
молча вышел за дверь. Алла зло сверкнула глазами и выскочила следом за ним.
Лоскутков немного постоял в "предбаннике", глядя в окно. Потом тоже ушел,
предупредив Наташу:
- Будет если кто шефа требовать, зовите меня. Наташа пообещала и уставилась
в экран компьютера, на котором по причине долгого безделья вились и меняли цвет
прихотливые петли скринсейвера. Господи, как же некрасиво все получилось. Она
попыталась успокоиться и вспомнить, кто что сказал и каким тоном. Фразу за
фразой. Получалось, она была кругом права. В кои веки раз не пожелала молча
глотать Алкино высокомерие. Не ноги же, в конце концов, позволять об себя
вытирать. А с фамилией - это уж, извините, просто "маразм крепчал"...
Но коли так, почему всплывала перед глазами Толина одеревенелая физиономия
и становилось муторно на душе? Может, просто следовало выбрать для отстаивания
ущемленной гордости какой-то другой момент?.. А пока все нервные и вспыльчивые
из-за приболевшего начальника за дверью - быть умнее и промолчать? Обождать те
самые полчаса, сходить за пирожными, вызвать Аллу на дружеский - по возможности
- разговор, отпустить пару комплиментов и ненавязчиво изложить свои соображения,
только гораздо, гораздо доброжелательнее?..
Наташа вспомнила, как душевно встретил ее когда-то Багдадский Вор
("Миленькая, ну кому за тебя морду набить?.."), и в носу защипало. Дождется она
теперь, пожалуй, от него такого братского расположения... Даже кофейку небось
лишний раз сварить не попросит. Только будет смотреть мимо морозным незамечающим
взглядом.
То есть впору пойти удавиться. Или по крайней мере писать заявление "по
собственному желанию"...
Жизнь не удавалась, хоть тресни.
Тут приоткрылась дверь кабинета (Наташа даже вздрогнула), и в "предбанник"
беззвучно выплыл Кефирыч. Наташа вскинулась навстречу, открывая рот спросить.
Кефирыч прикрыл за собой дверь, плутовато подмигнул ей и замогильным
шепотом продекламировал:
Если наш начальник болен, Секретарь в ответе!
Значит, не было давненько Секса в кабинете...
Хохма, никак не вязавшаяся с "задержанием опасных преступников" и
"серьезным ранением", могла означать только одно. С шефом порядок. Вернее, скоро
будет порядок. Наташа почувствовала, как отпускает напряжение... и захлюпала
носом.
- Ну!.. - Кефирыч тут же оказался рядом и отечески взъерошил ей недавно
сделанную (надо же соответствовать!) модную стрижку.
- Семен Никифорович!.. - с отчаянной решимостью выговорила Наташа.Скажите,
пожалуйста... Вот Александр Иванович... и Толя... Громов... Они, наверное, во
всяких... опасностях вместе были?
- А как же, обязательно были, - не понимая, куда она клонит, удивился
великан. Потом сообразил:
- Да что случилось, ребенок? Выкладывай уж.
И Наташа выложила. Судорожно и бессвязно. Пропустив мимо ушей "ребенка", не
особенно льстившего ее самолюбию. Перескакивая с одного на другое и торопясь
поделиться с мудрым взрослым человеком, которым ей неожиданно показался Кефирыч.
Фаульгабер внимательно слушал.
- Ты только в голову не бери, - просто сказал он наконец. - Знаешь, как
говорил царь Соломон? Все это пройдет. Даже на колечке, говорят, написал... - И
мечтательно улыбнулся, зажмурив маленькие голубые глаза:
- Если честно, давно пора выбрать денек - и на природу... В пампасы... Ты,
meine Hertzlein, из "помпы" стреляла когда-нибудь?
- А... это что такое?..
Для нее, читавшей в детстве книжки про море, "помпа" была токмо и
единственно насосом для выкачивания воды из корабельного трюма. Наташа
неуверенно улыбнулась, и Кефирыч подумал, как легко переходит юность от отчаяния
к надежде. Ему бы такую способность. Еще он подумал о том, что некоторых
длинноногих блондинок следует все же ловить и отдавать солдатам. В целях общей,
так сказать, профилактики...

Вокруг был натуральный лунный пейзаж. Голые скалы и такие же осыпи без
каких-либо признаков жизни. Днем солнце раскаляло их добела, а ночью memo
уходило сразу и полностью, испаряясь непосредственно в космос.

---

Сейчас солнце занимало ровно половину небосвода и порывалось испепелить еще
живые человеческие тела. Мертвым было легче - для них все уже кончилось.
Вначале, на рассвете, их было одиннадцать, и старший лейтенант радировал на
базу: веду бой против превосходящих - под триста штыков - сил противника, нужна
срочная помощь. База обещала помочь немедля. Это было много часов назад.
Как потом оказалось, помощь в лице трех БМП действительно вышла. Но до
места не добралась, потому что вскорости с одной из боевых машин случилась
поломка. Командир отряда не счел возможным оставить заглохшую машину и идти
дальше. Затеяли ремонт...
Бой, чудовищно неравный и нереальный в своей жестокости, шел к тому времени
уже четвертый час. От одиннадцати спецназовцев осталось шестеро - измотанных, с
головы до пяток в крови. Рация надрывалась, вызывая базу: "Когда же будет
noмощь?!" - "Не нервничайте, - отвечал с базы комбат, - noмощь идет..." Потом
рацию разбило пулями, и радист, смертельно раненный теми же выстрелами, сполз
рядом на камни. Вскоре после этого вдалеке над горами прошли вертолеты. Прошли и
исчезли. Никто не послал их на выручку шестерым.
Это тоже было много часов назад, а теперь Семен остался один. То есть не
совсем один, с ним было еще двое живых - старлей Дроздов и младший сержант
Пахомов, но ни вести огонь, ни даже сдвинуться с места уже не мог ни тот, ни
другой. Сколько раз пули цепляли его самого, Семен не знал. Только то, что у
него пока еще были силы ползти вверх и вперед, волоча на себе обоих раненых и
несколько автоматов. И отстреливаться, экономя патроны. Дроздов иногда приходил
в себя и, скрипя зубами, пытался тянуться к оружию. Младший сержант давно
перестал отзываться, и Семен никак не мог понять, дышит ли.
Наверное, это уже не имело большого значения. Жизнь изменилась оставшимися
боеприпасами. А потом... Семен не собирался оставлять врагам на поругание даже
свое мертвое тело. По правую руку уходила вниз отвесная каменная стена; Семен
знал, что хотя бы и умирающим как-нибудь да изловчится покрепче обнять обоих
друзей и...
..Одинокий вертолет упал на них со стороны солнца, когда Семен расстреливал
из "Калашникова" последний рожок. Машина тенью пронеслась мимо утеса, закрутив
тучи пыли и битой каменной крошки, и Семен сперва вжался в скалу, потом
усомнился в собственном рассудке и наконец, поняв, что это все-таки реальность,
вскочил в полный рост, заплакал и захохотал, как безумный. Вертолет танцевал
настоящий танец смерти, поливая склон раскаленным огнем, стремительно крутясь
туда и сюда, сдувая цепляющиеся человеческие фигурки бешеным вихрем из-под
винта, и они с искаженными ужасом лицами падали, кувыркаясь, в пропасть,
катились по скалам вниз, вниз...
Чтобы сесть и подобрать уцелевших, вертолету нужен был пятачок, но места,
чтобы поставить хоть колесо, поблизости не имелось. Тогда машина медленно
подплыла к склону и повисла совсем близко, и Семен увидел сквозь стекло два
знакомых лица. Он вообще-то знал, что ни Громову, ни Лоскуткову не полагалось бы
еще вернуться на базу, но их появление не удивило его. Толя Громов сидел на
месте пилота и напряженно смотрел перед собой: сверкающий нимб лопастей
подрагивал в сантиметрах от скальной стены. Саша, распахнув дверцу, что-то
кричал сквозь рев двигателей и делал яростные жесты рукой. До дверцы было метра
три. Вниз, в случае неудачи, - не менее ста. Семен схватил в охапку обоих
раненых и прыгнул.
Конечно, он не долетел. Он упал грудью на металлический кран и стал
валиться, потому что ни старлея, ни Пахомова из рук так и не выпустил, но Саша
успел вцепиться в его ремень и каким-то жутким усилием стал втягивать внутрь, а
Толя сманеврировал, отходя от стены и ловя дверцей, как сачком, свесившуюся
гроздь тел. Это помогло, и Саша, рыча и надсаживаясь, все-таки затащил тройной
груз в кабину.
А потом они благополучно приземлились на базе, и в действие сразу вступили
совсем другие законы, не имевшие к боевому братству особого отношения. Вадику
Дроздову за тот бои дали вполне заслуженного, но нисколько не радующего Героя, а
вот троица, спасшая им с Пахомовым жизнь, отправилась под трибунал. Лоскутков с
Громовым - за похищение военного вертолета и самовольный вылет на нем. А Семен
Фаульгабер - за то, что, несмотря на ранения и ребра, сломанные о порожек
вертолетной кабины, едва не свернул шею комбату...

---

- Семен Никифорович... - жалобно выговорила Наташа. - Вы... вы не очень
спешите?
- Нет, - удивился великан, - а что?
- Может... вы тут чуточку посидите... - смутилась она. - А то вдруг я... не
то что-нибудь...

- Посижу! - с удовольствием согласился Кефирыч. - Только ты меня кофием
напои. И... сделай доброе дело, выключи радио!
Песня про "батяню-комбата", доносившаяся из приемника, конечно, была ни в
чем не виновна. Просто так уж случилось, что Семен Фаульгабер ее физически не
выносил.
Миледи
Генка Журавлев обожал рассказывать смачные истории про телок и мужиков и
обещал сводить к двоюродному брату - тот жил в доме напротив бани и мог показать
из окна в бинокль раздевалку в женском отделении. Однажды на уроке физкультуры
учитель крикнул ему:
- А ну распрямись! Ты же не гном, что сутулишься? Так он и стал Гномом.
Кармена на самом деле звали Армен, у него мать была из Еревана.
Витя Жмурко когда-то похвастал:
- А я знаю, как член по-научному называется, - пенис. Вот.
- Сам ты пенис, - сказали ему. И на многие годы он сделался Пенисом. А
Жорке Коклюшкину просто подарили на день рождения книгу про физика Фарадея.
Однажды Фарадей принес начатую пачку сигарет и зажигалку. Денег на курево
ни у кого не было, Но Пенис пообещал, что стянет у родителей.
Спустя месяц Гном приволок две неполные бутылки вина, оставшиеся после дня
рождения матери. Они забрались в подвал, в котором летом было сухо и зажигался
свет. Среди сплетения труб, покрытых бахромой пыли, в гуше застоявшейся вони,
эти бутылки с роскошными иностранными этикетками казались призраками из другой
жизни.
- Крысы тухнут, - объяснил более опытный Фарадей насчет запаха, - в нашем
подвале тоже... Скоро принюхаемся.
Кармен раздобыл пластмассовую кружку... Потом они бродили по микрорайону, и
Гном все повторял:
- Давно так не оттягивался.
Зачем-то они вернулись в подвал и увидели, что там уже спал пожилой
обросший мужик. И вонь от него исходила погуще, чем от сдохших крыс.
Кармен и Пенис остались возле двери, а Гном с Фарадеем не побрезговали:
перевернув на спину, порылись в карманах и вытащили столько, что хватило на
новую бутылку и курево.
С того дня они стали выслеживать бомжей, как дичь, а скоро перешли и на
обычных подвыпивших мужиков и хилых старшеклассников в дорогом прикиде. В
микрорайоне их уже побаивались, и это было приятно. Вечерами, распив три-четыре
бутылки, они сидели на каменных ступенях у парадной, рядом крутилась дворовая
мелкота, а прохожие делали непроницаемые лица и старались обойти стороной
опасное место.
Однажды к ним во двор въехал грузовик, рабочие в одинаковых комбинезонах
стали выгружать на асфальт и затаскивать наверх по лестнице мебель: шкафы,
диваны, пианино, две высокие пальмы в огромных горшках, а около груды мелких
вещей была поставлена для охраны девочка в джинсах и модном свитерке со светлыми
длинными волосами - настоящая куколка "Барби". Фарадей даже присвистнул:
- Вот это киса!
А Гном наставительно ответил:
- Чтобы иметь таких девочек, сынок, надо хорошо учиться...
На другой день, когда они снова сидели на крыльце и расслаблялись, она
выскочила во двор, неуверенно оглянулась и подошла к ним:
- Мальчики! Пробки выкручивать умеете?
- Че?.. - обрадованно загоготали они. - Откуда выкручивать? Из шампанского
или из водяры?
- Электрические. У нас свет погас, а электрика вызывать...
- Во! А у нас как раз Фарадей есть, - дурачась Гном ткнул пальцем в сторону
Фарадея. - Все электрические законы открыл!
- Да пошел ты! - Фарадей даже обиделся. - Че тебе я открыл?!
Они уже поднимались следом за Кисой на третий этаж.
Когда свет загорелся, Киса благодарно предложила:
- Кофе хотите?
К кофе она принесла сигареты.
- Оба! Такие директор "Ночного шанса" курит! - обрадовался Кармен. Его мать
работала в ресторане "Ночной шанс" судомойкой, и он-то уж знал.
Киса в ответ рассказала, что на другом конце города, где она жила, у нее
была хорошая компания - взрослые, серьезные парни. Может, они скоро приедут
сюда, проведать ее.
Потом вышли на улицу.
Фарадей как раз собирался вести их на очередную "охоту" и попробовал
отделаться от Кисы:
- Мы щас наедем кой на кого, ты бы погуляла пока...
- Разборка? - оживилась Киса. - Я с нашими на все разборки ходила!
- А чего... - лениво предложил Гном, - возьмем ее, пусть посмотрит...
И он начал объяснять план охоты.
- Не так все делается, - перебила она, не дослушав. - Эх вы, умники!

- Ну, телка! - восхищенно процедил Гном. Киса о чем-то беседовала с
лысоватым, слегка подвыпившим мужчиной лет пятидесяти. Как она сама говорила,
именно такие на нее обычно и "падали". Вот она развела руками, потом смущенно
посмотрела вниз и опять что-то сказала, ни дать ни взять усомнившись. Клиент
заулыбался, почесал в ухе и стал ее убеждать.
Она отрицательно замотала головой...
- Дура! - разозлился Кармен. - Че отказываешься, соглашайся! - Он было
рванулся подойти ближе и навести порядок, но Фарадей успел схватить его за
рукав:
- Клиента заряжает, не понял, что ли? Клиент продолжал убеждать. Киса чтото
там такое отвечала... И вот наконец мужчина взял ее за руку и повел за
ларьки.
- Вперед! - скомандовал Фарадей. Они быстро, но так, чтобы народ не слишком
обращал внимание, устремились вдогонку.
- Ты че, козел, я те дам мою сестренку лапать!!! - истерично заорал Гном,
рубанув клиента по руке, которой тот пытался обнять Кису за плечики.
- Мальчики!.. - Киса почти плакала от якобы пережитого страха, да так
искренне, что ей сейчас поверил бы кто угодно. - Схватил меня!.. И давай сюда
тащить!.. Ой, мальчики...
- Ах ты, козз-з-зел!.. - Четверка придвинулись к клиенту вплотную.
- Эй, ребята, вы что? Да она сама меня позвала... - бормотал тот
растерянно.
- Дяденька, совсем уже стыд потеряли! - вскрикнула Киса.
- Ах ты, пидор! Своих старух мало, школьницу захотел? Отойди, мы с ним
поговорим! - скомандовал Фарадей Кисе. Он грозно возвышался над клиентом. Да и
остальные, кроме Пениса, были ребята не мелкие.
- Пацаны, я, честное слово...
- Да я тя, гнида позорная, за сеструху!.. Давай, выкуп плати, а то...
- Сколько? - Клиент схватился за слово "выкуп", как за соломинку.
- Еще спрашивает! Сто баксов!
- Ста у меня при себе нет...
- Тогда пятьдесят, - некстати высунулся Пенис. Этот его писклявый выкрик на
минуту как бы отрезвил клиента. Мужчина оглянулся - поблизости, в каких-то
метрах десяти, с другой стороны ларьков, толклись люди; рядом, чуть в сторонке,
старательно глядя на носки туфель, стояла маменькина дочка-красавица, школьницаскромница,
а четверо угрюмых то ли подростков, то ли взрослых парней с лицами
недорослей продолжали напирать на него, пожилого мужчину, требуя за эту
скромницу выкуп... На мгновение он заколебался - не позвать ли на помощь
прохожих. Но потом решил, что выкупиться проще будет.
- Пятьдесят найду. - Он засунул руку во внутренний карман куртки и
осторожно, чтобы нечаянно не вытащить другие купюры, порылся в нем. - А вы, я
вижу, парни крутые...
- Давай-давай, - уже более миролюбиво проговорил Гном.
- Ладно, - клиент с веселым отчаянием махнул рукой, в которой были зажаты
пять зеленых бумажек. Премия за хорошую постановку главному режиссеру... - Он
хотел было поддразнить парней, помахать еще купюрами в воздухе, но, заметив, как
они напряглись при виде денег, сунул их Гному:
- Как раз поровну...
...Бутылки с вином и колой парни тут же потащили в подвал. Киса вина не
захотела, и ей купили шикарную коробку шоколадных конфет.
Старая фотография
Нина Степановна была дома одна.
Накануне Валера торжественно выкатил из гаража помолодевший, сияющий свежей
полировкой "Москвич" и наконец-то отвез в Орехово и Стаську, и полный багажник
всякого добра. Вернулся поздно вечером, похвалил отлично отремонтированный
автомобиль и сразу лег спать, а с утра пораньше отправился на работу. Квартира
без Стаськи казалась пустой и осиротевшей, но не воспользоваться относительной
домашней свободой было поистине грех. Проводив мужа, Нина Степановна водрузила
на плиту большое ведро и принялась кипятить замоченные с вечера простыни.
Таскать туда-сюда это ведро Валера ей категорически запрещал. Но кто бы
знал, почему прачечный энтузиазм нападал на нее исключительно в отсутствие
мужа?..
Вздымавшийся над плитой горячий пар наверняка портил жизнь телевизору;
подумав об этом, Нина Степановна включила самодельную вытяжку и для лучшего
проветривания даже приоткрыла балконную дверь. Этого Валера ей тоже обычно не
позволял, утверждая, что она непременно простудится на сквозняке.
Благополучно оттащив наконец ведро в ванную, Нина Степановна вернулась на
кухню и уселась резать щавель, приготовленный для консервирования. А чтобы
веселее работалось - включила "Радугу", стоявшую на тумбочке между окном и
балконом.
Сегодня не было ни "Единственной на всю жизнь", ни других сериалов, за
которыми Нина Степановна более-менее следила. Ткнув наугад кнопку питерского
канала Нина попала на какую-то почти панихиду и уже хотела сменить программу, но
затем увидела на экране лобастую физиономию Бориса Благого и решила послушать.

Отношение к Благому в их семье было, мягко говоря, двойственное. С одной
стороны, бывшие ленинградцы хорошо помнили его беспощадно-обличительные передачи
и статьи времен Перестройки (Нина Степановна до сих пор про себя титуловала это
слово с большой буквы, категорически не принимая его нынешнюю закавыченность).
Тогда, в конце восьмидесятых, эти бескомпромиссные выступления казались
порывами чистого свежего ветра, рвущего и сметающего пыльную паутину.
А с другой стороны...
Газет, кроме "Книжного обозрения", Жуковы не выписывали уже года четыре, но
тетя Фира не поленилась специально заехать, чтобы показать им ТЕ САМЫЕ
"Ведомости". Прочтя большую статью о человечных предпринимателях из "Инессы" и о
благотворительной деятельности Шлыгина, Валера всю ночь потом курил на балконе.
Этого с ним давным-давно не бывало - как бросил шесть лет назад, в день
гибели Киры, так до сих пор и держался. Под утро Нина выбралась к нему,
ужаснулась куче окурков и стала уговаривать мужа хоть немного поспать. В ответ
он подробно ей объяснил, от какого слова происходит первая буква в имени и
фамилии журналиста.
Такого с ним тоже не бывало уже очень, очень давно. Со стройотрядовских,
можно сказать, времен.
Одним словом, при виде столь знакомого лица на экране Нина Степановна
ощутила нечто вроде болезненного любопытства. Ей было заранее глубоко противно
все, что мог сказать или предположить Благой. И одновременно не хотелось
пропустить ни единого слова. Так другие люди с мазохистским удовольствием
смотрят репортажи об умирании экономики или слушают выступления ненавистного
политика: ну, давай, давай, что ты там отмочишь еще?..
Нина Степановна влипла в экран, забыв и про белье, и про щавель,
разложенный на доске. Она не сразу поняла, о ком или о чем шла речь в передаче.
Потом а разобралась, что умер какой-то значительный человек, и сегодня
отмечали сороковой день. Умерший, правда, не был христианином, но это никого не
смущало.
Благой рассуждал перед камерой о едином Боге и о том, что как раз сегодня
Он назначает "невинно убиенному" посмертную участь. В приговоре небесных
инстанций Благой, кажется, нимало не сомневался.
- ...Добрый великан, мудрый и справедливый товарищ... Много лет он дружил с
Турбинным заводом, и говорят, что только благодаря его помощи и поддержке даже в
очень тяжелые времена не распалась детская футбольная команда "Бьеф"... Близко
знавшие Захира Эльхана оглы его самого сравнивали с турбиной: могучая личность,
для которой не существовало неразрешимых проблем... Он никого и ничего не
боялся: ни чиновников, засевших по кабинетам, ни тех, кто не раз не два угрожал
ему жестокой расправой... Господи, Россия, ну почему не живется под твоим небом
таким вот ярким и отчаянным лидерам, почему так легко теряешь ты их, почему
сгорают они, как метеоры, прочерчивая над нами огненный след?..
На экране возникло полное, с кавказскими чертами мужское лицо, очень
красиво снятое в три четверти. Нина Степановна была вынуждена мысленно
согласиться, что такое лицо, пожалуй, действительно могло принадлежать мудрому и
мужественному человеку, наделенному всеми достоинствами, о которых распинался
Благой.
И в это время в прихожей протрубил звонок.
Именно протрубил: прежняя хозяйка квартиры, ныне покойная Нинина бабушка
Зинаида Матвеевна, была глуховата, и Валера однажды ее осчастливил, приспособив
над дверью раздобытый где-то гудок от тяжелого самосвала. Так он до сих портам и
красовался и исправно ревел на всю квартиру оглушительным истерическим басом.
Про себя Нина была уверена, что когда-нибудь он причинит ей инфаркт. Однако
поменять иерихонскую трубу на нечто тихое и мелодичное отказывалась. Боялась,
вдруг не услышит.
Идя к двери, Нина Степановна успела решить, что это скорее всего соседка
снизу, владелица роскошного кота Микки. Жуковы довольно часто и с большим удопльствием
присматривали за умным и вежливым Микки когда его хозяйка уезжала за
город к друзьям. Раза два в неделю соседка заглядывала поболтать, причем как
правило в середине дня, так что при всей Нининой мнительности ее рука сама
протянулась к замку. Однако осторожность возобладала. Нина спохватилась и на
всякий случай спросила:
- Кто там?
- Нина Степановна, здравствуйте, - долетело с площадки. - Это я... Алексей.
У нее разом всколыхнулись в душе все сомнения и подозрения насчет
непонятного типа (которого она с той давно прошедшей субботы ни разу, кстати,
больше не видела). Все-таки она открыла дверь:
- Здравствуйте. Проходите, пожалуйста... Снегирев держал в руке тяжелую
даже на вид хозяйственную сумку.
- Добрый день, Нина Степановна, - сказал он, не двигаясь с места. Он
смотрел в пол, и она вдруг поняла, что он страшно волнуется. - Я с вашим
супругом по телефону говорил... - кашлянув, продолжал Снегирев. - Он сказал, вы
велели купить кое-что... а он опять на работе задерживается...

Нина тоже смутилась и отступила от двери:
- Да вы проходите, Алеша.
Снегирев впервые поднял на нее глаза.
- Нина Степановна, - выговорил он с видимым усилием. - Я знаю, я вам тот
раз совсем не понравился... Я же понимаю, что вам от меня... одно
беспокойство... Вы скажите мне, если... я и не буду вас больше... - он сглотнул,
- своими визитами донимать...
- Господи, да что вы такое говорите!.. - возмутилась Нина. Смотреть, как
изводится человек, не было никаких сил. Она взяла его за рукав и заставила
наконец войти:
- Сейчас чайку подогрею. Или вам кофе поставить?
Самой ей, как старой почечнице, кофе не полагалось. Поэтому она с большим
энтузиазмом поила им всех гостей.
Снегирев разулся в прихожей и неуверенно прошаркал по полу растоптанными
"дежурными" шлепанцами. На кухне пахло стиркой и весь обеденный стол занимала
большая доска с разложенным щавелем. Приглушенно работал телевизор. Алексей
поставил хозяйственную сумку на стул:
- Вот... Если еще что, я схожу принесу... Нина Степановна заглянула в сумку
и невольно задумалась, как по-разному, оказывается, может выглядеть один и тот
же перечень продуктов, когда покупают их совсем разные люди. Посылая мужа или
Стаську за тем-то и тем-то по магазинам, Нина почти на сто процентов знала, что
именно они принесут. Хлеб будет скорее всего "докторский" или "Воскресенский",
мясо - круглое а сметана - пятнадцатипроцентная лужская. Снегирев притащил
роскошную (и безумно дорогую) сметану "Валио", три лаваша и какое-то
запредельное парное мясо в беленьком пластмассовом корытце. Нина навскидку
оценила остальное содержимое сумки и ощутила легкую оторопь. Мелькнула даже
пошлая мысль о пресловутых "воскресных папах", которые в свои редкие визиты
стараются задобрить ребенка чем только возможно. Нина погнала эту мысль прочь.
Ребенок благополучно отбыл на дачу, и Валера Алексею наверняка об этом
сказал.
Да и не очень похож был Снегирев на человека, который кого-то станет
задабривать... Скорее просто не привык жить в семье. Иначе знал бы, какие
продукты люди с весьма средним достатком покупают себе каждый день.
А какие - только по праздникам.
Заехал небось в дорогой круглосуточный магазин, сунул улыбчивым девушкам
бумажку со списком, а те и рады стараться...
Делать нечего, Нина Степановна полезла за семенным кошельком в ящик буфета:
- Алеша, сколько я вам обязана? Она приготовилась не дрогнув выплатить
астрономическую сумму, но он лишь как-то болезненно скривился:
- Да бросьте, Нина Степановна... какие деньги... Нина испытала облегчение,
сменившееся стыдом и твердым решением все подсчитать и как-нибудь при случае
обязательно отдать ему до копейки. Потом подумала еще и поняла, что не стоит.
Она выгрузила из сумки негаданное гастрономическое изобилие, поставила на
плиту чайник и неожиданно для себя сказала Алексею:
- Вы, может быть, в Стаськину комнату хотите зайти?..
Он пошел с ней, забыв под столом тапочки.
На стене Стаськиной комнаты по-прежнему улыбались портреты, а между ними,
на комоде, громко тикал нестареюший "Густав".
- У него один раз пружина лопнула, - сказала Нина - Кира, помню, очень
расстроилась. Его ведь ей...
Снегирев молча кивнул. "Это чтоб не проспала..." Он помнил. Он все помнил.
И выражение ее лица, удивленно-обрадованно-испуганное: да можно ли
принимать такие дорогие подарки?..
- ...Тогда, к счастью, как раз начали появляться всякие
кооперативы,говорила Нина. - В том числе но старинным часам. Знаете, на Литейном
у Невского, не знаю уж, есть он там сейчас или закрылся. Там, конечно, дорого
брали, зато делали здорово. Просто праздник был, когда починили.
Возле будильника стояла вдетая в рамочку фотография. Сделанная, по всей
видимости, в последний год Кириной жизни. Кира шла по аллее парка Победы - по
ТОЙ САМОЙ аллее, и, уж наверное, не случайно, - и первоклассница Стаська важно
держалась за мамину руку, и за ними светило сквозь листья косое вечернее солнце.
Кира снималась как будто нарочно затем, чтобы он ее сегодня увидел. Цветную
карточку выполнил знающий свое дело фотограф (Снегирев уже разглядел на
жуковском шкафу зачехленный увеличитель). Кира смотрела с "их" аллеи в парке
Победы, смотрела сквозь годы и все прочее, что их разделяло, и у нее была
прическа, которую он соорудил ей в Зеленогорске - пушистый хвост и заколка на
шее, и взгляд был предназначен вовсе не Жукову, замершему по ту сторону
объектива, - она смотрела на него, на своего Костю, словно знала, что когданибудь
он возьмет эту фотографию в руки. А внешне она была совсем такая, какой
он ее помнил. Восемь лет и беременность словно пронеслись мимо, не отяготив и не
состарив. Наверное, она была из тех женщин, что с рождением ребенка не только не
увядают, но лишь расцветают по-настоящему... Или это у него случилось что-то с
глазами?..
Он отдал бы все что угодно за право переснять эту карточку и носить ее при
себе. Он понимал, что по большому счету ему вовсе не стоило даже и приходить в
этот дом.

- Вы знаете, мама у нас всегда на первом месте, - продолжала не без
гордости рассказывать Нина. - Вот в классе почти все родители жалуются,
переходный возраст, не справиться... Кто курить начал, кто чуть что к бомжам в
подвал из дому срывается... А нашей один раз намекнешь - мама, мол, была бы
недовольна... И все... Такое вот средство на крайний случай...
Повыше фотографии белел лист бумаги, приколотый к обоям булавками. Снегирев
еще в прошлый раз понял, что на листке было стихотворение, и теперь хотел его
прочитать, но... необъяснимо почувствовал, что не может. Какого-то самого
главного разрешения на это он еще не получил.
Он только видел, что рядом к стене был приклеен кусочек синей материи и
свисала с блестящего гвоздика золотая цепочка. А на цепочку были надеты два
обручальных кольца.
Он незряче обошел комнату, ступая в одних носках по старому-престарому
китайскому ковру, на котором, должно быть, играла в младенчестве еще Кира.
Секретер, где Стаська готовит русский и математику и, наверное, держит в
ящичках ужасно таинственные предметы... в том числе - полысевшую бархатную
коробочку из ювелирного магазина... Диван, аккуратно застеленный клетчатым
пледом... Диван, который... который...
Боль, не имевшая, по мнению врача, физических оправданий, растекалась
внутри, знакомо возникнув из ниоткуда. Было ясно: в этой комнате он освоится еще
очень нескоро. А может быть - вообще никогда не сможет войти в нее так, как
входил в любую другую. Хотелось сесть на этот диван, закрыть глаза и перестать
быть. Так он, наверное, и поступит однажды. Когда его перестанут удерживать на
этом свете некоторые дела...
Где-то в другой вселенной пронзительным человеческим голосом заверещал
вскипающий чайник, и Нина поспешила на кухню. Мгновение спустя Снегирев осознал
полную невозможность остаться в Стаськиной - Кириной - комнате в одиночестве. И
вышел следом за Ниной, тихо притворив дверь. Там, за этим порогом, было для него
нечто вроде кислородной палатки. В которой, если слишком долго дышал одними
выхлопными газами, неудержимо кружится голова...
- Вам чаю или кофе, Алеша? - спросила Нина Степановна.
На экране телевизора сурово сменялись запечатленные мгновения биографии
Керим-заде. Снегирев узнал его сразу, без помощи комментатора. Вот он на встрече
ветеранов футбола. Вот он в окружении юных спортсменов, радующихся только что
подаренным ярким новеньким формам. Вот - в одних плавках, располневший но все
еще очень подвижный и ловкий, смеясь, бесстрашно готовится лезть в прорубь...
Изобразительный ряд, ничего не скажешь, подобран были мастерски. И
полностью соответствовал тому, о чем говорил в начале передачи Благой. Теперь за
кадром звучала музыка. И женский голос, неторопливо выдыхавший слова.
Священный завет
И природное право мужчины -
В лихую минуту
Из ножен выхватывать меч.
Но как уберечь вас,
Наживших до срока морщины,
От подлости, целящей в спину,
Как вас уберечь?
Вы, сильные люди,
Порой до того беззащитны,
Седые мальчишки,
Готовые лезть на рожон...
На хищную стою
Идете в неравную битву,
С открытым забралом
Шагаете прямо в огонь.
Вы верите слову,
Ведь вам оно чести порука, -
И платите цену
Чужих необдуманных слов...
Забывшие совесть
Бросают вас друг против друга,
В копеечном споре
Готовые лить вашу кровь.
Как вас удержать,
Заводных, неуступчивых, чистых,
Какие слова отыскать,
Да и будет ли толк?
Как вас, храбрецы,
Оградить от ничтожной корысти,
Себя выдающей
За высший и праведный долг?..
Слова М. В. Семеновой.
Если бы Снегирев захотел, он такого порассказал бы про Эльхана оглы - на
несколько высших мер. То есть симпатии его были полностью на стороне человека,
не пойманного в пустой квартире десятиэтажного дома. Наверное, поэтому и песня
ему не понравилась. Нашли называется, достойный объект... И вообще... тоже
выдумали, храбрецов от кого-то там защищать. Храбрецы, они на то и
подписывались... а иначе надо было дома сидеть... и не изображать, что крутые...

Опять же название у группы было еще то - "Сплошь в синяках". Снегирев
мельком заметил его на экране. Благой оформлял свои передачи в западном стиле,
по принципу "никто не забыт и ничто не забыто", вот только строчки с фамилиями
звукооператоров, водителей и гримеров неслись снизу вверх со скоростью
курьерского поезда.
- Ужасно Благого не люблю, но песня хорошая, - сказала Нина Степановна. -
Так вам, Алеша, чаю или кофе налить?..
Брат Коля и его сосед
Наташа отрезала нержавеющим ножичком еще кусочек банана и отправила его
брату в рот:
- Ты вот знаешь, почему все любят бананы? Мама недавно в газете вычитала.
Там в них углеводы, да еще в каких-то таких сочетаниях, что прямо изо рта
сразу р-раз - и в мозги. Давай жуй, я тебе еще принесу!
Коля прожевал и неприветливо буркнул:
- Лучше матери новые босоножки купи... Его голову охватывал специальный
зажим, сообщавший переломанному позвоночнику должное растяжение. Неподвижные
ноги укрывала сероватая казенная простыня. Он там вообще ничего пока не
чувствовал, не говоря уж ни про какие движения. Поверх простыни лежали вялые
руки. Врач однажды обмолвился, что им полагалось бы начинать отзываться, но
этого по какой-то загадочной причине не происходило. У врача было много других
больных, он куда-то убегал, а может, просто не принимал всерьез "девочкушкольницу".
Так или иначе, но все полторы минуты он смотрел мимо Наташи, и
обстоятельного разговора не получилось. Она пробовала читать книжки, особо
выделяя случаи удивительных исцелений, и в конце концов, полностью запутавшись в
медицинской премудрости, поняла только одно: спинной мозг - штука сложная и
далеко не всегда предсказуемая. Бывает, что и при полном разрыве люди
фантастически восстанавливаются. Но бывает, что и разрыва вроде нет, а...
Статистика.
- ...И босоножки купим, и на бананы останется... - давя отчаянные мысли,
жизнерадостно щебетала Наташа. - Я теперь знаешь какая богатая! Ты лучше скажи,
что тебе еще принести? Ну вот хочешь, ананас притащу?..
Она сразу поняла по его лицу, что слова о новоприобретенном богатстве
вырвались зря. Коля вроде бы и понимал, что особого выбора жизнь ей не оставила.
Однако известие о документах, забранных из Университета, воспринял так,
словно его сестра корысти ради отправилась на панель.
- Ехала б лучше домой! - сказал Коля сквозь зубы, в упор не видя
поднесенный к его губам очередной кусочек банана. - Мне твоего времени жалко!
Тоже моду взяла, каждый день сюда ко мне бегать! Ты во сколько вообще домой
возвращаешься? Обрадовалась, что учебники не надо читать?..
Наташа собрала банановую кожуру и поднялась со стула:
- Я сейчас... шкурки выкину...
Она бросила их в мусорный бачок в туалете, расположенном перед выходом из
палаты, но внутрь возвращаться не стала. Колина палата находилась как раз в
тупике длинного коридора, и там, возле запыленного неоткрываемого окна, стояла
клеенчатая скамеечка. Наташа буквально рухнула на эту скамеечку, уткнулась лицом
в обтянутые джинсиками колени - и хлынули беспросветные слезы. Дело пахло
истерикой, и Наташа закусила зубами палец, чтобы не разрыдаться на весь коридор.
Объясняй потом, что рыдаешь из-за слов, только что сказанных братом, а не
из-за того, что он угодил в больницу и доставил тебе, понимаешь, жизненный
дискомфорт (хотя, если трезво, и это тоже, куда уж тут денешься)... Наташа с
отчаянием думала, что сейчас придется идти обратно в палату - забирать сумочку и
пакет, - и Коля, конечно, сразу разглядит опухшие глаза и красный заложенный
нос, и опять же расстроится, поняв - обидел, ревела. Наташа стала соображать,
где бы навести подобающий вид. Ближайшее (и единственное известное ей) зеркало,
над раковиной в углу Колиной палаты, было недосягаемо. Она стала вспоминать,
попадались ли ей на этаже удобства для посетителей. Не вспомнила и решила
дождаться, пока зареванная рожа обсохнет сама. Или брат, устав дожидаться ее,
заснет. Благо он от неподвижности и бесчувственного состояния засыпал то и
дело...
Носовой платок вместе с сумочкой и иными предметами первой необходимости
остался в палате. Наташа кое-как промокнула глаза и вернулась к двери послушать,
тихо ли внутри.
- Ур-род ты все же, Колян, - отчетливо донесся голос Колиного соседа. - Ну
вот че на девку наезжаешь, придурок? Не ширяется, не нюхает, по мужикам не
шлындрает, тебя, мудака, любит... Мне бы такую сеструху...
Колиного соседа звали Юрой, но он предпочитал именоваться "Юраном": так, по
его мнению, было более красиво, престижно и знаменито. Диагноз у Юрана был
примерно такой же, как и у Коли, только лечение продвигалось получше, да и лежал
он подольше. Сам он говорил, что оступился в ванной. Возможно, это была сущая
правда, но Наташе не очень-то верилось. Она видела, какой толщины были золотые
цепи на шеях у бритоголовых верзил, приходивших пообщаться с ним на весьма
специфическом языке. И какой косметикой подновляли "боевую раскраску" очень
сексапильные девушки, кормившие Юрана заморскими деликатесами и целовавшие его в
щечку. Однажды так вышло, что Наташа засобиралась домой одновременно с его
посетителями, и они подкинули ее до метро на таком потрясном "Чероки", что ни в
сказке сказать, ни пером описать. Быть может, Наташа была глубоко не права, но
ей как-то с трудом верилось, что ребята вроде Юрана ломают себе шеи,
поскальзываясь на обмылках. Вот надетым на голову стулом или гаечным ключом в
переулке - это да, это по теме. В общем, вместе с Юрановыми гостями она больше
старалась не выходить.

- На хрен она щас кому, эта учеба, - продолжал ворчать Колин сосед, - А уж
девок учить, это только себе сплошной геморрой...
Коля зловеще молчал. Наташа знала брата: сейчас он взорвется и выдаст Юрану
всякого разного. После чего на неделю вообще перестанет с ним разговаривать.
Наташе было до ужаса жалко обоих, привыкших быть - хотя и очень по-разному
- сильными и оттого в своем нынешнем положении особенно беспомощных. Она
торопливо провела ладонью по еще не высохшему лицу и схватилась за ручку двери.
- Свистни няньку, слышь!.. - едва увидев ее, распорядился Юран.
- А что случилось?.. - испугалась Наташа и сразу посмотрела на Колю. Тот
хмуро разглядывал потолок, но не было похоже, чтобы его требовалось немедля
спасать.
- Да ниче, бляха, не случилось! - раздраженно буркнул Юран. - Поссать
хочу!.. Позови сестру, пока я на матрац им не...
Наташа кинулась за дверь.
- Ну ты ублюдок, Юран... - проводил ее низкий и злой Колин голос. -
Думаешь, я встать не могу, так, всякое чмо вроде тебя будет на нее рот
разевать?..
У него самого соответствующие органы не утруждали себя выдачей
предупредительных сигналов - все так и шло своим ходом по мере естественной
необходимости. Юран некоторое время назад начал по крайней мере чувствовать, что
"хочет", и гордился этим, как чемпионской медалью. "А я пью и писаю, - цитировал
он назойливую рекламу. - Пью свой утренний сок и опять писаю..."
Обычно на посту дежурили заботливые и старательные сестрички; только один
раз, в самом начале, Наташа напоролась на сонную и ленивую дуру, из-за которой
Коля в душной палате едва не нажил тепловой удар. Сегодня, по-видимому, толстая
стервоза опять была на дежурстве, ибо пост пустовал. Наташа сунулась туда и сюда
и даже задумалась, не заорать ли страшным голосом на весь коридор:
"Сестра-а-а-а!" Или, того лучше: "Пото-о-о-оп!" Воспитание, увы, не
позволило.
Наташа решила пойти по пути наименьшего сопротивления и вернулась в палату.
Стеклянная утка лежала на специальной выдвижной подставке под койкой.
Наташа сделала непроницаемое лицо, подошла и, нагнувшись, выдвинула подставку.
Беззащитный Юран, способный, как и Коля, шевелить только глазами и ртом,
молча наблюдал за ее действиями.
- У меня на полочке должен лазерный диск быть, - вдруг сказал
Коля.Сиреневая такая обложка и лимон нарисован. Там, по-моему, "Кирвин" был. Для
"девяносто пятых". Спроси своего шефа, если позволит, поставишь. - Помолчал и
добавил:
- Только четвертую версию им смотри случайно не втюхай. Иначе... опережая
звук собственного визга вылетишь...
Наташа опорожнила утку и, сполоснув, убрала на место.
- А будут если что покупать, - снова подал голос Коля, - скажи этим своим
идиотам, чтобы только в "Васильке". Они у тебя там, по всем признакам, только
вчера с дерева слезли, еще понавешают им лапши в какой-нибудь "Эсперанце", опять
виновата окажешься...
Наташа наклонилась к нему, потерлась носом о его скулу и пообещала:
- Я плейер тебе принесу. А маму заставлю на кассету что-нибудь
наговорить...
Маме, последние лет десять ходившей с нитроглицерином в кармане, Коля о
посещениях больницы запретил даже и думать.
- Кхм-м-м-м! - прокашлялся Юран, когда Наташа уже подходила к двери. - Ты
это... шефу своему, в натуре... любят они... руками... В общем, если он что, ты,
блин... это... мне скажешь...
Жалко улыбнувшись, Наташа попрощалась с ними до завтра и ушла в коридор. И
там из нее опять словно выдернули стержень: снова осела на знакомую клеенчатую
скамеечку и неслышно заплакала. Ей казалось, Коля никогда не будет ходить,
никогда не выйдет сам из этой проклятой палаты. Ну почему у него даже пальцы не
двигаются, хотя все говорят и в книжке написано - давно пора?.. А если у него
вообще среди ночи где-то что-то закупорится, и он будет звать доктора, но его
никто не услышит, и он умрет в этом своем ужасном зажиме, и врач, сообщая ей
новость, равнодушно разведет руками: статистика...
Наташа больно кусала губы, комкая насквозь мокрый носовой платок и боясь,
что ее услышат в палате. Надо было еще где-то взять силы, чтобы доехать домой. А
по дороге сочинить для мамы нечто убедительное. И оптимистичное.
Повышение по службе
"Газик" осторожно переваливался по разбитому проселку. Это были еще не
настоящее горы, но и не степь - так, предгорье, - но именно здесь можно было
ожидать всего. Вообще, как успел понять Женя Крылов за время, проведенное в
Чечне, чем выше в горы, тем в каком-то смысле легче. Конечно, опасность
поджидает за каждым углом и в равнинном Гудермесе, и в любом высокогорном
ауле... но все-таки высоко в горах еще сохраняются до некоторой степени древние
представления о чести. Там меньше вероятность получить пулю в спину, когда
справляешь нужду...

Дорога петляла между скалистыми склонами, почти голыми, лишь кое-где
кривились узловатые невысокие деревья. "Газик" вел Володька Юровский, шофер
милостью Божьей. Про Володьку на всем серьезе рассказывали, будто, когда он вел
машину через перевал по давно заброшенной окружной дороге (главную трассу
перерезали боевики Ахьяда Мусалчева), ему якобы случилось объехать оползень,
поставив машину на два колеса. Причем два других колеса грациозно проплыли над
пропастью метров двести глубиной. Сам Женя при этом не присутствовал, но был
готов поверить - он видел, что выделывал Юровский на машинах любых марок. И
сколько раз эти самые машины в его руках дотягивали до базы на честном слове и
на такой-то матери...
Женины размышления прервало нечто, мелькнувшее впереди, на самом краю
зрения. Или просто показалось? Похоже, все-таки нет, потому что Родион Зуев
вдруг коротко рявкнул:
- Стой!
"Газик" немедленно остановился.
- Лева, Женька, со мной, - приказал командир группы. - Остальные - в
машине.
Женя Крылов выпрыгнул из "Газика" последним. Перебежками пригнувшись и
прикрывая друг друга, спецназовцы стали приближаться к непонятному объекту.
"Похоже, не засада, - мелькнуло у Жени в голове. - Иначе бы уже вовсю..."
Действительно, Родион вдруг выпрямился в полный рост: значит, опасности
нет. "Дядя Зуй", прошедший Афган, чувствовал неприятеля не только затылком и
спиной - этим не удивишь, это приходит к любому, кто пробыл в Чечне хотя бы
неделю; многоопытный Родион обладал уже не шестым, а каким-то седьмым чувством
опасности. И оно еще ни разу не давало осечки.
Когда Лева Зайцев и Женя Крылов подбежали к своему командиру, они увидели,
что в глубоком кювете справа от дороги вверх колесами валяется "Пазик" с
красными крестами по бокам и на крыше. Чьи-то пули буквально изрешетили машину.
- Стреляли сверху... и вон оттуда, из-за скалы... - мгновенно определил
Родион.
Действительно, место для засады было самое подходящее. Сверху стрелявшие
могли укрыться за выступом скалы, снизу впереди у поворота лежал огромный валун.
- Собаки... - сказал Зуев сквозь зубы.
- Родион Борисыч, это же тот автобус, на котором раненых вчера в Моздок!..
- выдохнул Женя.
- Тот самый... - кивнул Родион и криво усмехнулся. Не хотел бы Женя, чтобы
эта усмешка когда-нибудь была адресована ему... - Джигиты, мать их!!! - внезапно
прорвало невозмутимого Зуя. - Там только тяжелые были!..
Левка уже спустился вниз и открыл дверцу "пазчка".
- Никого... О, черт! - послышался его голос.
Родион и Женя присоединились к нему.
Внутренности машины были раскурочены, но не это заставило Женю на миг
замереть на месте. Не следы пуль, пробивших металл: мало ли он их до сих пор
видел... По всему кузову подсыхали бурые пятна. Кровь. Кровь раненых, которых
увозили в Моздок.
Холодея, Женя покосился на командира... Тот стоял и смотрел на
развороченную внутренность санитарного автобуса, и его лицо превратилось в
застывшую маску, на которой холодными углями мерцали темные глаза.
- Обыскать все, - велел он отрывисто. И первым бросился сквозь колючий
ежевичный кустарник, буйно разросшийся в ложбине между скалами. Ибо страшный
запах, сочившийся оттуда, никаких сомнений не оставлял.
Вряд ли Женя когда-нибудь сможет забыть то, что они увидели по ту сторону
скал. Там была большая, успевшая осыпаться воронка, и в этой воронке совсем
недавно метался огонь. Туда вылили горючее из бака автобуса и подожгли. А потом
по одному стали сбрасывать пленников, благо они почти все были совершенно
беспомощны. Женя ощутил, как шевелятся волосы, но заставил себя смотреть и
увидел, что у некоторых были проволокой связаны руки. Они все-таки нашли в себе
силы и мужество для последнего боя...
- Здесь не все, - хрипло сказал Левка. Лицо у него было серое. - Их больше
везли!
- Так... - Родион на миг застыл, а потом как всегда отрывисто проговорил:
- По дороге налево. Проселок в аул Алмасты. Гнездо мусалиевское, говорил же
я им, мать их!.. Давно могли бы накрыть... Остальные там... если живы...
- Что думаешь делать, Родион ? - спросил Левка. Ему тоже хотелось
надеяться.
Зуев снова скривился в своей жутковатой усмешке.
- До поворота едем, а дальше на своих, - коротко скомандовал он.
Аул Алмасты казался вымершим. Пропали куда-то шумные ребятишки, вечно
носящиеся ватагами по кривым улочкам. Исчезли женщины с кувшинами для воды,
исчезли старики, греющие кости на солнышке... Ни души!
Родион сделал знак молчать и прислушался.
- Так, - сказал он наконец. - Все в одном доме. Человек десять.
"И наши..." - подумал Женя Крылов.
- А народ куда..? - спросил Володька Юровский. - Небось в горы ушли?
- Угу, - буркнул Зуев. - За мной!

...В своем ауле мусалиевцы привыкли к полной безопасности и потому
нападения не ожидали. Теперь уже и Женя расслышал характерную гортанную речь.
Потом запахло жареным мясом: видать, джигиты подкреплялись. Отмечали
удачную операцию. По захвату автобуса с ранеными... Наверное, виной тому было
увиденное возле дороги: Жене упорно мерещилось, будто мусилиевцы жрали жареную
человечину.
Он знал, что это не так, но ничего с собой поделать не мог.
Родион, как всегда, оказался прав. Боевики заняли самый большой из домов -
двухэтажный каменный, выходивший на площадь напротив развалин мечети.
- Обходим... - скомандовал "дядя Зуй".
От шумной ярости редко бывает толк. Спецназовцы беззвучно просочились
пыльными улочками и вышли к задней стене Мечети. Древние камни, покрытые
причудливой резьбой, давно Раскрошились и поросли желто-зеленым мхом. Некогда
стена была глухой, но в одном месте камни давно обвалились, образовав широкий
проход. Им-то зуевцы и воспользовались.
Внутри было прохладно и тихо. Высились резные каменные колонны,
поддерживавшие уже наполовину несуществующую крышу. И было непонятно, как всего
в нескольких шагах от этого тихого и святого места могут пытать раненых... пусть
даже врагов...
Теперь дом где сидели мусалиевцы, был как на ладони. И те, что веселились
за его стенами, явно не ждали, что возмездие грянет так скоро.
- По моему знаку... - больше жестами, чем словами приказал Родион. -
Володька и Левка справа. Женя и Виталик слева... Пока ждем...
Сперва они разыскали пленных. Их было четверо, все прикованные к стене
какими-то немыслимыми цепями. Их выделили среди других за то, что сумели дать
самый достойный отпор. Оказали, так сказать, уважение. Что их ждало назавтра -
кинжал, неспешно разрезающий горло под равномерное "хор, хор"? Или - в порядке
невероятного милосердия - автоматная пуля?.. Один, во всяком случае, уже не
дышал, еще двое на глазах уходили следом за ним, и только один отозвался на
прикосновения тормошивших рук, медленно приподнял ресницы. Он даже узнал своих и
сказал им, что звать его Анатолием Громовым. И что он из Питера.
...А после этого они вошли в дом, и у всех были при себе боевые ножи,
которыми они никогда не резали хлеб. Выстрелов не последовало, только отдавались
в старинных стенах страшные, быстро смолкавшие крики. Женя помнил: когда он
снова вышел во двор, руки у него сплошь были в крови. И на ботинках тоже была
кровь...
...Юровский вел "Газик", пустив в ход без остатка свое легендарное
мастерство, но Женя все равно с жуткой остротой ощущал каждый ухаб и физически
чувствовал, как эти толчки отдаются в еще живых изуродованных телах, которые они
всю дорогу держали на руках, на весу. Володька выжимал из себя и из машины что
только, можно. Но к своим довезли одного лишь Толика Громова...
Войдя рано утром в гараж, Женя Крылов сразу почувствовал витавшую в воздухе
смерть. То есть внешне все было чинно, благопристойно и вообще обычней обычного.
И машины стояли на тех же местах, где он запомнил их накануне. Ни тебе
каких заляпанных грязью колес и иных следов таинственных ночных поездок. И
запахи вокруг были самые что ни есть гаражные. Пахло бензином, металлом, маслом,
резиной. Ну там еще кожей и дорогими заменителями с сидений породистых
иномарок... Уж всяко не мертвечиной и разложением. И тем не менее - смерть
витала. Ее неосязаемое дуновение тотчас шевельнуло волосы на затылке, заставив
до предела обострить восприятие. Что-то было не так. Что-то случилось здесь
вчера поздно ночью, пока он валялся на диване в своей коммунальной клетушке...
Женя замурлыкал себе под нос безмятежную песенку и пошел в дальний угол,
где стоял порученный ему для ремонта раздолбанный грузовичок. Он уже видел, что
первое впечатление обмануло его. Машины определенно двигали с вечера. Стоять-то
они стояли на прежних местах, да немного не так. И пол был какой-то уж очень
подозрительно чистый, не как обычно. Ни дать ни взять помыли его, размазывая
масляные пятна, а потом опять "припудрили" мусором... Зачем?
Женин грузовичок, почти уткнувшийся в угол, был, кажется, единственным,
который не трогали с места. По той простой причине, что ездить он был еще не в
состоянии и вообще стоял без обоих задних колес. Женя гулко похлопал его по
облупленной дверце и сказал вслух:
- Ну, милая, так на чем мы с тобой остановились?..
Разложил инструменты, подстелил старый клеенчатый плащ - и полез под
машину. У него действительно были там с вечера недоделанные дела. Женя
переставлял ноги и осторожно, буквально по сантиметру, двигался вместе с плащом.
При этом он делал вид, будто внимательно рассматривает и даже колупает
пальцами подбрюшье грузовичка. На самом деле все его внимание было отдано
щербатому каменному полу. Тренированным боковым зрением он видел ноги других
людей, входивших в гараж. Никто пока в его сторону не направлялся. Что ж,
хорошо...

Женино внимание было очень профессиональным, и спустя время оно было
вознаграждено. Когда его голова и руки оказались примерно там, куда не могла
достать швабра, он заметил то, что искал. В трещине бетонной плиты повис
крохотный багрово-черный сгусток с прилипшей к нему прядкой в несколько таких же
светлых, как у самого Жени, волос. Продолжая беззаботно мурлыкать. Крылов сунул
руку в карман и достал полиэтиленовый пакетик с герметичной защелкой,
хранившийся как раз для такого случая. Подцепил сгусток концом чистой отвертки,
сбросил в пакетик и без лишней суеты убрал находку в карман. И двинулся дальше,
созерцая над собой шарниры и тяги расхлябанного рулевого управления...
Гаражная жизнь между тем шла своим чередом. В дальнем конце помещения пело
радио, настроенное на одну из бесчисленных станций, расплодившихся на УКВ. Гудел
работающий подъемник: механики возились с импортным джипом и двумя "Ладами",
пригнанными в ремонт. Михаил Иванович Шлыгин не отступал от своего лозунга,
требовавшего быть ближе к народу, и поэтому "Инесса" нынче набирала обороты еще
и как предприятие автосервиса. Опять-таки и располагалась фирма на территории,
некогда принадлежавшей авторемонтному заводу. Надо же считаться с
преемственностью.
Как раз когда Женя успел убедиться, что иных следов странных ночных событий
обнаружить под грузовичком ему не удастся, в гараже начал раздаваться
пронзительный женский голос, очень скоро заглушивший и радио, и гудящий
подъемник. Женя повернул голову, присмотрелся и увидел пару стройных ножек в
модных колготках и элегантных туфельках. Каблучки туфелек отбивали по грязному
бетону яростный ритм, а вокруг переминались башмаки и замызганные кроссовки
механиков.
- Обстоятельства меня не интересуют!.. - достиг Жениного слуха крик
взбешенной Инессы Шлыгиной. - Я спрашиваю, ГДЕ ОН? Где Генка?..
Инессину роль в жизни фирмы, названной ее именем, Женя для себя уяснил еще
не вполне, но знал, что пассивной участью миллионерской супруги она не
довольствовалась, хотя, с другой стороны, и на глаза публике особо не лезла. В
меру блистала рядом с мужем на разных презентациях и приемах, а в обычные дни
вела какие-то дела и ездила - не только по магазинам - на густо-синем шестисотом
"Мерседесе" с водителем Геной. Которого Женя и другие молодые чаще величали
Геннадием Палычем.
Пока Крылов размышлял, куда, в самом деле, мог подеваться обстоятельный
сорокалетний мужик и не была ли таинственная отлучка Геннадия Палыча некоторым
образом связана с ночными событиями - Инесса заприметила Женины ноги, торчавшие
из-под грузовичка. Молодая женщина стремительно прошагала через гараж и
пребольно наподдала носком туфельки в голень:
- Кто там еще? А ну, вылезай! Женя вылез и, вытирая руки ветошкой, смиренно
поздоровался с шефиней:
- Доброе утро, Инесса Ильинична.
Шлыгина подозрительно присмотрелась к малознакомой физиономии парня (тихий,
работящий, не пьет - так ей рассказывали) и спросила, чуть-чуть сбавив тон:
- Генку не видел?
- Извините, Инесса Ильинична. Не видел, - сказал Женя. И добавил на свой
страх и риск:
- Если вы куда на "Мерседесике" собираетесь, я бы мог вас... вместо
Геннадия Палыча... Я на таком ездил, знаю машину...
Несколько секунд Инесса молча, оценивающе мерила его взглядом. Безобразные
пятна понемногу пропадали с ее лица: взбешенная фурия вновь становилась холеной
двадцатидвухлетней красавицей.
- Иди умойся, - приказала она наконец. - Одеться есть у тебя во что
поприличнее?
- Сейчас найдем, Инесса Ильинична, - и Женя двинулся к раздевалке.
- Только не спать на ходу! - подхлестнул его сзади повелительный
голос.Пошевеливайся давай! Через двадцать минут в аэропорту быть должны!..
В раздевалке Женя торопливо стер со щеки полосу машинного масла, сбросил
комбинезон и с разрешения владельца натянул чью-то кожаную куртку, выглядевшую
презентабельнее его затерханной камуфляжной. И бегом кинулся к "Мерседесу".
- Ты побыстрее двигаться можешь? - раздраженно прошипела Инесса, когда
выруливали со двора. - Опаздываем! Жми давай!
- Бабушка не велит, - отрезал Женя. Видимо, Геннадий Палыч ничего подобного
себе с хозяйкой не позволял, потому что Инесса изумленно замолкла. Тем временем
синий красавец "Мерседес" плавно набрал скорость и мощно ринулся по Варшавской,
минуя запруженный в это время дня Московский проспект.
- А ты ничего, - задумчиво сказала Инесса после первого же перекрестка.Тебя
как зовут-то? Женей, говоришь?..
Крылов понял, что напоролся на знатока, способного по достоинству оценить
водительский класс.
В аэропорту "Пулково" они были не через двадцать минут, а через десять,
причем за это время Женя не нарушил ни единого правила и не превысил дозволенной
скорости, что опять-таки явно понравилось мадам. Инесса скрылась в здании
аэропорта и спустя некоторое время привела к "Мерседесу" осанистого мужчину с
кожаным портфелем в руках. Насколько Женя понял из их разговора, происходившего
на заднем сиденье, мужчина прибыл на том самом лайнере, что проплыл прямо над
ними, пока ехали по шоссе.

Они отвезли гостя в гостиницу "Россия". Покидая машину, он отвесил водителю
неожиданный комплимент:
- Спасибо, молодой человек. Довезли, прямо как невесту на руках донесли.
Давно такого удовольствия не получал...
От гостиницы до знакомых ворот фирмы было две минуты езды, но за это время
Инесса успела принять решение.
- Без десяти четыре у парадной двери, - велела она Жене Крылову тоном, не
терпящим возражений. - И до тех пор чтобы нашел галстук и приличный костюм.
- Но я ведь... - Женя оглянулся на свой грузовичок, пригорюнившийся в
дальнем углу.
- Забудь, как страшный сон, - усмехнулась Инесса. - Теперь возишь меня.
Душевное удовольствие Дачный поселок с милым названием Лисий Нос потерял
свою притягательность после постройки дамбы, вызывающей у петербуржцев
нетривиальные чувства. Цветущая летом вода, в которую даже официально не
рекомендуется окунаться... да и город расширился настолько, что наступает на
пятки: грязь, копоть, выхлопные газы, всякая дрянь в почве... Строители
престижных коттеджей тянутся подальше - за Сестрорецк. А куда деваться тем, кому
нечего терять, кроме ветшающих дач?..
Однако и в Лисьем Носу растут кое-где кирпичные дворцы, окруженные заборами
на зависть иным секретным объектам. Рядом с ними дом Ивана Борисовича Резникова
даже и в подновленном виде более чем скромен. Деревянный, одноэтажный... Ворота,
правда, с дистанционным управлением изнутри, и на крыльцо ведут не ступеньки, а
пологий бетонированный пандус. Но спросите кого угодно из местных, и вам
объяснят: здесь живет инвалид. У него кресло с колесиками. На котором, впрочем,
он такое выделывает...
Иван Борисович живет в Лисьем Носу и лето и зиму, и в сумерках сквозь окно
можно видеть, как светится компьютерный экран. Одни поговаривают, будто Резников
стал главой общества борьбы за права инвалидов и аппаратура у него казенная,
другие утверждают, что Иван Борисович все заработал сам, - просто некая фирма по
достоинству оценила талантливого инженера, ну и что, что без ног. Третьи слышали
краем уха, будто он получил грант то ли от Сороса, то ли еще от какого-то
западного доброхота. А четвертые - и их, естественно, большинство - твердо
уверены: если жидо-масон сумел замаскироваться под исконно русским именем Иван,
то везде пролезет не только без мыла, но даже без ног...
Посетителей у Ивана Борисовича немного. Когда-то он был женат, но жена
давно забыла дорогу на свою бывшую дачу. Зато иногда у неброского деревянного
домика останаливаются столь же неброские, но очень добротные иномарки. На них
приезжают и уезжают солидные люди, причем часто - с охранниками. Наведываются,
впрочем, и другие, с виду - обычные скромные трудяги, добирающиеся на
электричке. Кто знает, может, это старые товарищи по НИИ?..
В тот вечер, услышав звонок, Иван Борисович привычным движением развернул
коляску и подъехал к двери. Перед домом стоял знакомый "Паджеро", а через
опущенное стекло улыбался давнишний друг хозяина дачи.
Иван обрадованно включил селектор:
- Петр Федорович! Какими судьбами?
- Bonjour, mon crier, - раздался знакомый голос. - Извини, что под вечер да
как снег на голову...
- Петр Федорович, какой разговор! Заезжайте скорей.
Иван нажал кнопку, и створка ворот плавно отъехала в сторону. Джип,
довольно урча, вкатился во двор, где и затих. Створка вернулась на место, а
посетитель молодцевато выпрыгнул из машины и зашагал к дому по аккуратно
выложенной дорожке:
- Ну, Ваня, счастлив видеть тебя в добром здравии... По годам разница между
друзьями была лет в тридцать, если не больше.
- Стараемся, Петр Федорович, - ответил Иван. - Видели последнее достижение?
Турник! По моим чертежам соорудили. Спортивную форму держать...
- Молодец, Ваня, - Петр Федорович был явно доволен. - А то ты у нас
последнее время вовсе к клавиатуре прирос, я уж беспокоиться начал...
- Отужинаем? - спросил Иван и покатил в кухню. Скоро там негромко запел
кухонный комбайн, затем пискнула микроволновка. И наконец Иван появился с
блюдом, на котором дымилась обширная пицца.
- Не магазинная! - похвастался он. - Сам готовлю из лаваша. Вот - с
грибами, зеленым луком, спаржей и оливками, как вы любите. Сейчас еще соус...
- М-м-м... - Петр Федорович втянул носом аппетитный запах. - Да, Ваня,
талантливый человек, он во всем талантлив, c'est vrais... А как насчет
"Бурбона"? По рюмочке?..
- Так вы же знаете, Петр Федорович...
- Я сказал - по рюмочке. Чисто терапевтически.
- Ну, если чисто терапевтически...
За окном постепенно смеркалось.
Волшебные это часы - тихий летний вечер в загородном доме: сквозь открытое
окно веет холодком, шепчутся березы и липы, где-то по темным кустам уже
перекликаются неведомые горожанину птицы, а высоко в небе, откуда еще виден
закат, разносятся голоса чаек, летящих в сторону моря... А внутри дома - мягкий
свет торшера, аппетитный запах домашней пиццы, тонкое благоухание французского
коньяка, разлитого в изящные хрустальные бокалы...

- Я отчасти по делу, - наконец сказал посетитель. Иван поставил фужер:
- Насчет Скунса, наверное, беспокоитесь?..
- О нем, родимом, - вздохнул Петр Федорович Сорокин. - Ведь так и не
проявлялся?
- Нет пока. Я бы сразу вам сообщил.
- А должен был бы. Когда еще должен был бы... Merde! Багаж-то прибыл хоть?
- Прибыл. У Кемаля Губаевича лежит. В отдельной квартире, как
договаривались. И в "Рекламу-шанс" объявления все время даем...
Петр Федорович встал и прошелся по комнате.
- Куда ж он, елкин двор, подевался!.. Волнуясь, Сорокин утрачивал сходство
с академиком Лихачевым и становился тем, кем был в действительности - вором в
законе по кличке "Француз".
- Ты уверен, что он границу-то пересек?.. Иван улыбнулся.
- Петр Федорович, в чем можно быть уверенным, когда имеешь дело со
Скунсом?.. Только то, что он никого еще не подвел, если играли по его правилам.
Ну и в сети с ним - душевное удовольствие... MaTtre, как вы изволите
выражаться...
Сорокин постоял у окна, потом вернулся и сел. При свете торшера было
заметно, что он уже очень немолод и что половина его жизни прошла весьма далеко
от курортов.
- Ладно... - проговорил он и потер рукой лоб, - Других не подводил - будем
надеяться, и нас, грешных, тоже... И вот что еще, Ваня.
- Слушаю, Петр Федорович...
- Предчувствие у меня, Ваня. Появиться-то он, может, появится, да, боюсь,
не совладать с ним Кемалю... Не тот уровень... Сорвется на чем-нибудь наш мурза,
как пить дать сорвется...
Иван опустил глаза и стал медленно поворачивать за ножку хрустальную рюмку.
- Если дело пойдет как надо, - продолжал Француз, - Скунс к тебе будет,
видимо, обращаться за информацией...
- Как договаривались, - кивнул Иван.
- ...которую ты ему и будешь выдавать как попу на исповеди, в полном объеме
и на кого угодно, хоть на меня, хоть на Папу Римского. Он ее все равно проверит
еще по десяти каналам, о которых нам с тобой знать не положено, так что врать...
- Знаем, Петр Федорович. Наслышаны.
- Но ежели Батый Чингисханович что-нибудь не того... Стану просить тебя,
Ваня, познакомиться со Скунсом поближе. Тем более у вас с ним, сам говоришь,
душевное удовольствие... Как, Ваня? Не страшно будет? По пробуешь, если что?
Насиловать, сам понимаешь, не стану...
Иван покатал в рюмке капельку коньяка, сохранившуюся на дне, не спеша вылил
ее в рот и честно ответил:
- Страшно, Петр Федорович. Даже очень. Но попробую. Ну, голову отвернет...
так без вас я все равно давно бы не жил...
Старый вор ласково посмотрел на него.
- Ты, Ваня, только прежде смерти не помирай. Может, ничего и не понадобится
еще.
Утро тяжелого дня
С самого утра все складывалось отвратительно. Электричка шла набитая
битком, что было, в принципе, еще терпимо, хотя поднятию настроения и не
способствовало. Наташа качалась в потной толпе и думала о том, как хорошо было
бы иметь автомашину. Она трезво представляла свои финансовые возможности.
Несколько лет не есть, не пить и ходить нагишом. Не говоря уже про
автошколу, где, по доходившим до нее слухам, без взятки и за руль не посадят...
Ладно.
Допустим, начал бы за ней ухаживать парень с машиной... Наташа даже
прикрыла глаза, и умозрительный образ почему-то приобрел волнистые волосы,
ухоженные усы и мальчишескую улыбку. Когда облик с необходимостью довершили
очки, Наташа поняла, что навоображала себе покойного Листьева. Или, тоже не
лучше. Самого, "Смерть Погонам" и прочая, и прочая. Эгидовского красавца шефа.
("Наташечка.
Значит, так...") Электричка затормозила, толпа разом выдохнула и
уплотнилась, поскольку в Шушарах тоже люди живут и тоже по утрам иногда едут в
город. Наташа вернулась мыслями на грешную землю и тут обнаружила, что мужчина,
которого прижимало к ней сзади, решил, оказывается, не терять времени попусту.
Наташа зашипела на него, а когда это не помогло - озлилась и решительно пнула
кроссовкой, как научил бдительный Коля. Ноги сзади были самые разные, но
возмущенных воплей не последовало. Значит, попало по заслугам.
Нельзя сказать, что мелкая гнусность нанесла ей душевную рану и непоправимо
испортила день. Наташа даже не стала оглядываться, извергаясь в людской волне на
купчинскую платформу. Другое дело, что "шаловливые ручонки" словно бы в
некотором роде опошлили ее мысленные рассуждения, запачкали образ, созданный
воображением. Этого она простить не могла и до самого эгидовского порога
изобретала обидчику ужасную казнь. Вот она ловким движением перехватывает чужую
руку, вздумавшую изучать покрой ее джинсиков, а потом вот так и вот этак
выворачивает ее в суставе, и здоровенный мужик...

В сумке у нее лежала одобренная Колей распечатка командного файла,
призванного вернуть секретарскому компьютеру должное быстродействие. Наташу
брало искушение сразу пойти с ним к Плещееву, испрашивая высочайшего разрешения
на переделки. Однако собраться с духом оказалось неожиданно трудно, да и Сергей
Петрович все утро был занят... Так что за начальственную дверь Наташа проникла
только к середине дня.
- Слушаю, Наташечка, - любезно сказал Сергей Петрович. Она развернула свой
листинг (Бог с ними там, с техническими подробностями, станет он в них
разбираться, просто ради солидности...), потом стала что-то объяснять про
"персональные" каталоги для документов на каждую тему... и в это время на столе
у Плещеева зазвонил телефон. Сергей Петрович поднял палец - минуточку! - и снял
трубку:
- Алло?
Звонила жена. Наташа поняла это по тому, как сразу переменилось его лицо,
какие появились в голосе интонации. Так разговаривают только с любимой женщиной,
единственной на всю жизнь. Голос в трубке звучал отчетливо и достаточно громко.
- ... не болит?.. - помимо воли расслышала Наташа. - Ну что ты, - ласково и
как-то очень тепло ответил Плещеев. - Помнишь, что "царь царей" обещал? Месяц
как минимум могу жить спокойно...
Наташа тоскливо подумала, что до нее с ее распечаткой у Сергея Петровича
дело уже не дойдет. И вообще, как-то нехорошо стоять перед человеком и мешать
глубоко личной беседе. Много есть всякого разного, чего не выговоришь при
посторонних. Наташа попятилась к выходу.
- Наташечка!.. Делайте все, как считаете нужным, - зажав трубку ладонью,
сказал ей Плещеев. Да-да, Люда, слушаю... Это я так, просто секретарша бумагами
заскочила...
- Спасибо, Сергей Петрович, - сказала Наташа и закрыла дверь с той стороны.
Стены "предбанника" показались ей тусклыми и неопрятными, а окно -
запыленным и мутным, совсем как то, под которым она, ревела в больнице. Даже
жизнь, происходившая за этим окошком, выглядела нереальной. Искусственные
растения, никогда не бывшие живыми, навевали мысль о трагической невозможности.
Шуршащая пластмассовая не-жизнь казалась вечной: выкинь в помойку, она и там
будет неувядаемо покоиться, сохраняя никому не нужную зелень... Наташа с
отвращением посмотрела на висевшую в руке распечатку. С каким дурацким рвением
она трудилась над ней, а зачем? Кому будет холодно или жарко от того, что чертов
компьютер заработает немного быстрей?.. Зачем вообще все?.. Если так или иначе
придется состариться и умереть (ничего хорошего в жизни отнюдь не узнав), да еще
в итоге окажется, что никакого рая там нет, вообще ничего нет, кроме темноты и
червей?
Просто секретарша. С бумагами заскочила...
"Понеслось дерьмо по трубам!"
В Летнем саду было тихо и зелено. Скунс свернул трубочкой купленную
четверть часа назад "Рекламу-Шанс" и вытащил из-за пазухи сотовый телефон. По
внешнему виду телефончик напоминал самую затрапезную "Нокию". Но только по
внешнему виду. Как все технические устройства, сопровождавшие киллера по белу
свету, он был неповторимым штучным шедевром. Скунс нажал несколько крохотных
кнопочек и стал ждать соединения.
- Здравствуйте, девушка! - приветливо сказал он, когда на том конце
откликнулся человеческий голос. - Я по объявлению! Замучили вас уже, наверное,
звонят и звонят?.. Миленькая, ну мы-то с вами знаем, что на самом деле дворняжки
гораздо смышленее всяких там шпицев и золотистых ретриверов... Ага, вот видите,
как я вас обрадовал. Давайте адресок, может, на днях подгребу.
Невидимая собеседница назвала "адресок" и добавила что географически это
Пушкин. Скунс поблагодарил милую девушку и нажал отбой. Не произнеси он
ритуальную фразу о замучивших звонках и двух породах, превосходимых умными
дворняжками, никакого адреса ему бы не видать как своих ушей. "Номером ошиблись,
- сказала бы ему милая девушка. - Никакого объявления мы не давали".
- Ну, понеслось дерьмо по трубам, - поднимаясь со скамейки, вслух проворчал
Скунс.
Сунул в урну сделавшую свое дело газету, не торопясь перешел Троицкий мост
и спустился в метро. До станции "Технологический институт" было три остановки.
Хозяина частной автомастерской звали Кириллом. Располагалась его лавочка на
улице Бронницкой, чему замечательным образом соответствовала фамилия владельца -
Кольчугин. Кирилл всегда был большим энтузиастом и романтиком автосервиса, а с
наступлением рыночной экономики, когда всех, как когда-то в колхозы, призывали
вступать в кооперативы, - решил-таки основать свое дело.
На дворе был девяносто второй год. Вдвоем с приятелем, до дна вычистив
бюджеты обеих семей, они отправились в Голландию. Купили там подержанный
автомобиль и погнали его своим ходом домой. Задумка состояла в том, чтобы уже на
месте довести "Мерс" до ума и продать его одному знакомому, успешно богатевшему
на банковской службе. Дорога шла через Польшу; в газетах уже появлялись жуткие
истории о беспределе, учиняемом русскими бандитами на дорогах бывшей братской
страны. Однако два молодых идиота полагали, что их-то расписанный журналистами
кошмар ни в коем случае не коснется. Теперь Кирилл с содроганием вспоминал свою
тогдашнюю наивность, но из песни слова не выкинешь. Беспечность приятелей дошла
до того, что они даже подобрали мужчину, голосовавшего в проливной дождь на
обочине. Тот, оказавшийся ко всему прочему стопроцентным русаком, благодарно
юркнул на заднее сиденье (тощий, не на что посмотреть, блеклые глаза, ежик
бесцветных волос...), рассказал несколько бородатых анекдотов и прямо посередине
последнего мирно заснул. Парни снисходительно поулыбались и продолжали себе
катить вперед, не ведая, что вытащили счастливый лотерейный билет.

Их остановили ровно через сто километров. Звякнуло в боковое стекло
автоматное дуло, и властный голос приказал вытряхиваться к такой-то матери вон
из машины. "Сидеть, - не менее властно велел проснувшийся пассажир. - Сам
разберусь..." Вылез и разобрался. О чем конкретно базарили - Кирилл так и не
понял. Что-то вроде того, что, мол. Некто (в имени присутствовал слог "ку",
остальное ускользнуло от слуха) данного инцидента весьма, весьма не поймет.
Приросший к сиденью Кирилл видел сквозь заплаканное окошко, как его
попутчик укоризненно качал головой, не обращая никакого внимания на вскинутые
стволы.
Зато дорожные разбойники начали переглядываться, утрачивая самонадеянность.
Было похоже, этого "Ку" в их среде знали не понаслышке. И боялись до чертиков.
Потом стволы опустились: стервятники решили от греха подальше не связываться.
Пассажир весьма хладнокровно залез обратно в машину и, зевнув, сказал
парализованному страхом Кириллу: "Ну, что заклинило? Ехай давай..." И, едва
тронулись, снова заснул, положив под голову валявшееся на задах грязноватое
одеяло.
Он пропутешествовал с ребятами почти до восточной границы, и надо ли
говорить, что весь остаток пути незримые руки сметали перед ними все соринки с
шоссе. По возвращении домой Кирилл выгодно продал любовно вылизанную машину и
основал мастерскую, успешно работавшую по сей день. И что характерно - дань,
которой неизбежно облагались многие его коллеги, Кольчугину оставалась известна
только теоретически. Никто даже не приходил вежливо узнавать, кому он платит.
Витала, значит, над его мастерской какая-то хранящая тень. Когда эта тень
явилась к нему во плоти и пригнала для ремонта доисторический ржавый "Москвич",
Кирилл испытал смешанное чувство. Он был уже не так наивен, как в девяносто
втором, и знал, что бесплатный сыр водится исключительно в мышеловках. "Москвич"
перебрали чуть не по винтику, заварили, отрегулировали, подкрасили, и Кирилл
попытался не взять с Алексея Алексеевича денег. Тот отмел все его возражения и
расплатился сполна. А буквально через неделю привел только что купленную
мышастую "Ниву". "Ну вот не верю я отечественной технике, хоть тресни. Да только
по нашим-то буеракам... - проворчал он хлопая автомобиль по запыленному боку. -
Одеть-обуть, брюшко намазать сможешь? А заодно посмотреть, чего тут вазовские
умельцы наворочали?.."
Как раз сегодня автомобиль должен был быть готов окончательно.
Кольчугинский "Авто-Айболит" начинался, самым натуральным образом, в
подворотне. В далеком девяносто втором Кирилл, запасшись всеми необходимыми
разрешениями, законопатил один из двух въездов во двор (тем самым еще и
преградив, к большому облегчению жильцов, "народную тропу" от винного магазина к
подъездам). Добыл списанный подъемник и взгромоздил на него самый первый
автомобиль, доверенный ему для ремонта.
Теперь Кириллу принадлежало во дворе многое. И бывший пункт приема посуды,
и старое бомбоубежище, из которого выкурили бомжей. Появилось даже маленькое
кафе "Четыре свечи". При всем том во дворе, прежде загаженном и заплеванном,
теперь было зелено, хозяйство работало тихо, не производя грязи и вони. Поэтому
возмущенные письма строчили только самые неугомонные местные кляузники, те, кто
был бы недоволен и цветочным магазином, появись он в их доме. Ходил слух, будто

глава районной администрации, на чей стол легли-таки челобитные, инкогнито

посетил мастерскую. Поговорил с мужиками, выпил в "Четырех свечах" чашечку
отличного кофе. Да и привел Кольчугину в ремонт свою личную "Вольво", не
выдержавшую российских ухабов...
Когда Снегирев прошел под сохранившейся аркой во двор, он сразу увидел
Кольчугина. Вернее, крепкий кольчугинский зад в голубых рабочих штанах. Все, что
выше, было погружено в обширные недра густо-синего "Мерседеса".
Алексей подошел и поздоровался, и из-под капота вынырнули две головы.
Рыжая, коротко стриженная - Кирилла - и вторая, принадлежавшая молоденькому
белобрысому парню. Длинные волосы паренька, аккуратно собранные в хвост на
затылке, успели растрепаться и лезли в глаза. Он убрал их с лица тыльной
стороной ладони, оставив на щеке черную полосу. Снегирев обратил внимание, что
он не засучил рукавов спортивной рубашки, предпочитая обтирать ими с двигателя
масло и грязь.
- Привет, Алексеич, - обрадовался Кольчугин.
- Здравствуйте, - робко сказал беленький. Держался он по-девичьи
застенчиво, но твердое пожатие Алексею определенно понравилось. Паренек
представился Женей.
Было ясно как Божий день, что агрегат не его, но Снегирев решил польстить
новому знакомому и окинул уважительным взглядом сперва роскошную машину, а потом
и его самого:
- Трудовой, я смотрю, миллионер нынче пошел...
- Да что вы, какие миллионы... - окончательно смутился Женя Крылов. - Это я
так... шоферю... Я в "Инессе" работаю, слышали, может, фирма такая?

- Как же, - не кривя душой кивнул Снегирев. - Как же не слышали. Грамотные,
газетки почитываем... Ну и как работается? Платят-то капиталисты прилично? Не
обижают рабочего человека?
- Грех жаловаться... - покраснел молодой водитель. - Сам я из области, так
даже комнатку мне в квартире купили...
- А с "Мерседесиком" что? - уже совсем по-свойски спросил Алексей. И
улыбнулся:
- Искра в баллон ушла?..
Внутри автомобиля негромко работало радио. Звук из маленьких динамиков,
запрятанных по углам, был как не у всякого музыкального центра. Грустный девичий
голос задумчиво выводил:
Еще я жду тебя, мой синеглазый.
Хоть знаю - не прийти тебе за мной.
Ты быть бы мог полковником спецназа.
А я - твоей красавицей женой...
От Снегирева не укрылось, как Женя на мгновение насторожился при словах
"полковник спецназа". Длилось его повышенное внимание доли секунды. Кольчугин,
как и все нормальные люди, которые могли бы при этом присутствовать, вообще
ничего не заметил. Снегирев заметил. И сделал вывод, что дело тут не
ограничивалось естественной реакцией молодого парня, служившего в армии. Ну так
ведь Снегирев нормальным человеком, таким, как тот же Кирилл, давно уже не был.
Календаря назад не передвинуть...
Давным-давно понять бы мне пора,
Что ты, не встреченный, должно быть сгинул
В далеких, солнцем выжженных горах.
Мне снилось, как ты тщетно ждал подмоги,
Отстреливался и слабел от ран...
На камне тлели черные ожоги,
По кручам плыл пороховой туман...
А те, другие, подбирались ближе,
Совсем без страха двигались вперед...
Быть может, ты еще успел услышать,
Как стрекотал далекий вертолет,
И в тот же миг под край помятой каски
Шальная пуля клюнула? Бог весть...
А я живу. И сочиняю сказки
Про благородство, мужество и честь.
Про то, как помощь все-таки поспела,
Как кто-то вынес друга на руках,
Про то, как пуля мимо просвистела
В далеких, солнцем выжженных горах...
Слова М.В.Семеновой.
Больше Женя ничем своего неравнодушного отношения не выдал. Но оно, это
отношение, тем не менее БЫЛО. Часть Снегирева, отзывавшаяся на кличку "Скунс",
засекла его безошибочно.
- Сейчас твою выкачу, - стал вытирать руки Кирилл.
- Да погоди, - отмахнулся Алексей. - Убежит он куда, мой бэтээрчик?
...Женя, вновь склонившийся над мотором, казалось, даже и ухом не повел.
Однако Скунс отчетливо уловил некий импульс, сопроводивший упоминание о
бэтээрах. И понял, что, похоже, обзавелся довольно перспективным знакомством...
Тете Фире опять удалось проникнуть в ванную только в пятом часу дня. Она
наскоро приняла душ и замочила кое-что из белья. О том, чтобы помыться
капитально речи не было - вот-вот другие жильцы начнут возвращаться с работы, из
яслей, из детских садов, ванная будет, нужна... Старая женщина и не задумывалась
о том, что сама она почему-то постоянно старается не мешать другим, а им и в
голову не приходит чем-то поступиться, чтобы не мешать ей.
Нет, все же грех жаловаться на всех соседей разом. Вот Оленька и Гриша
Борисовы - милейшие люди, всегда такие вежливые, интеллигентные. Гриша
преподаватель - читает педагогику в Герценовском, или, как теперь говорят.
Педагогическом университете. Учит то есть, как надо учить. Магомет Сагитов
с женой Патимат и сыном Джавадом - тоже хорошие люди, скромные, вежливые...
Немного отдохнув (возраст, возраст!.. а какая в молодости была!..), тетя
Фира задумалась, чем бы угостить Алешу на ужин. Он предупредил, что вернется
поздно, а значит, наверняка голодный, - днем-то небось в лучшем случае
перехватил бутерброд, а кусочничание, сухомятка - самый прямой путь к язве
желудка... И так вон какой худенький, подкормить бы его... Тетя Фира
целенаправленно выкинула из головы мысли и о Вите, и о Тане с ее нынешним
сожителем Леней, и с чувством собственного достоинства отправилась на кухню -
варить суп из индюшачьих ножек с домашней лапшой. Как говорил ее папа, известный
питерский врач, "суп необходимо есть каждый день"...

Производственная гимнастика
Предписание шефа было непререкаемо и категорично: завести на работе
спортивный костюмчик и хотя бы сорок минут в день уделять гимнастике и
тренажерам.
- "Эгиде", Наташечка, нужны энергичные и подтянутые секретарши, - воздевал
палец Сергей Петрович, - а не дохлые мухи, сонные от сидячей работы. Так что
смелее выгоняйте группу захвата, присоединяйтесь к Алле и...
...И вот сегодня, на первой же тренировке, Наташе пришлось пережить
настоящее потрясение.
Сперва она даже обрадовалась дармовому шейпингу. Некоторые ее одноклассницы
(особенно у кого родители были посостоятельней) посещали разные там залы,
укомплектованные саунами и бассейнами. Наташе тоже хотелось, но каждый раз
оказывалась не судьба. То прямо перед носом закрывалась дневная группа, а с
вечерней поздно было возвращаться домой, то внезапно повышали цену, так что
приходилось отказываться. Последнее фиаско было особенно впечатляющим. Небольшой
подвальчик располагался почти рядом с домом, деньги запрашивали не слишком
космические... Но надо ж такому случиться - в ночь перед первым же занятием на
Пушкин обрушился заблудившийся тропический ливень. Несчастный подвальчик
буквально потонул, после чего в нем затеяли капитальный ремонт.
Одним словом, распоряжение шефа вызвало у Наташи немалый энтузиазм. По
прибытии домой она разыскала старенький спортивный костюм и полчаса вертелась в
нем перед зеркалом, предвкушая и пробуя разные телодвижения, подсмотренные в
передаче "Волшебная линия". В школе у нее было по физкультуре "отлично", она
привыкла считать себя достаточно подвижной и ловкой и не сомневалась, что
блеснет.
Может, даже и перед самим Сергеем Петровичем...
И какой же конфуз ее ожидал!.. Когда красавица Алла, облаченная в огненный
"адидас", поставила на видео учебную кассету и нажала пуск, оказалось, что
угнаться за ней никакой возможности нет. "Программа для продвинутых!.." -
запоздало сообразила Наташа, с языком на плече выделывая ногами по полу нечто
замысловатое и безнадежно отставая от темпа. То, что у Аллы получалось легко и
естественно, ее заставляло чувствовать себя каторжником с чугунным ядром на
лодыжке. Ей бы продолжать по мере сил, успокоив себя - мол, с продвинутой
программой иного эффекта ждать трудно... Увы, эмоциям не прикажешь. Наташа с
ужасом и насмешкой вспомнила свои вчерашние предвкушения. Боже, какая дура!..
И как хорошо, что Сергея Петровича не было в зале, а Кефирыч и остальной
народ возились во дворе, перемонтируя проколотое колесо...
Картинка на экране сменилась в очередной раз, ритмичная музыка дала
пятисекундную паузу и зазвучала в новом темпе. Алла опустилась на подостланный
коврик и принялась делать "собачку".
Что такое "собачка"? Могучие мужчины, склонные с пренебрежением относиться
к женским спортивным забавам, остерегитесь смеяться!.. Встаньте-ка на
четвереньки да сто раз подряд отведите горизонтально в сторону ногу, согнутую в
колене! А если покажется мало, попробуйте ее при этом еще распрямлять!..
Наташу насчет коврика никто не предупредил - пришлось стоять коленками на
голом деревянном полу. После десятого раза у нее начало сводить поясницу, после
двенадцатого подогнулись руки и стало страшно неудобно упираться ладонями. После
пятнадцатого она осталась беспомощно стоять на карачках, опозоренно свесив
голову, чтобы не видеть легко мелькающих Алл иных ног, и только чувствуя дрожь
мышц, напуганных непривычной работой. Золотая медаль, филфак, шейпинг, усатый
принц на быстром автомобиле... Господи, на каком свете живем?.. Почему жизнь
считала необходимым по каждому из этих пунктов сунуть ее фейсом об тейбл?.. И не
было спасительного якоря, который удержал бы от отчаяния: а я, мол, зато та-аакие
стихи сочиняю! Или - а я зато экстрасенс куда там Кашпировскому!..
Или, на худой конец, - а у меня зато сто тысяч баксов в сейфе лежат...
Алла сменила ногу прямо на ходу, словно так тому и следовало быть, и
продолжала размеренные взмахи. Наташа стиснула зубы и опять включилась в работу.
Под конец занятия, когда пошли расслабления и растяжки, у нее не осталось
сил даже обидеться, что не выходит ни сесть на шпагат, ни достать головой
заведенную за спину ступню. Когда в дверях появилась Катя Дегтярева, Наташа
только тупо вздохнула про себя. Добивайте. Смейтесь. Пальцами показывайте...
Катя молча обошла девушек и повесила на дальнюю стену толстый обдранный щит
с нарисованными цветными кругами. Алла в последний раз свернулась спиралью,
выпрямилась, легко поднялась, выключила видео и удалилась по направлению к душу.
Наташа осталась сидеть на полу посреди зала. Она отлично понимала, что
являет собой самое жалкое зрелище и к тому же мешает Кате, явно ждущей, чтобы
она ушла.
Наташа вздохнула и кое-как приняла вертикальное положение, опершись, точно
старая бабушка, рукой о колено.
- Извините, пожалуйста, - пользуясь отсутствием мужчин обратилась она к
Кате, - вы бы не могли мне оказать ну... вы понимаете... есть какой-нибудь прием
если в транспорте... трогают?

Перед неулыбчивой и вечно сосредоточенной Катей она робела чуть ли не
больше, чем перед ее коллегами из числа сильного пола. Но не к мужикам же, в
самом деле за подобным советом! Катя сунула в карман пригоршню тяжелых стальных
звездочек и осведомилась:
- Это как?
Наташа подошла ближе и нерешительно приложила ладошку к задней части ее
камуфляжных штанов. Катя понимающе усмехнулась:
- Самый лучший прием - это обернуться и громко спросить: "Ну что, пидор,
потрахаться со мной захотел?" И предложить вместе выйти. От такого они в окошко
выскочить норовят, проверенный факт.
Увы, шустрое воображение уже нарисовало Наташе картину прямо
противоположную: здровенный нахал отвечает радостным согласием и с энтузиазмом
приглашает ее в сторону двери.
- Ну а... все-таки... - покраснев, замялась она. - Если...
Катя пожала плечами и повернулась:
- Давай.
Наташа вновь приложила ладонь к пятнистой хлопковой ткани... Катины пальцы
скользнули под ее руку, крепко оплетая запястье. Быстрый разворот... Наташину
кисть безо всякого предупреждения подогнуло вовнутрь, и из сустава шарахнуло
дурнотной, отвратительной болью. Подобной - затмевающей весь мир - боли Наташа,
кажется, в жизни своей еще не испытывала...
- Мама!.. - взвизгнула она на весь зал. Захват тут же исчез, она
обнаружила, что опять сидит на полу, хотя в упор не помнит, как на нем
оказалась.
- Кто ж так падает... - проворчала Катя. - Без руки хочешь остаться?
Наташа смотрела на нее снизу вверх, закусив губы, чтобы не разреветься.
Странное это чувство, физический испуг, обида тела, наказанного
незаслуженной болью. Не зря маленький ребенок бьет стул, о который ушибся.
Так ей самой недавно хотелось расколотить кухонный шкафчик, когда она,
вытряхивая что-то в поганое ведро, стала выпрямляться и врезалась головой в угол
доски: "За что?.." Да. По сравнению с этой Бабой-Ягой в камуфляже вагонный
придурок уже казался уютным, безобидным и милым.
- Хотя... если транспорт сильно набитый... не знаю... - проговорила Катя
задумчиво. - Тут лучше...
Она требовательно протянула руку. Наташа встала и снова приложила ладонь,
мысленно готовясь к самому худшему, но про себя полагая, что хуже прошлого раза
уже ничего не случится. Вот тут она ошибалась. На мизинце сомкнулось нечто вроде
плоскогубцев и начало его отрывать, садистски выламывая суставы.
- В-в-вой!!.. - взвыла Наташа, подхватываясь на цыпочки и судорожно
выгибаясь всем телом. Будь проклят день и час, когда нечистый дернул ее подойти
к этой... к этой... за консультацией. Будь проклят день и час, когда она вообще
услышала самый первый разговор про "Эгиду"...
- Только учти, - как ни в чем не бывало продолжала наставлять Катя. - Пока
как следует не попрактикуешься, даже не пытайся, хуже будет... Хочешь
попробовать?
- Нет, - сказала Наташа, крепко держа в кулаке пострадавший мизинец и глухо
удивляясь про себя, почему он еще на месте и двигается. - Спасибо. Не хочу.
Ах, вернисаж...
"И ведь правда занят выше головы, ни на что и ни на кого времени нет, но
если очень надо - всегда находится..." - философски размышлял Сергей Петрович,
собираясь на свидание с Дашей. Поразительное дело! На тетю Валю и дядю Леню
месяцами не удавалось выкроить времени, а тут - пожалуйста. Сколько угодно. Вот
уж действительно - охота пуще неволи...
Даша ждала его у наконец-то открытого выхода на канал Грибоедова.
- Здравствуйте, Дашенька, - сказал Плещеев.
- Может, на "ты"? - улыбнулась девушка. - А то я на имя-отчество перейду!
- Хорошо, - согласился он и с удовольствием повторил:
- Здравствуй!
- Привет, - ответила она. И, привстав на цыпочки, чмокнула его в щеку.
От нее едва уловимо пахло дорогими французскими духами. И вся она была
какая-то иная - в светлых узких брючках, в легкой шелковой блузке... Прозрачная,
воздушная, неуловимая, как летнее облачко...
- Какая ты сегодня!.. - не смог сдержать восхищения Сергей (хотя и
зарекался, ох зарекался делать комплименты... Черт за язык дернул!).
- Мы же на выставку собрались. Персональную, между прочим, не хухры-мухры.
Ах, вернисаж, ах, вернисаж!..
- Какой портрет, какой пейзаж!.. А что по этому поводу великий Кант?..
- Он был солидарен с Козьмой Прутковым: "Нельзя объять необъятное".
Дескать, стремиться к абсолюту, сиречь к овладению всеми сторонами
человеческой деятельности, не только не правильно, но даже и пагубно. Кант, увы,
живописи не понимал. Да еще и теоретическую базу подвел...
Сергей Петрович посмеялся, но потом прикусил язык, решив от греха подальше
не упоминать не только Канта, но и вообще никого из философов. А то опять
начнется какая-нибудь трансцендентность с трансцендентальностью...

- Так куда стопы направляем? - уточнил он.
- Помещение Блоковской библиотеки. Невский, двадцать, - ответила Даша. -
Там сегодня новая звезда восходит. По имени Виктор Ляпкало...
- Да? - невольно усомнился Плещеев. - И что, действительно хороший
художник? Неужели еще не перевелись?..
Даша пожала плечами:
- Так говорят... Сама я не видела...
Когда они подошли к зеленоватому зданию, где проходила выставка, Сергей
обрадовался, что оставил машину на набережной канала - с парковкой здесь
пришлось бы туго. Он даже удивился, что нашлось так много желающих посмотреть
работы этого... как его... Ляпкало.
- Слушай, а он кто? - спросил Плещеев. - С такой-то фамилией?
Они подошли к входу на выставку. Сергей пропустил даму вперед, придерживая
тяжелую дверь, однако войти сразу за ней ему не удалось. Навстречу вывалилась
развеселая компания, сама так и просившаяся на полотно. Две высокие стройные
девицы, а посередине - толстенький мужичок, росточком им по плечо.
"И никаких комплексов..." - насмешливо подумал Плещеев.
Они с Дашей вошли в белый зал, где висели картины. Вокруг ходили сплошные
знатоки живописи, а у стены на стуле сидел некто, и у него был вид мэтра,
обозревающего плоды своего вдохновения, выставленные на потребу толпы.
Плещеев взглянул на ближайшее полотно и понял, что скоро сравняется с
великим Кантом в непонимании живописи. По крайней мере, современной. Картина
называлась "Полная женщина с оголенным торсом". И действительно, на зрителей
смотрела кокетливая толстуха в голубых брюках. Ее "оголенный торс" был поистине
монументален. Обладательница этой роскоши победоносно взирала на зрителей,
закинув руки за голову и восседая на плечах мужчины, который (должно быть, по
контрасту) казался тщедушным и хрупким. Оставалось только гадать, как он под
таким грузом вообще не отдал концы.
В мужчине без труда угадывался сам автор картины...
- Ну прям Рубенс, - сказал Сергей Петрович. - Тициан. Кто там еще такими,
вдохновлялся?.. Бр-р...
На следующей картине та же женщина, но уже в платье и цветном платке,
стояла возле стола. Рядом блестел пузатый самовар и были разложены всякие
вкусности к чаю.
- Кустодиев, - сказала Даша. Повернулась к Плещееву и посмотрела ему в
глаза:
- А ты... какими вдохновляешься?
- А вот такими, как ты, - честно признался Плещеев. Даша ничего не
ответила. На следующей картине был изображен алкоголик средних лет, почесывающий
плечо.
Когда они вновь вышли на залитый солнцем Невский, Плещеев сказал:
- Я тебя подвезу. Даша покачала головой.
- Не хочется домой... Такая погода... Может быть, погуляем?
Сергей Петрович Плещеев уже забыл, когда ему последний раз доводилось
ГУЛЯТЬ. То есть ходить по улицам просто так, без особого дела.
- А что, - согласился он. - Можно!
И тут же подумал: "Господи, ну что я творю?.. Добром ведь не кончится..." И
тем не менее он шел рядом с Дашей. И ни на что не променял бы эти минуты.
Скоро они оказались у самого Адмиралтейства, в тенистом Александровском
саду.
- В детстве мне жутко нравился памятник Пржевальскому, - сказала
Даша.Особенно верблюд. Так хотелось на него забраться, но няня не разрешала...
Очень строгая была...
- Забирайся! - решительно огляделся Плещеев. - Няня не видит.
- Вот так и всегда, - она вздохнула как-то уж слишком тяжело. - Когда надо
было, не пускали, а теперь...
- Что с тобой, Дашенька?
- Да так... А с чего бы мне веселиться? - спросила она вдруг очень серьезно
и остановилась. - Что такого хорошего?..
- Хорошо уже то, что живешь, - сказал Сергей Петрович. - Тем более ты...
ведь все при тебе. Красивая, без пяти минут кандидат...
- Забыл прибавить: квартира, дача в Токсове, дедушка-академик... -
болезненно усмехнулась Даша и посмотрела ему в глаза. - Если бы еще
счастье...внезапно задохнувшись, прошептала она. Отвернулась и быстро зашагала к
памятнику великому русскому путешественнику.
Плещеев пошел следом, мучительно подбирая слова.
- Будет и счастье, - не придумав ничего лучше, сказал он
наконец.Обязательно будет...
Даша молча села на скамейку. Плещеев устроился рядом. Ему смертельно
хотелось сделать для нее что-то очень хорошее, чтобы она снова смеялась, чтобы
перестала грустить. Он обнял ее за плечи, и оказалось, что ей не хватало именно
этого. Она вдруг повернулась - так, словно жестоко озябла и искала тепла, -
тесно прижалась лицом к его плечу и замерла.
- Вот встретишь хорошего человека... - начал было Плещеев. И понял, что
сморозил непоправимую глупость.

- А если я его уже встретила? - вдруг спросила Даша. Она подняла на него
глаза, ставшие из голубых темно-серыми, и ничего не добавила, потому что больше
не было нужды в словах.
"Господи, да что ж это!.. Люда!.. Люда?!" - ахнул про себя Плещеев, но было
поздно. Его руки уже гладили ее волосы, уже поднимали ее лицо к своему. Он хотел
дружески поцеловать Дашу в лоб, но почему-то не получилось: губы встретили губы.
Он хотел говорить, но она прошептала:
- Не надо... молчи... Я знаю, я все знаю... И мне не нужно от тебя
ничего... Ты только "прощай" мне не говори...
Практическая психология
- А сейчас проделаем маленький эксперимент... - подходя к рабочему столу
Пиновской, с заговорщицким видом сообщил коллегам Осаф Александрович.
Стол этот являл собой полную противоположность его собственному. Он был
почти пуст, а то немногое, что на нем все же имелось, лежало в идеальном
порядке. У самого Осафа Александровича и на столе, и вокруг (в том числе под)
царил редкостный беспорядок. Злые языки утверждали, что подобного "пожара в
бардаке во время наводнения" другому человеку было бы не устроить даже нарочно.
- Итак, приступим... - жестом фокусника потер ладони Дубинин. - Видите
папку?
Действительно, посередине стола Марины Викторовны красовалась пластмассовая
желтая папка с компьютерной распечаткой.
- Края ее абсолютно параллельны краям стола, - продолжал Дубинин. - Что
скажете, Наташенька? Игорь?..
Наташа и Игорь Пахомов согласно кивнули.
- Можете взять точные приборы, они подтвердят. А теперь передвинем папку
так, чтобы параллельность немного нарушилась...
И Осаф Александрович чуть-чуть сместил пластмассовый прямоугольник. Совсем
незначительно.
Не успел он крадучись отбежать от стола, как появилась его хозяйка. По
обыкновению - подтянутая и деловая.
- Добрый день, Марина Викторовна! - хором поздоровались Наташа и Игорь.
- Так виделись вроде, - начиная подозревать какую-то каверзу, ответила
"Пиночет". Молодежь с замиранием сердца ждала продолжения. Пиновская подошла к
столу, окинула его взглядом и немедленно вернула папку в исходное положение,
сдвинув ее на те же миллиметры, только в обратную сторону.
Она не видела, как за ее спиной Дубинин показывал всем восхищенное "Во!.."
- кулак с оттопыренным большим пальцем.
- В чем дело? - строго спросила Марина Викторовна, оглядываясь на
неожиданно грянувший хохот.
- Ничего страшного, Мариночка, ничего страшного, - замахал руками
Дубинин.Маленький опыт по практической психологии. Надо же готовить к жизни юных
коллег...
Пиновская холодно осведомилась:
- А я, по всей видимости, подопытный кролик?
- Я всего лишь рассказывал, - шаркнул ножкой Дубинин, - о том, что в
"Эгиде" есть люди, обладающие феноменальными способностями. Взять вас,
Мариночка. Ваш глазомер идеален. Я тут сдвинул вашу папочку, извините, конечно,
а вы вошли - и, ни секунды не медля... Потрясающе, просто потрясающе...
- Да, - хмыкнула Пиновская. - А теперь продолжим наш практикум. Смотрите, -
указала она на стол Дубинина. - Призываю всех желающих сложить на письменном
столе хоть отдаленное подобие этой пирамиды из папок, книг, дискет, отдельных
листков бумаги, карандашей, ручек и еще тридцати трех несчастий. Я слышу, как
переворачиваются в гробах мумии фараонов... Обратите особое внимание - центр
тяжести расположен так, что пирамида постоянно находится на грани обрушивания...
В вас умер архитектор, Осаф Александрович. Сколько бы Пизанских башен вы
могли выстроить!
- Ну уж, хватили! - возмутился Дубинин. - Ничего тут не собирается
рушиться.
Вот!
С этими словами он подбежал к собственному столу и легонько качнул его. На
пол немедленно хлынула лавина книг, бумаг, записок, писем, распечаток...
- Вот видите, что вы наделали!.. - расстроился Дубинин и скорбно принялся
собирать разлетевшиеся по полу "тридцать три несчастья". - Никогда не
рассортирую... Какие идеи теперь, наверное, пропадут...
Наташа испугалась и поспешно опустилась на корточки, помогая ему. Игорь
Пахомов присел рядом с ней.
- Я еще и виновата! - засмеялась Пиновская. - Заметьте, господа,
оказывается, во всем я виновата! Вот это-то я бы и назвала практической
психологией...
- Ну, что нового, Осаф Александрович? - спросила Пиновская, когда Игорь с
Наташей вышли за дверь. - Я вижу, вы, бедненький, совсем заработались. Даже
причесаться времени нет...
- Ох, не говорите! - Дубинин пригладил руками остатки волос, но через
секунду его голова приняла свой нормальный вид разоренного вороньего гнезда.

Они отрабатывали легальный имидж "Эгиды", и надо сказать, что Владимир
Матвеевич Виленкин облегчал им жизнь как только мог. С одной стороны, он
определенно хотел, чтобы утраченные сокровища были найдены, и как можно скорее.
С другой стороны, быть настолько не в состоянии поведать хоть что-нибудь
связное про вора, с которым чуть не полчаса сидел и разговаривал в кабинете?..
Боялся?
Родственника либо знакомого покрывал?.. С третьей стороны, и у Пиновской, и
у Дубинина сложилось отчетливое мнение, что Владимир Матвеевич некоторым образом
темнил даже в том, что касалось похищенного. У него как бы и чесался язык
рассказать эгидовцам что-то еще, причем едва ли не самое главное. Но некое
обстоятельство опять-таки мешало ему, не позволяло разоткровенничаться.
А ты при всем этом работай. Отыскивай для него утраченные драгоценности...
- Значит, так. Это сложное химическое соединение, могу формулу написать...
Если ватманского листа хватит...
Перед Осафом Александровичем лежали результаты анализа микрочастиц,
обнаруженных в квартире Виленкина: в комнате, где хранилась коллекция, на полу
кабинета и на коврике в прихожей. Отправляя их на исследование, эгидовцы
рассчитывали получить образцы почв и споры растений, ну там - нетривиальные
биологические или строительные вещества. Но вот уж чего они никак не могли
ожидать, так это того, что на в общем-то весьма чистых ботинках виленкинского
посетителя обнаружатся молекулы... сильнодействующего яда.
- Побочный продукт химического производства, - продолжал Дубинин. - Отрава
жуткая. В почве не разлагается, для утилизации требует специальной и очень
дорогой технологии...
- Так, - нахмурилась Пиновская.
- И что забавно - в нашей стране, я имею в виду бывший Союз, подобных
отходов ни у кого нет. Какой только пакостью все вокруг ни травим, но по закону
стервозности...
- Значит, наше... вещество...
- Так уж и говорите, любовь моя: говно. Все свои, - замахал руками Дубинин.
- Именно. - Пиновская поправила хищно блеснувшие очки. - Да еще забугорное.
Некая посредническая фирма...
- И обидчик Виленкина, - подхватил Дубинин, - каким-то образом с ней...
- На взятки чиновникам, - Пиновская рассыпала по столу горстку
подсолнушков.
- Чтобы им было что в налоговую декларацию записать. В графу "гонорары"...
Игорь и Наташа лакомились фруктовыми салатиками в маленьком кафетерии при
магазине "Здоровье". В отличие от большинства сверстниц, Наташа была не приучена
коротать время в мороженицах и кафе и даже в это безобидное заведение вряд ли
выбралась бы в одиночку. Но с таким спутником... Она видела, как косилась на
крепкого и красивого Игоря девушка, скучавшая за соседним столиком над кофе с
пирожным. А если бы она еще знала, как он поет под гитару!.. И что он-в отличие
от некоторых - до сих пор не женат...
- Кстати, какие планы на вечер? - спросил Игорь, расплачиваясь за Наташу и
за себя. - Я на машине, можно по набережным покататься, в приличном кабаке
посидеть. А потом ко мне завернем, музыку послушаем... А?
Наташу бросило в жар.
- Я... - пробормотала она, мучительно опуская глаза и чувствуя, как рушится
что-то, не успевшее толком возникнуть. - Ты извини... я как раз собиралась
вечером в компьютере покопаться... кое-что разгрести...
- Нет вопросов, - Игорь пожал плечами. - Не извиняйся, пожалуйста. Я просто
к тому, что мы с тобой люди взрослые, особыми обязательствами не связанные... Ты
мне нравишься, я тебе, по-моему, тоже... Почему бы друг другу удовольствие не
доставить?
- Правда, мне сегодня никак... - Наташа упорно глядела под ноги. - Честное
слово...
Где-то звонко цокал копытами белый конь, уносивший в дальнюю даль
прекрасного принца.
- Ладно, - сказал Игорь и дружески улыбнулся. - Как-нибудь в другой раз!
Наташа кивнула, заранее зная, что нового приглашения не последует. Завтра
он пойдет в этот же или другой кафетерий и подсядет там к девушке, одиноко
грустящей за столиком. "Снимет" - так это, кажется, называется?.. Ну и пускай.
Ну и пускай...
Ну, бездарности!..
У Кисы хорошо получался удар ногой под колено. От этого удара студентыхилятики,
которых они окружали, теряли последние остатки смелости. Одно дело,
когда парню угрожает парень, это еще как-то привычно, и совсем другое - когда с
удовольствием бьет хорошенькая девчонка. После этого "терпилы" послушно
вытряхивали из карманов последнюю мелочь.
А потом опять-таки ей пришла новая идея:
- Мы тут ходим, уродуемся, а тетки весь день по улицам полные сумки денег
таскают...
- Где? - не понял Гном.

- С почты, старухам пенсию носят.
- А что, тонна баксов за раз, не меньше! - оценил Фарадей.
Несколько дней они, как настоящие сыщики, выслеживали немолодых усталых
женщин, которые покидали узкие железные двери с тыльной стороны почтового
отделения. Потом однажды парни не утерпели - и в полутемном парадняке без особых
хитростей рванули у пожилой почтальонши ее облезлую сумку. Но не тут-то было!
Почтальонша вцепилась в сумку обеими руками и вдобавок начала истошно
кричать.
Пора было бить, но это оказалось неожиданно трудно - уж очень она была
похожа на их матерей. Наконец Гном, как самый решительный, все-таки попробовал
дать тетке по шее. Ни фига! Почтальонша увернулась и закричала так, что даже
самим парням захотелось сбежать. На лестнице стали открываться двери, раздались
нерешительные голоса... Тут Фарадею удалось-таки вырвать сумку, и, сбив на
прощание почтальоншу с ног, четверка грабителей устремились во двор, за угол.
Киса все это время стояла на улице за дверями. Ну, бездарности!.. Сумку
должны были выхватить двое, за углом сунуть третьему - он ее живо в свою и
спокойно выходит на улицу, там в соседнем парадняке отдает четвертому...
Четвертый еще спокойнее удаляется с деньгами - даже если менты сразу станут
искать по приметам, кто его заподозрит?.. А сама она - случайная прохожая,
показывает возможной погоне противоположное направление...
...Четверо парней ошалело выскочили из дверей с сумкой и пролетели мимо
нее. Киса осталась на месте: должен же хоть один из пятерых действовать по
уму!.. Через несколько мгновений выбежала растрепанная почтальонша, а следом за
ней - несколько мужчин с лестницы.
- Где они? - почтальонша сразу бросилась к аккуратной девочке, которая как
раз шла мимо. - Девочка, милая, парни побежали куда?!
- Парни? Ой, вроде правда были какие-то, сумку тащили...
- Куда они побежали, ты видела?
- Туда, во-он туда только что...
И почтальонша, причитая, затрусила, как могла, в направлении, указанном
девочкой. Мужчины без большого энтузиазма последовали за ней.
Киса же спокойно прошла дворами и поднялась в свою квартиру. Скоро туда
влетели и четверо с сумкой.
- Дураки, - встретила их Киса. - "Хвост" - то не привели за собой? Даже
сумку не заменили...
Ее не слушали - у парней горело пересчитать деньги.
Мама мыла раму
Tapac Кораблев уже несколько недель сидел без работы, а потому взрывался по
всякому поводу. Ну а за поводами в "братской могиле" далеко ходить было не
нужно.
С самого утра Витя Новомосковских выставила в коридор на всеобщее обозрение
полнехонький Сережкин горшок. Садик, в который она водила сынишку, находился тут
же во дворе, но Витя что ни день прибегала туда последней, непричесанная, одетая
наспех. Она никак не могла встать вовремя, да и как тут встанешь, если до трех
ночи гоняли с Валей видак?.. Вернувшись из садика, Витя снова валилась в
кровать, потом смотрела телевизор и только к полудню, окончательно проснувшись,
начинала что-то делать по хозяйству. До горшка ли тут?..
Вот так и сегодня. Витя выползла из комнаты в двенадцатом часу, пожарила
яичницу, лениво замочила мужнину рубашку (""Ариэль" - идеальная чистота без
утомительного застирывания!") и наконец удалилась к себе в комнату.
Завтра я буду дома! Завтра я буду пьяный! - вскоре донеслось изнутри.
Виктория выкрутила ручку громкости на максимум, сколько хватало мощности
колонок. Эсфирь Самуиловна прекрасно слышала каждое слово сквозь три двери и
коридор. Свое жилище она по примеру англичан считала крепостью, но, увы, не от
всего эта крепость давала защиту...
Молодые ларечные коммерсанты не собирались задерживаться в коммуналке
надолго. И, соответственно, ни с кем не желали считаться. Дешевая комната была
для них лишь ступенькой к будущему благоденствию, трамплином для взлета... Витя
только плечами пожала, когда ее ознакомили с графиком уборки, висевшим на
кухонной двери. Объекты уборки включали: пол на кухне, в коридоре, туалете и
ванной, раковины на кухне и в ванной, собственно ванну, унитаз. Унитаз!..
Приехали, называется!.. Они, значит, туда будут дела свои делать, а она -
за ними мой? И так две недели подряд?.. А выкусить не хотите?..
После первой же Витиной "уборки" - посреди коридора для вида еще повозили
мокрой тряпкой, а унитаза и раковин вовсе ничья рука не коснулась - Оля (очередь
Борисовых шла следом) смолчала бы, но вмешался Гриша. Он заявил, что потакать
разгильдяям непедагогично, что Вите надо указать на ошибки, может быть вынести
общественное порицание или даже продлить ей дежурство еще на неделю - но
добиться, чтобы все делалось как положено. Гриша говорил столь умно и приводил
такие доводы, что женщины с ним согласились.
Увы! Гришина теория блистательно провалилась. Витя объявила, что все вымыла
не хуже других, а если кому что не по ноздре, пусть сам и трет. Не повлиял даже
тот устрашающий факт, что Гриша красной пастой написал на графике против фамилии
Новомосковских - УБОРКА НЕ ПРИНЯТА. Листок сиротливо провисел еще несколько
месяцев, потом исчез и более не появлялся.

С тех пор убирали в квартире трое - Оленька, тетя Фира и Патя Сагитова.
Остальные - Тарас Кораблев, Таня Дергункова и тихий алкоголик дядя Саша,
обитавший в комнатке кухарки, - рассудили иначе. "Эти не убирают, а я буду пуп
надрывать?.."
...Часа через два домой вернулся Тарас, ходивший предлагать свою физическую
силу и снова не нашедший желающих ее использовать. Он был зол и голоден, денег
ни хрена - он даже подумывал, не пойти ли разгружать вагоны, хотя и западло это
тому, кто мнил себя первосортным частным охранником...
Едва Тарас ступил в коридор, как его взгляд упал на ярко-желтый детский
горшок, благоухавший возле соседской двери. Обычно Тарас отворачивался, чтобы не
смотреть, но сегодня...
- Ты!!! - громыхнул он, заглушив "Дым сигарет с ментолом" в исполнении
дуэта "Нэнси". - Ты там!!! Говно собираешься из коридора убирать?
А когда я ее обнимаю, Все равно о тебе вспоминаю... - доносилось из
комнаты.
- Ах ты, шалава! - зарычал Тарас и бросился крушить дверь.
Музыка смолкла, и на пороге появилась Витя собственной персоной. Из-под
копны нечесаных волос на Тараса щурились злые голубые глаза. На самом деле
Виктория была очень хороша собой, но только не в эту минуту.
- Че орешь? - спросила она. - Че надо?! Козел!.. Кораблев некогда охранял
их с Валей ларек, но и тогда они не слишком дружили.
- Ты, падла!! - взвился Тарас. - А ну немедленно убери дерьмо!
- И не подумаю, - Витя смотрела на него, принципиально скрестив на груди
руки.
- Ща в рожу выплесну, блин!
- А ты попробуй, - процедила сквозь зубы Витя. - Вернется Валентин, он с
тобой разберется...
- Вынеси, я сказал!
Витя повернулась, не соизволив ответить. Хлопнула дверью и заперяась
изнутри на ключ.
- Падла! - выкрикнул Тарас и с размаху наподдал горшок.
Тот взмыл в воздух, пролетел, как футбольный мяч, по коридору и с силой
грянул о дверь ванной. "Анализы" щедро разлетелись по стенам, полу и потолку, а
емкость из-под них с пластмассовым грохотом покатилась в сторону кухни.
Раздраженно сопя, Тарас завернул за угол и удалился к себе. Кроме картошки
на постном масле жрать было нечего. Даже луковки не завалялось...
Жидкая часть "анализов" постепенно подсыхала, распространяя соответствующий
запах. Твердая фракция так и осталась красоваться аккуратной горкой посреди
коридора.
Первым обнаружил непотребство Гриша. У него нынче было всего три пары, и он
радостно спешил домой, чтобы почитать в приятной тиши, устроившись у огромного
полукруглого окна (комната Борисовых была средней частью дореволюционной
гостиной).
Однако стоило ему открыть дверь, и хорошее настроение испарилось. В нос
ударил запах, мало чем уступавший ароматам сортира на провинциальном вокзале.
"Безобразие... - расстроенно подумал молодой педагог. - Совсем
распустились..."
И бочком, по краешку опасной зоны, стал пробираться к своей комнате.
Затем явилась Таня Дергункова, которую сопровождал мелковатый мужчина с
железной "фиксой" во рту. Оба были подозрительно веселы, а что еще
подозрительней - несли матерчатые сумки с пустыми бутылками. Домой, а не из
дома.
- О! Гля! Насрали! - радостно закричала Таня и хрипло захохотала. - Во
дошли! Смотри, Лень, какую кучу наделали!
- Так сама говорила, - ухмыльнулся Леня, - в сортире засядут, другим мочи
нет ждать....
- Может, и нам теперь так?! - хохотнула Таня.
- Давай, - подзадорил Леня и радостно осклабился:
- А я смотреть буду!
Они смачно прошлепали по коридору и ввалились к себе в комнату, даже не
обтерев обувь. "А че? Не ногами едим, че мыть-то?" - удивилась бы Татьяна, если
бы кто сделал ей замечание.
Громкий разговор привлек внимание тети Фиры. Она плотно закрыла дверь в
тамбур, чтобы не выбежал Васька, и выглянула в коридор. Ей не понадобилось долго
ломать голову, вычисляя виновников. Столь же очевидна была и первая кандидатура
в уборщицы. Тетя Фира почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Ну почему
она на старости лет еще и в ассенизаторши угодила? За что?..
Во входной двери снова заскрипел ключ - пришла Оленька Борисова с дочкой
Женечкой в коляске. Еще минут через пять в коридоре раздалось характерное
позвякивание металлической ручки о ведро. "Моет!" - воодушевилась тетя Фира.
Теперь она была не одна. Схватив швабру и тряпку, старая женщина решительно
двинулась в коридор. Свободолюбец Васька прыгнул следом прямо со шкафа, но тетя
Фира поспела прикрыть дверь у него перед носом: "А то вскочит потом на диван,
еще и покрывало стирать..."
Оля уже вынесла в унитаз твердую составляющую и теперь, забравшись на
табуретку, шваброй удаляла подозрительные пятнышки с потолка. В дверях комнаты
стоял Гриша:
- Пойми, это же азы. Совершивший проступок должен сам, на свой шкуре
убедиться, что поступил дурно. А ты оставляешь содеянное безнаказанным.

Безнаказанность - это...
- А мне как прикажешь на кухню ходить? Мостки проложить? - спросила Оля,
опустив затекшие руки.
- Ну, из педагогических соображений можно и...
- Да? И Женечке все это нюхать?..
- Женечке... - начал было Гриша, но остановился при виде тети Фиры с
тряпкой в руках. - И вы, Эсфирь Самуиловна? Вы, опытный человек...
Девушка и смерть
Никогда не садись за компьютер "на минуточку" - даже с самым благим
намерением попробовать пустячную программу или разобраться в каком-нибудь
третьестепенном вопросе. "Минуточка" имеет свойство растягиваться до
невообразимых размеров. Маленькая программа повлечет глобальный системный отказ
и, соответственно, долгие и нервные усилия по его исправлению. А третьестепенный
вопрос внезапно затронет всю файловую систему, и выяснится, что ни в коем случае
нельзя выключить машину, не наведя в ней полный порядок...
Наташа пренебрегла этой мудростью в шесть вечера, когда вообще-то пора уже
собираться домой. У нее был заранее составлен список тематических каталогов, по
которым она собиралась рассортировать хранившиеся в компьютере тексты; казалось
бы, чего проще - создать на диске "D" нужные директории и рассовать все по
местам. Но не тут-то было. Наташа впала в глубокую задумчивость над первым же
текстом, соображая, к чему его отнести - к "Сигнализации" или к "Табличкам".
Лиха беда начало! Документов было много, и каждый при ближайшем
рассмотрении обнаруживал многозначность. К тому же Наташа порядком волновалась
и, перетаскивая файлы с помощью мыши, через два раза на третий "роняла" их в
совершенно посторонние каталоги. После чего с замиранием сердца разыскивала
пропажу. Далее многострадальный файл следовало от греха подальше проверить
редактором, а заодно привнести в "фавориты", чтобы Алла, придя завтра на службу,
не раскричалась, куда это "Поросенкова" задевала все ее рабочие документы...
Одним словом, когда она спохватилась, было уже десять часов. Дав компьютеру
последнее распоряжение, Наташа торопливо позвонила маме ("Не волнуйся, выхожу
прямо сейчас") и побежала вниз.
Багдадский Вор - он как раз сегодня дежурил - сидел на крылечке,
присматривая за собаками, игравшими возле края площадки.
- Счастливо, Толя, - сказала Наташа. Он не ответил. Он теперь вообще с нею
не разговаривал и в упор ее не видел, общаясь только по служебным делам.
Тянулось это не первый день, и Наташа давно решила держаться с ним ровно и
вежливо, как бы не замечая подобного поведения. Нельзя сказать, что это легко ей
давалось. Очень уж она не любила такие вот занозы в душе: все пыталась без
промедления разобраться, выяснить, доказать, что совсем не хотела плохого. Жди
теперь, пока "и это пройдет". Аллу он, конечно, проводил до метро, хотя ушла она
гораздо раньше Наташи. А с ней не соизволил и попрощаться. Вот так.
Спускаясь по эскалатору, она извлекла из рюкзачка мятую книжечку
расписания. Так и есть! Если прямиком на вокзал, еще будет шанс вскочить в
ближайшую электричку. Наташа прошла вдоль подземного перрона, чтобы на
"Пушкинской" оказаться как можно ближе к выходу в город, и стала мысленно
просить голубой поезд скорее выскочить из тоннеля. Поезд, в соответствии с
законом подлости, не торопился. Спустя минуту Наташа начала нервно оглядываться.
В этот поздний час "Фрунзенская" была почти совершенно безлюдна, только за
соседней колонной хохотали и матерились несколько подростков на год-два помладше
ее самой. Эта компания - четыре парня и девчонка, наравне со всеми глотавшая из
бутылки теплое пиво, - доверия определенно не внушала. Наташа запоздало
вспомнила мамин совет: если придется уж очень задерживаться, заночуй лучше прямо
в "Эгиде". Как-никак, а все же охрана...
Она чуть ли не с нежностью вспомнила мрачного Багдадского Вора и почти
созрела вернуться, пока охламоны не вздумали к ней приставать... И тут из
тоннеля дохнуло воздушной волной, а следом с шумом и лязгом вылетел поезд.
Снегирев стоял на платформе Витебского вокзала и ждал электричку. Вечер
выдался тихий, но не особенно теплый: в легкой кожаной куртке, которую он очень
любил, было как раз. Алексей смотрел на ночных мотыльков, пытавшихся влететь в
фонарь, и не торопясь ел картофельные чипсы из только что раскупоренного пакета.
Он ехал знакомиться с Доверенным Лицом, и настроение у него было самое
философское, а бренность чужой и собственной жизни казалась особенно очевидной.
И сегодня, пожалуй, больше обычного. Кира не одобрила бы задуманного, но
она уже была там, где не существует вины, а он пока еще туда не добрался, и
благодаря его нынешней поездке трое вполне конкретных ублюдков... Скунс умел
спрашивать. И осторожно добиваться ответов, не застревая ни в чьей памяти этаким
подозрительным типом, проявлявшим нездоровое любопытство. Он уже знал три имени,
отчества и фамилии. И три точных места работы. Умница Аналитик... Рано или
поздно Скунс будет знать все. Рано или поздно... Он не спешил. Он никогда не
спешил.

- Понаехали тут... бессовестные... - раздался ворчливый голос у него за
спиной.
Алексей обернулся. Эту старушенцию он заприметил уже некоторое время назад:
она циркулировала по платформам, подходя к кучковавшемуся под фонарями народу,
и, кажется, большей частью ругалась. Наверное, потому, что далеко не все пили
пиво или лимонад, а значит, и ей пустыми бутылками разжиться не удавалось. Вот и
этот седой в потрепанной кожанке, к ее большому разочарованию, всухомятку лопал
что-то такое, чего ей при ее пенсии в двести тыщ только на витрине и...
А запах, батюшки-светы, запах-то вкусный какой...
Все старухины рассуждения наемный убийца уловил так же отчетливо, как и
скудное позвякивание из матерчатой кошелки, которую она держала в руках.
- Бабуля, картошки хотите? - спросил он, протягивая ей почти полный
пакет.Держите, угощайтесь...
Зубов у нее, естественно, не было, но для тающих во рту импортных чипсов
они и не требовались. Бабка уставилась на Снегирева вечно сердитым старческим
взором, наполовину ожидая подвоха. Потом запустила в пакет сухую корявую
лапку... Двести граммов чипсов "Эстрелла" занимают довольно приличный объем.
Шуршащие поджарки торчали во все стороны из цепкой бабкиной жмени, но
некоторым чудом пакет оказался практически опорожнен, причем на асфальт не
вывалилось ни крошки. Старуха не стала тратить время попусту и заспешила к
лестнице вниз, обернувшись уже на ходу:
"Спасибо, сынок..."
Тут подали электричку. Снегирев высыпал в рот немногие уцелевшие чипсины,
выбросил пакет и уселся в пустом полутемном вагоне, уже со стороны глядя на
живущий своей жизнью вокзал. Он был почти уверен, что так и просидит один до
самого Пушкина, однако ошибся, К моменту отправления в вагоне собралось не
меньше десяти человек. Просто не все, как он, ждали электричку на скудно
освещенном перроне. Нормальные люди благоразумно придерживались более
цивилизованных мест.
Когда поезд тронулся, вагон показался Снегиреву до ужаса похожим на тот, в
котором они с Кирой возвращались из Зеленогорска. Такое же тусклое освещение,
такой же перестук неторопливых колес... Или все дело было в том, что он с тех
пор, собственно, и не ездил на отечественных электричках?.. Тринадцать лет сдуло
как ветром, время понеслось вспять. Алексей запоздало осознал, что устроился
тоже не где попало, а на двухместном сиденье в углу, справа от входа...
"Извини, - виновато сказал он призраку Киры, неслышно присевшему рядом. - Я
как бы на работе сейчас... Мне бы настроиться..." Кира понимающе улыбнулась,
кивнула.
Алексей закрыл глаза и перестал о чем-либо думать. Только рука ощущала
тепло ее пальцев, забравшихся ему в ладонь.
Электричка не доползла еще даже до "Воздухоплавательного парка", когда
сзади, в тамбуре, оглушительно грохнула железная дверь, послышался хохот, потом
визгливые матюги. Скунс невольно оглянулся, открывая глаза, и мысленно плюнул
при виде компании каких-то недорослей, ввалившейся в вагон. Две девки и четверо
парней, которым в детстве явно недодали ремня... Нет, не так. Девка в кожаном
картузе с октябрятской звездочкой, четверо охламонов в косухах... и вторая
девчонка, ровесница или на годик постарше, ничего общего с пятерыми лоботрясами
не имеющая. То есть, как выразилась бы тетя Фира, совсем даже наоборот.
Худенькая, стриженая и очень приличная (несмотря на облегающие джинсики)
вчерашняя школьная отличница пугливо юркнула к окну через несколько сидений от
Скунса, прошмыгнув между двумя пожилыми тетками, сидевшими возле прохода.
Наемный убийца без труда уловил отзвуки словесной перепалки, случившейся
еще на перроне, потом неловкую попытку отмолчаться, и наконец - когда дошло уже
до рук - бегство в соседний вагон, показавшийся более населенным... Попав в
общество женщин, девчонка успела даже облегченно перевести дух, но спастись от
"великолепной пятерки" оказалось не так-то просто. Вся ватага протиснулась
следом за ней, наступая на ноги теткам, и те, недовольно косясь, пересели на
другую сторону прохода. Где и продолжили разговор. Бедная отличница проводила их
отчаянным взглядом, но они предпочли не заметить. Еще бы. Распустившуюся
молодежь лучше обсуждать дома, за чаем, а не в поздней электричке, ползущей
промышленными задворками. Между тем недоросли, отмечавшие какой-то успех, живо
обсели девчонку, и Скунс увидел, как крупный сутулый парень хозяйски положил
руку ей на колено. Отличница дернулась... и - женская логика! - вместо того
чтобы кричать как можно громче, судорожно покраснела и попыталась молча сбросить
его ладонь. Девка в кожаном картузе переложила жестянку с пивом из руки в руку и
закатила ей оплеуху, а под боком щелкнул кнопарь:
- Цыц, сявка...
И опять она даже не пискнула. На сей раз не из-за комплексов, а просто от
страха. Открыла рот и закрыла. Господи, вот ведь несчастье... Скунс поднялся и
пошел по проходу. Вагонный пол ничем не был похож на обледенелый асфальт под
аркой на Московском проспекте, и вообще он скорее всего совершал очередную
глупость, и...

- Те че, дядя? - заметив его приближение, оглянулся сутулый.
Скунс молча взял его за шиворот, и он улетел спиной вперед по проходу,
чтобы гулко шмякнуться в раздвижные створки дверей.
- Мужчина! - подала голос одна из теток. - Постыдились бы! Ребенка
толкаете!..
Скунс пропустил ее возмущение мимо ушей. Он уже сидел на освободившемся
месте рядом с отличницей, и та всячески силилась отодвинуться и съежиться в
своем уголке, чтобы только не касаться его колена своим. Он все равно
чувствовал, как ее колотило.
- Докуда едешь? - спросил он негромко, в упор не видя ни оставшуюся
четверку (хоть бы перо спрятали, недоноски...), ни сутулого у дверей.
..Первой что-то сообразила подавившаяся пивом девка в картузе. Видать, с
инстинктом самосохранения у нее был полный порядок. И этот инстинкт очень внятно
сказал ей: наглеть и брать горлом будешь в другой раз. А сейчас - уноси ноги.
Без шуток и как можно быстрей. До остальных то же самое дошло секундами
позже.
Компания слиняла удивительно тихо и незаметно, на глазах превращаясь из
шайки молодых "крутяг" в обычную стайку подростков, напоровшихся на нечто
действительно стремное.
- Я на д-двадцать первом... к-километре... - выдавила отличница.
- А дальше в какую сторону?
- На генерала Х-хазова...
Ей все не верилось, что рядом наконец "свой" и бояться больше некого.
- Провожу, - коротко пообещал Скунс. Положил ногу на ногу и снова
нахохлился, закрывая глаза. Девушка и смерть ехали в Пушкин.
Дама сдавала в багаж...
Кемалю Губаевичу Сиразитдинову следовало стать оперным певцом и играть на
сцене хана Кончака. Благо о том, что летописные половцы были голубоглазыми и
белобрысыми, за каковые качества их, собственно, "половцами" и прозвали, теперь
известно только ученым. Простой обыватель, в том числе киношный и театральный
постановщик, умных книжек не читает. И потому сценический Кончак неизменно
"татарообразен": скуласт, темноглаз и черноволос. То есть в лице дяди Кемаля
искусство вне всякого сомнения понесло большую потерю.
Была уже почти полночь. Кемаль Губаевич сидел в квартире на углу
Оранжерейной наедине со Скунсовым багажом (Даже без телохранителей!..), и
ожидание понемногу действовало ему на нервы. Тет-а-тет в отдельной квартире был
непременным требованием Скунса (или того, кто придет от имени Скунса, - напомнил
себе дядя Кемаль). Его также предупредили, что любое, даже самое осторожное
наблюдение будет замечено. И за последствия просили не обижаться.
Дядя Кемаль поначалу вскипел. До сих пор у него были совсем другие
отношения со сменявшими друг друга "курками". Что это за личные встречи в
отдельной квартире, какой такой неприкосновенный багаж и о чем еще этот сын
ишака собирается "думать" уже с заказом в зубах?..
Однако на эмоциях далеко не уедешь. Дядя Кемаль предпочел опираться на
твердые земные реалии, выражавшиеся в зеленых дензнаках, и дал по всем пунктам
согласие. Лида баерсэ "Бог даст (татарск.)." - может, он, этот Скунс, и окажется
совершенно дутой фигурой. Но вдруг он правда так хорош, как о нем говорят?.. Для
хорошего человека чего ведь не сделаешь...
Мелодичная трель дверного звонка прервала его размышления. Невольно
вздрогнув, Кемаль Губаевич поднялся и поспешил в прихожую, но на полпути
вспомнил, что должен держать в руке янтарные четки. Пришлось вернуться за ними и
только после этого открывать дверь.
Этаж был последний. Лестница здесь кончалась небольшой площадкой с
перилами, а наверху темнел квадрат чердачного люка. Дядя Кемаль приоткрыл дверь
и увидел на площадке мужчину в спортивном костюме. Мужчина сидел на корточках и
цепью пристегивал к перилам желтый гоночный велосипед.
- Исянмесез "Здраствуйте (татарск.).", Кемаль Губаевич, - поздоровался он
доброжелательно. Дядя Кемаль не был уверен, посмотрел ли он на четки, зажатые в
его левой руке.
- Исянмесез... - помедлив от неожиданности, отозвался дядя Кемаль.Проходи,
дорогой...
Квартира была оформлена в "исламском" духе, который Кемаль Губаевич начал
усиленно культивировать лет пять назад: никакой мебели, одни ковры на полу.
Помимо приятного ощущения национальных корней, неплохо способствовало
общению с посетителями, обычно не знавшими, как себя вести в такой обстановке.
Дяде Кемалю нравился имидж таинственного мусульманина которому непонятно как
угодить, зато в случае промашки будет известно что - секир-башка.
Он сразу понял, что с незнакомцем номер у него не пройдет. Переступив
порог, поздний гость (Скунсом дядя Кемаль даже про себя назвать его не решался)
сразу сбросил кроссовки и в одних носках ступил на ковер:
- Показывайте, абый.
Дядя Кемаль провел его в комнату, где стоял Скунсов багаж. Про этот ничем
не примечательный продолговатый сундук, окантованный для прочности металлическим
уголком, легенд ходило не меньше, чем про самого киллера. Что следовало считать
правдой, что - вымыслом, никакой ясности не было. Дядя Кемаль твердо знал одно:
несанкционированное исследование содержимого сундука было самоубийством.

Проверенный факт.
Ночной гость не стал извлекать из кармана таинственные приборы или
проверять целость приклеенных волосков. Он просто кивнул:
- Чайком попоишь, дядя Кемаль?
Пока закипал чай, велосипедист уединился в комнате с сундуком, и Кемаль
Губаевич краем уха услышал оттуда попискивание маленького компьютера. Он не
решился войти, только окликнул из-за двери, когда чай был готов.
Гость нисколько не удивился салфетке, расстеленной все на том же ковре, и
поджал ноги с таким видом, словно всю жизнь только на полу и сидел. Невысокий,
давно не мытые патлы собраны сзади в хвостик, реденькая бородка, карие глаза за
дымчатыми стеклами очков... Дядя Кемаль никак не мог решить для себя, сколько же
ему лет. Когда улыбался. Скунсов посланник (или все-таки сам? Один шайтан
разберет...) казался совсем молодым парнем. Когда он вытянул из конверта
фотографию Сергея Петрухина и внимательно посмотрел на нее, дядя Кемаль пришел к
выводу, что ему как минимум пятьдесят. К его легкому изумлению, никакого
разговора про время на размышления не возникло.
- Угу, - только и буркнул длинноволосый, один раз прочитав пояснительную
записку и вместе с карточкой возвращая ее дяде Кемалю. Тот успел твердо решить,
что сидевший перед ним человек имеет к Скунсу хорошо если косвенное отношение,
но велосипедист поднял голову:
- Теперь о заказчике...
К этому вопросу дядя Кемаль был вполне готов. Петр Федорович хотел, чтобы
точку в биографии Петрухина поставил именно Скунс, и странноватые методы киллера
старика ничуть не смущали. "Напугал ежа голой задницей! - сказал он Кемалю
Губаевичу. - Я что, еще не всеми страхами пуганный, cheri?"
- Француз, - ответил дядя Кемаль и в который раз попрекнул себя: Ну а я-то
с чего так трясусь?.. В памяти упрямо всплывали обрывки жутких историй про
несчастных недоумков, пробовавших обманывать Скунса. Нет, правда, с чего?.. Я-то
ведь его не обманываю?.. Насколько далеко тянулась цепочка посредников и на
каком месте в ней стояли дядя Кемаль и его ночной посетитель, оставалось попрежнему
неизвестным. Гость мирно допивал чай и близоруко щурился, протирая
очки. И любой из телохранителей дяди Кемаля, который тот предпочитал называть
нукерами, играючи стер бы его в порошок. Уж это наверняка.
Потом приезжий распрощался, отстегнул от перил свой велосипед и вприпрыжку
удалился по лестнице, неся его на плече. Дядя Кемаль видел в окошко, как он сел
в седло и уверенно закрутил педали, держа курс куда-то в сторону парков.
Свинью подложили...
- Нет плохих дорог, - сказал Базылев. - Есть плохие и хорошие тачки.
Помнишь, Миш, как мы тут гоняли на Вовкином "Жигуле"?..
Женя Крылов сидел за рулем и сосредоточенно смотрел вперед, на дорогу.
"Мерседес" величественно парил над рытвинами и выбоинами загородного шоссе.
Виталий Базылев сидел рядом с Женей, вольготно обернувшись назад и дымя
беломориной. Инесса Шлыгина, пытавшаяся подремать на мягких подушках, время от
времени недовольно отмахивалась от дыма, на который ее супруг не обращал
никакого внимания. Михаил Иванович держал на коленях портативный компьютер,
способный принимать и передавать сообщения прямо из автомобиля. Сзади в "Чероки"
с затемненными стеклами катила охрана, - Давай, Жень, подбавь-ка газку, -
повернулся Базылев к водителю. - Так и будешь за этой кочегаркой плестись?
Они в самом деле постепенно нагоняли старый, стреляющий черными выхлопами
грузовик. В его кузове развевался плохо закрепленный брезент, и время от времени
были видны красно-белые мясные туши, кое-как сваленные внутри.
- Ну, е!.. Я бы пешком быстрее дошел! - не унимался Базылев. - Жарь на
обгон, кому говорят!..
- Не буду, - упрямо ответил Женя. - Населенный пункт.
Базылев заржал.
- Слезь с парня, Виталя, - не отрываясь от "ноутбука", подал голос
бизнесмен. - Хорошо едет, спокойно... Чего тебе не хватает? Молодость
вспомнил?..
Никому из сидевших в машине еще не исполнилось тридцати. При виде такой вот
молодежи в роскошных иномарках старшее поколение по инерции задается вопросом,
сколько же получают родители этих ребят. И поди докажи старикам, что "ребята"
сами с усами. Один - крупный преуспевающий предприниматель, другой - шеф службы
безопасности в его фирме...
- А щас че ползешь, как беременный таракан? - спросил неугомонный Базылев,
когда населенный пункт остался далеко позади.
Женя ответил с прежней невозмутимостью робота:
- Сейчас поворот будет. Вы же сами, если навстречу кто выскочит, "Мерсик"
меня за свой счет чинить заставите...
Словно в ответ, за окошком мелькнул треугольный предупреждающий знак.
Дорога все круче шла под уклон, и поворот впереди ожидался действительно
неприятный. Как раз в конце длинного спуска, упиравшегося в берег озера с
оригинальным и поэтическим названием: Пионерское.
- А то как же, - благодушно согласился Базылев. - Обязательно заставим...

- Ты, Женя, хоть бы рукава закатал, - оторвала голову от подушек Инесса. -
Смотреть жалко, как паришься. И что в такую жару рубашечку с короткими рукавами
не надеть?
- Бабушка не велит, - сказал Женя.
Базылев снова заржал... И в это время произошли сразу две вещи. Во-первых,
навстречу, разминувшись с грузовиком, лихо выскочила даже не одна машина, а
целая их вереница: легковушки набирали скорость, готовясь лезть на подъем.
Во-вторых, грузовик внезапно подпрыгнул на выбоине, продавленной в асфальте
поколениями тормозивших колес. Подпрыгнул, приземлился и покатил дальше. Ничего
особенного, только одна туша, взлетев, ударилась о бортовую доску - и тяжело
шмякнулась на дорогу прямо перед накатившимся "Мерседесом".
Отчаянно завизжала Инесса. Михаил Шлыгин успел подхватить компьютер,
скользнувший с колен. Базылева приподняло на ремне безопасности, который
белобрысый зануда-водила перед выездом заставил его пристегнуть.
Ни увернуться, ни должным образом затормозить никакой возможности не было.
Передние колеса почти оторвались от шоссе: тяжелая машина так и "села"
передком прямо на покойную свинью. И вместо того чтобы остановиться, плавно
поехала под уклон. Скользкое сало широкой полосой размазывалось по асфальту.
Вот дорожное полотно изогнулось влево, уходя в поворот, но потерявшему
управление "Мерседесу" больше не было дела до таких мелочей. Теперь он считался
только с фундаментальным законом инерции, увлекавшим его прямо вперед. Перед
глазами водителя и пассажиров мелькнул серо-желтый песок и цветущий иван-чай на
обочине. Потом бесконечно долгое мгновение за ветровым стеклом было лишь небо с
застывшими в нем кудрявыми облачками. И наконец "Мерседес" плавно и торжественно
клюнул носом вниз, преодолевая кромку откоса.
И все это время Инесса визжала - на одном дыхании, не переставая.
Откос, на счастье, оказался не слишком крутым. Проложив в зарослях иван-чая
широкую просеку, машина благополучно съехала вниз и наконец-то остановилась
нескольких метров не дотянув до воды. Четыре человека одновременно выскочили
наружу...
И увидели, как, скользя на размазанном сале, через край шоссе
переваливается "Чероки". Джип почти в точности повторил маршрут "Мерседеса", но
ему повезло чуточку больше. Колеса у него были все-таки свободны, уже на склоне
водитель сумел немного изменить траекторию, уходя от столкновения с хозяйской
машиной. Женя Крылов первым сообразил, что следует делать, и кинулся назад, на
шоссе.
- Куда, мать твою!.. - рванулся следом Базылев. Он не сразу понял намерения
водителя и для начала решил, что тот вздумал просто удрать. Зря ли минуту назад
говорилось о починке "Мерседеса" за его личные денежки?..
Все выяснилось, когда над краем дороги возникла кремовая "восьмерка" и
сквозь лобовое стекло мелькнуло белое как простыня лицо женщины, судорожно
вывернувшей руль. "Восьмерка" заскользила прямо на джип; мужественная охрана
галантно приняла даму в объятия и откатила в сторону, мимо глянцевого зада
родного "Чероки". Базылев взбежал наверх следом за Женей и увидел, что тот
размахивает руками, останавливая автомобили у начала засаленной полосы.
Минут через пятнадцать появились гаишники и стали организовывать движение.
Это оказалось непросто, поскольку шоссе сузилось почти вдвое, а поток машин
напирал с обеих сторон. Женя Крылов посоветовал облить размазанное сало бензином
и выжечь его с асфальта. Скоро над дорогой потянулся хвост черного дыма, а потом
возле "слаломной трассы" осторожно остановился могучий, словно танк, "КрАЗ" и с
легкостью повытаскивал всех пострадавших.
- Ну ты как? - спросил Базылев Женю, прежде чем забираться в освобожденный
и отчищенный "Мерседес". - Сможешь рулить?
В его голосе слышалось уважение, которого не было раньше. Крылов передернул
плечами и вытянул перед собой руки. Руки не дрожали. Шеф безопасности протянул
ему пачку "Беломора":
- Закуривай.
Женя отрицательно покачал головой:
- Бабушка не велит...
Доброе утро!
Снегирев проснулся в шесть часов утра и неохотно посмотрел наружу сквозь
покрытое геологическими напластованиями стекло. Бывшую улицу Салтыкова-Щедрина
кропил серенький питерский дождик, казавшийся сквозь мутное окно простым
дрожанием воздуха. Тем не менее Алексей начал собираться на пробежку. Если он не
бегал больше недели, тело принималось вспоминать о давних увечьях и мало-помалу
одеревеневать. Чего он, понятно, позволить себе не мог.
Ванная помещалась как раз на изломе г-образного коридора, на полпути между
кухней и тети-Фириной дверью. Жильцы уже просыпались, но там оказалось не
занято. Снегирев включил свет и увидел, что вся ванна была плотно заставлена
водочными бутылками, залитыми водой и поставленными отмокать. Ну конечно. Таня
Дергункова с сожителем... Алексей вздохнул, выдавил на щетку толику "Блендамеда"
и склонился над раковиной. Все зубы у него давно были искусственные, хоть не
чисти совсем, однако он упорно продолжал драить их "пастой, рекомендованной
стоматологами". А еще у него была дурная привычка после пробежки полоскаться под
душем. Для чего требовалась ванна, свободная по крайней мере наполовину. Ладно.

Проблемой жизненного пространства он займется потом. Когда возвратится.
Может, к тому времени бутылки исчезнут сами собой...
И в это время на кухне начался какой-то содом. Послышался грозный мужской
рык, ему ответил расстроенный женский голос. И наконец все звуки перекрыл
пронзительный младенческий плач. Наемный убийца выплюнул пасту, открыл дверь и
выглянул в коридор, держа зубную щетку в руке.
Прямо на него из кухни спасалась бегством соседка Оленька с грудной дочкой
на руках. Ползунки у малышки были мокрые, на пол жизнеутверждающе капало. Тарас
продолжал громыхать, емко и доходчиво поясняя, что именно произойдет, если
всякая шушера будет устраивать "сральник" там, где приличные люди себе готовят
поесть.
Снегирев на всякий случай попридержал молодую мамашу и направил ее в
ванную, за себя. Почти сразу из-за поворота коридора вылетела бутылочка с
соской, каких разогревают молоко для младенцев. Бутылочка была перехвачена у
самой стены и благополучно вручена владелице.
- Женечка вот... прямо в кухне... - жалобно выговорила соседка. - Вы уж
извините, Алексей Алексеевич...
- Да бросьте, - улыбнулся Алексей. - Чего в жизни не бывает. Подождите
минутку, не уходите.
Он знал, что Оленька безотказно покупала тете Фире продукты, когда та
хворала и не могла выйти на улицу. А тетя Фира, в свою очередь, охотно нянчилась
с Женечкой, облегчая жизнь молодежи.
Алексей наскоро прополоскал рот и отправился на кухню.
Бывший ларечный охранник и в самом деле мог перепугать не только бедную
Оленьку. Легко представить, каков он был в свое время "при исполнении". Любители
бить стекла и хватать сигареты с прилавка именно таких и боятся. Тарас был под
метр девяносто пять, и накачанные тренажерами мышцы так и распирали модную
черную маечку. Волосы у отставного стража безопасности были собраны в пышный
хвост, в левом ухе поблескивали сразу два серебряных колечка. Он размешивал чтото
в кастрюльке, обратив ко входу внушительную мускулистую спину. Но и по такой
спине бывает заметно, если человек встал с левой ноги.
Наемный убийца молча прислонился плечом к косяку и стал ждать, пока на него
обратят внимание. Ждать пришлось недолго. Парень почувствовал его присутствие и
обернулся, со стуком опустив на плиту блестящую нержавейковую кастрюльку.
Алексей не торопясь смерил его насмешливым и не слишком доброжелательным
взглядом, и Тарасу его взгляд не понравился. Не исключено, что он даже
заподозрил некую связь между недавним происшествием и появлением квартирного
новичка.
- Тебе какого, гроб твою мать? - поинтересовался он мрачно.
Киллер посмотрел на то, как он ставил ноги. Кунг-фу. Но не очень давно.
Год-два, вряд ли больше. Достаточно, чтобы Нева была по колено. Но совсем
не достаточно для мало-мальского мастерства.
- Да так, ничего... - сказал он, пожимая плечами. - Жду, когда ты другой
стороной повернешься. Вы, голубизна, правда что ли оба уха прокалываете?..
Эффект был стремителен, как расстройство желудка. Тарас загнул в пять
этажей и рванулся вперед. Обладатель бесцветного ежика и таких же бесцветных
зенок был, наверное, в полтора раза легче него. И в полтора раза старше. В таком
возрасте о Боге думать пора. О душе...
По замыслу нападавшей стороны, Алексею полагалось, как это бывает в
боевиках, спиной вперед вылететь в коридор и с треском врезаться в стену.
Желательно также, чтобы при этом на голову что-то свалилось. Картина, к
примеру.
Или на худой конец детская ванночка, висевшая на огромном шатком гвозде.
Однако в Голливуде боевиков про коммунальную российскую кухню, увы, не
снимают. Неплохой "казани-дзуки" провалился в пустоту. Дерьмовенький оппонент
куда-то успел подеваться, куда именно, Тарас так и не понял. Руку словно всосал
вакуум, на локоть легли жесткие пальцы, и от плеча в спину ударила такая боль,
что квартирный Шварценеггер ахнул и, спасаясь от дальнейших мучений, влип лицом
в пол.
- Пусти, сука!.. - тихо взвыл он, безуспешно пытаясь сбросить живодерский
захват.
- Вставай, - доброжелательно хмыкнул новый жилец.
Он поднял Тараса на ноги, заставив ткнуться носом в коленки, и не торопясь
проконвоировал по коридору.
- Ой! - выглянула из ванной Оля Борисова. Она уже поила Женечку молоком. -
Алексей Алексеевич, пожалуйста, не бейте его...
Снегирев искренне изумился:
- А я разве бью?..
У Тараса наверняка было на сей счет свое особое мнение, но его не очень-то
спрашивали. Алексей открыл свободной рукой дверь и выставил Кораблева на
холодную лестничную площадку, негромко напутствовав:
- И куда же ты, коза, бьешь десятку и туза... Дверь захлопнулась, точно
клюв птицы обломинго. Какое-то время Тарас не смел разогнуться, боясь шевельнуть
правой рукой и отчетливо понимая, что планы трудоустройства рухнули капитально.
Даже если в травмпункте решат ограничиться просто гипсом, фиг ли куда
пойдешь с рукой "самолетом"... а если еще отправят на операцию...