Жанр: Боевик
Скунс 1_2 (те же и Скунс 1_2)
...бы в окошечке появилась какая-нибудь очень грозная ксива, но этого не
последовало. И в правах стояла фамилия, не говорившая ему решительно ничего...
Журба продолжил игру:
- Откройте капот.
Снегирев повиновался и вышел наружу.
- Но вы... - снова пискнула Света. Он зверски глянул через плечо:
- Цыц!..
Все номера у "Нивы" оказались, естественно, в полном порядке. Машина,
прошедшая несчастную тысячу километров и мастерскую Кольчугина, пребывала в
отличном состоянии - не придерешься, хоть лопни. Журба убедился в наличии
огнетушителя и аптечки и сказал Снегиреву:
- Вынужден огорчить. Автомобиль отправляется на штрафную стоянку.
- Да неужели? - удивился Алексей. - А почему?
- А у тебя левый поворотник не работает, - переходя на "ты", пояснил
лжекапитан.
И ударил ногой по боковому фонарику, чтобы вдребезги разбить оранжевый
плексиглас, не защищенный передними "рогами" машины. И пускай водитель,
ошалевший от подобной несправедливости, кому-то что-то доказывает...
...У Журбы был черный пояс по каратэ сетокан. Поэтому он успел заметить
краткое ответное движение Снегирева. Отреагировать на это движение оказалось уже
вне его компетенции. Ногу в тяжелом ботинке пронесло мимо цели, и только
благодаря все тому же черному поясу Журба врезался в бетон не затылком.
Его оппонент поднял свои документы, отлетевшие в сторону, и миролюбиво
сказал:
- А вот и нет. Все работает.
Сунул руку в окошко, и желтый огонек принялся ехидно подмигивать.
Если он воображал, будто тем дело и кончится, то, конечно, он ошибался.
Четверо с автоматами поняли, что рановато расслабились, и поспешили на
выручку своему вожаку. Журба (сидеть ему было больно, а вставать еще больнее)
обернулся навстречу, и Алексей увидел, что он раскрывает рот, набирая в грудь
воздуху для приказа... Снегирев опередил его, проговорив почти ласково:
- Нехорошо поступаешь, браток... Не по понятиям...
Перехватил взгляд Журбы и добавил:
- У тебя вон сколько стволов, а я голый. Нехорошо это, Андрей Аркадьевич,
некрасиво... Один на один мужика нету?..
Журба махнул рукой своим, чтобы не наделали глупостей, и поднялся, усилием
воли отодвинув боль в копчике на задворки сознания. Ничего не попишешь, седой
был хорош, очень хорош. Но он, Журба, был лучше. Он был, помимо прочего, выше
ростом и гораздо моложе. Он просто позволил застать себя врасплох. Больше это не
повторится.
Он бросил ребятам фуражку и ремень с кобурой и молча пошел навстречу
противнику, за спиной у которого маячили серые от страха пассажиры новенькой
"Нивы". Машина, в отличие от затерханной "копейки", была лакомый кусочек, но
теперь разбирались уже не из-за нее.
Снегирев смотрел на подходившего Журбу с доброжелательным любопытством,
чуть склонив голову набок. Не было заметно, чтобы он принимал боевую стойку или
еще как-то готовился к поединку, и это опять-таки настораживало. Либо только что
происшедшее было чистой случайностью, либо...
Журба атаковал. Стремительный и точный гяку-цки поразил... место, где уже
никого не было. Андрей ощутил лишь прикосновение к предплечью и почти тут же
понял, что падает снова. Мощный рывок за шиворот уложил его на бетон как раз в
том направлении, где на миг улетучилась точка опоры.
- Дзю-дзюцу?.. - сипло спросил Журба, поднимаясь. - Какой дан?..
Снегирев стоял почти на том же месте, где Андрей заметил его перед атакой.
- Да я так... - сказал он как бы смущенно. - С миру по нитке...
Вариант продолжения, который ему очень нравился, гласил "голому веревка".
Он позволил Журбе атаковать еще дважды, и оба раза тот чуть его не достал.
Однако "чуть", как известно, не считается. Журба завелся, глаза горели
спортивным азартом, он нутром чуял, что противник ему далеко не все показал, и
жаждал выведать больше, чтобы найти слабину. В конце концов Снегирев отвлек его
ударом в лицо и взял на котэ-гаеши, сиречь "сгибание запястья". Кувырнул через
голову и по-прежнему беззлобно разложил на бетоне, придерживая за кисть.
- Эй, эй!.. - хором защелкали предохранители и затворы. - Твою мать!..
Журба только потом сообразил, что оказался в самых натуральных заложниках.
А в тот момент он отчетливо понимал только, что проиграл. Захват седого
почти не причинял Андрею боли, но удерживал его в совершенной беспомощности, а
резкий нажим как пить дать оставил бы его без плеча, и весьма вероятно - на всю
жизнь.
В таких случаях на татами сдаются. А потом кланяются победителю и
благодарят за науку. Журба так и поступил.
- Ша!.. - заорал он на своих, грозя им свободным кулаком (Снегирев позволил
ему это сделать, ослабив захват). Потом вывернул шею:
- Езжай, браток... нет вопросов...
- Аригато годзаймас, - по-японски, зная, что его поймут, поблагодарил
Снегирев. И выпустил его руку.
Журба был далеко не дурак и много раз мысленно прокатывал для себя подобную
ситуацию: не все коту масленица, придется когда-нибудь принимать поражение, и
это тоже надо уметь. Он сумел.
- Все, братва! - приказал он, отряхивая серую форму, приобретшую
заслуженный вид от соприкосновений с бетоном. Он больше не строил из себя стража
правопорядка. - Все, в натуре! По тачкам - и до хаты!
Снегирев беспрепятственно вернулся к автомобилю. Мотора он не глушил;
"Нива" упруго рванулась, вдавив пассажиров в спинки сидений, и полетела по
гладкому шоссе, мимо Малахитовых озер, сиявших под полуденным солнцем. Веня еще
обернулся посмотреть, как исчезает за деревьями желтый корпус "копейки". Он
верно оценивал ситуацию и о том, чтобы выручить отобранную машину, не заикался.
Головы унесли - и спасибо. Света, та вообще никуда не смотрела. Сидела,
уткнувшись лицом мужу в плечо, и мелко дрожала.
Снегирев догадывался, что погони не будет, но из общих соображений держал
скорость за сотню. "Нива" с довольным ревом поглощала бетонку. Стаська, в жизни
своей ни разу так не ездившая, восхищенно смотрела то вперед, то на дядю Лешу,
сосредоточенно выжимавшего газ. У Снегирева, успевшего изволноваться по поводу
страшного переживания, которому подвергся ребенок, малость отлегло от сердца.
Стаська, похоже, ни мгновения не сомневалась, что все кончится
благополучно.
Нет, хорошо все-таки, когда медицинская справка в порядке...
- В милицию не торопитесь, - напутствовал Алексей, высаживая Веню со Светой
возле метро. - Не удивлюсь, если машину вам сегодня-завтра подкинут. Вот если
дня через три все по нулям, тогда идите и заявляйте. Спросят, почему не сразу
пришли, скажете, сперва в шоке были, потом через ГАИ пытались узнать...
Ограбленные супруги уныло кивали. Сколько-то денег и ключи от квартиры у
них, по счастью, остались с собой.
Стаська так и горела желанием поскорее рассказать тете Нине и дяде Вале об
удивительном приключении на шоссе.
- А вот этого не надо, - пресек ее поползновения Снегирев. - Поехали,
приехали... все. - Она непонимающе и разочарованно повернулась к нему, и он
пояснил:
- По-твоему, тебя со мной после сегодняшнего еще хоть раз куда-нибудь
пустят?..
Стаська обдумала ситуацию со всех сторон и сделала выбор:
- Могила, дядь Леш...
Они медленно ползли через Троицкий мост в "пробке" которую обгоняли
проворные пешеходы.
- Тренер не звонил? Роман Романович? - спросил Алексей. Стаська покачала
головой:
- Не звонил...
- Может, поближе место найдем? Я около вас, на Бассейной, конников видел.
- Давайте еще подождем, дядь Леш. Может, у него обстоятельства...
Советская малина врагу сказала: "Нет!"
Дубинин полдня провозился в лаборатории, а когда вернулся, застал Пиновскую
за неожиданным занятием: она что-то чертила на листе бумаги.
- Нервы успокаиваете? - с притворным участием поинтересовался Дубинин.
- Погодите вы с вашими остротами, Осаф Александрович! - отмахнулась
Пиновская. - Вы вот весь день не показывались, а я выяснила очень любопытные
вещи. Кажется, мы неверно интерпретировали роль Француза в истории с
ядохимикатами...
- То есть? - удивился Дубинин.
- Мы исходили из того, что раз на обуви у грабителя имелись частицы ваших
драгоценных "какашек", значит, он связан с людьми, которые их в Ясное привезли.
А на самом деле...
- Вешаю свои уши на гвоздь внимания...
- Лучше действительно послушай, старая балаболка, - ласково сказала
Пиновская. - В поселке нечаянным образом обнаружились необычные дачники,
оперативно свинтившие, как только запахло... Дачу снимала Марьянина Елена
Викторовна, шестьдесят второго года рождения. Хозяйка дома паспорт видела. Так
вот. Прежде чем въехать, дачники перекрыли крышу, покрасили дом и пристроили к
нему большую веранду.
Да еще и обнесли участок забором. Это все на снятой фазенде! Притом что муж
у Марьяниной - простой инженер...
- А говорят, зарплату не платят...
- Я уж молчу о том, что при них все время жили два охранника. Сколько все
вместе стоит, вы себе представляете. Выводы, Осаф Александрович?
- Вывод - налоговая инспекция мышей не ловит, - ответил Дубинин. Однако
было видно, что он с интересом следит за ходом мысли Пиновской.
- А вот и нет. Нема у них с мужем никаких особых доходов.
- Родители?
- В свидетельстве о рождении Марьяниной отец не указан. Ее матушка,
Антонова Серафима Степановна, тридцатого года рождения, вообще замужем никогда
не была.
- И отчество "Викторовна", как водится, с потолка...
- Именно. Но родилась она знаете где? В пресловутых Колесных Горках
Калининской области...
- "Э-э", - сказали мы с Петром Иванычем! - закричал Дубинин. - Значит,
Француз таки! Только не сотрудничал с Петрухиным, а вовсе даже наоборот -
порешил преступничка экологического... Советская малина собралась на совет,
советская малина врагу сказала: "Нет..." И Виленкина он зачем грабанул? Деньги
на киллера добывал. Скунс, он дорого стоит...
- Ницца тоже. Жизнь там, говорят...
- Что?
- Ницца. Город такой. На Лазурном берегу Средиземного моря. Некоторое время
назад Елена Викторовна Марьянина вместе с дочерью Настей, няней и гувернанткой
вылетели туда из Москвы. Сорокин все-таки недаром получил кличку "Француз". Но,
повторяю специально для вас, Ницца - это не Карельский перешеек. Жизнь там
немного дороже. Чуточку. Поэтому он грабит Виленкина. Но это не все. Он
"заказал" Петрухина не сразу. Сначала наезжал на него, требовал денег...
- А это-то вы с чего взяли? - уставился на Пиновскую Дубинин.
- А вот с того. Я все-таки аналитик, - Марина Викторовна вздохнула и
посмотрела на Осафа Александровича, как на непроходимого второгодника. - Вам вот
не нравится, что я тут что-то черчу... Врываетесь, орете на беззащитную
женщину... А я так логические задачки решаю, факты друг с дружкой связываю. Вы
вот хоть знаете, что отходы из Ясного начали вывозить?
Дубинин хмыкнул:
- Самое интересное - куда...
- Верно мыслите, Осаф Александрович. Но это опять же другой вопрос, как вы
любите повторять...
- Не я, Мариночка. Вы, вы.
- ... А для нас с вами, Осаф Александрович, главное, что "Балт-прогресс"
начал вывозить отходы сразу после убийства Петрухина. Вывод: на покойника давил
француз...
- И много выдавил?
- Вполне кругленькую сумму, - Пиновская сделала на своем листе еще одну
пометку, ничего не говорящую стороннему наблюдателю. - Он получил с партнеров
покойного двести тысяч долларов. И переправил на имя дочери в "Лионский
кредит"...
- Пора брать! - азартно заявил Дубинин. В кабинет заглянула Наташа:
- Марина Викторовна, вас по спецсвязи. Соединяю?
Пиновская сняла трубку. В ней раздались отдаленные щелчки и гудки, а затем
- мягкий баритон, сдобренный сильным эстонским акцентом:
- Коспожа Пиновсккая? С фаами коворитт капит-таан Уно Велисте из Таллинской
полиции...
Дубинин всего разговора не слышал, только короткие реплики Марины
Викторовны:
- Да... Разумеется... Да... Немедленно. Большое спасибо. Большое спасибо...
Пиновская положила трубку. Глаза ее сияли охотничьим блеском, который все
сотрудники "Эгиды" знали очень хорошо.
- Ну, Осаф Александрович, это дело надо отметить! Таллинская полиция
виленкинские предметы перехватила. Причем в последний момент - в сумке у финской
старушки, когда та на паром садилась. Скоро в Питер все привезут.
- Ну, Марина Викторовна, как хотите, а чаем вы тут не отделаетесь! -
воскликнул Дубинин. - Тут нужно кое-что посущественней...
- Старый алкоголик!
- Помилуй Боже! До чего ж у вас грязное воображение. Я-то всего лишь про
торт!
Свеча горела на столе...
Токсово находится совсем рядом с Санкт-Петербургом, но последнее время
Плещеев, к стыду своему, в заграницах бывал чаще, чем в области. Выезжая новыми
районами (не по Тореза, где в данный момент в одиночестве ужинала Людмила, а
окольными путями, воровато держась как можно дальше от дома), Сергей Петрович
попробовал сосчитать, сколько же лет он в Токсове не был. Получилось - более
двадцати. С тех еще пор, как его родители снимали там дачу.
Городские окраины со времен школьного детства разрослись и сильно
переменились. Плещеев ехал по улице Руставели и думал о том, что эту часть
города он тоже давненько не посещал. Знакомым повеяло, только когда машина мягко
подпрыгнула на переезде и слева показалась церковь.
Сколько раз в детстве Плещеев видел ее сквозь окно электрички и узнавал по
уродливо погнутому обломку креста, - почему-то всегда под дождем, ветшающую и
неухоженную, точно брошенная старуха? Теперь до бывшей развалины добрались
хорошие руки. Колокольня отсвечивала нарядной желтизной, маленький купол играл
не по-церковному жизнерадостно, отражая последнее сияние дня. Странное дело! В
детстве Сережа Плещеев был пионером, потом комсомольцем и за постепенным
разрушением церкви следил без особого душевного трепета: туда, мол, и дорога. И
даже теперь, тихо диссоциировав вместе с КПСС, Сергей Петрович не очень следовал
велениям времени и не торопился записываться в рьяные демократы и правоверные
христиане.
А вот увидел, что вроде бы воспрянула примелькавшаяся церквушка, и неведомо
отчего потеплело внутри.
У Плещеева мелькнула даже шальная мысль: а почему не остановиться да не
зайти?.. Он не послушался внутреннего голоса и не притормозил. Ощущение какой-то
внутренней неловкости удержало его. Он сказал себе, что, во-первых, направляется
как бы на не совсем богоугодное дело, а стало быть, и в храм перед этим идти не
слишком прилично. Во-вторых, он некрещеный. А в-третьих, просто не знает, в
какие часы церквушка открыта.
Сразу три уважительные причины...
И Мурино осталось позади, а Плещеев поехал вперед, в сгущающуюся темноту.
Он вел машину неторопливо и аккуратно, позволяя спешащим лихачам себя
обгонять.
Для него с его основательно подпорченным зрением наступало самое пакостное
время суток - неопределенные сумерки, когда уже не светло, но еще окончательно
не стемнело. В откровенных потемках он и то чувствовал себя лучше.
В это время приличным людям полагалось бы возвращаться ДОМОЙ...
Сергей Петрович снова вспомнил Людмилу, и на сердце стало совсем муторно.
Он, впрочем, знал: как только он разыщет нужный дом и Даша зажжет свет на
крыльце, это чувство сразу пройдет.
Свои постоянные интрижки Плещеев вовсе не воспринимал как "настоящие"
измены жене. Всерьез влюбиться в другую, надумать уйти к ней от Людмилы - вот
это да, это измена. Ни о чем подобном у него даже и мыслей не возникало. А то,
что с ним время от времени приключалось - Господи Боже, да было ли тут вообще о
чем говорить?.. По-настоящему он любил только Людмилу и знал, что будет любить
ее всю свою жизнь, до гробовой доски. Ну а мимолетные увлечения, вызванные
здоровым мужским любопытством... увлечения, не касавшиеся души, не затрагивавшие
его единственную любовь... Невинные шалости. Игра да и только.
Плещеев отнюдь не был "мужским шовинистом", но порой приходил к выводу:
есть кое-что, чего женщинам понять не дано. И почему Люда каждый раз так на него
обижалась?..
На подъездах к Кузьмолову он уже верил, что спокойно простил и понял бы
супругу, вздумай она последовать его примеру и слегка развлечься на стороне.
Уверовать в это было тем легче, что в глубине души Сергей Петрович знал:
подобного не произойдет, потому что не произойдет никогда. Ибо он тоже был ее
единственной на всю жизнь любовью. Вот только вкладывала она в это понятие нечто
совсем иное, нежели он.
Проехав Кузьмолово, Плещеев вспомнил: где-то здесь, слева по курсу, должно
было быть еще одно приметное место. Они всегда обращали на него внимание, когда
папа возил их в Токсово на машине. Шоссе прихотливо вилось между песчаными
горушками, покрытыми лесом (у Плещеева даже всплыло в памяти) что по-научному
эти горушки назывались вроде бы "камы" и в геологическом плане представляли
собой явление чуть ли не уникальное). Так вот, одна довольно крутая горка была
сверху донизу лысой, а на самой макушке стояла одинокая сосенка. Не очень
большая и по причине полного своего одиночества казавшаяся трагически
беззащитной. Сережин папа как-то сравнил ее с девушкой, вечно ждущей заплутавший
в море корабль! Сережа был добрым мальчиком и немедленно захотел, чтобы ожидание
кончилось и корабль возвратился.
За двадцать лет он успел подзабыть, где именно стояла памятная сосна, и
даже усомнился: до Кузьмолова или после? Может, он ее уже проскочил?.. Сергей
Петрович начал вглядываться, но все понапрасну. Солнце село, и притом в тучу.
Сентябрьская ночь вступала в свои права.
Плещеев прищурил глаза, спасая их от чьих-то встречных фар, включенных на
дальний свет, и подумал о работе. Правду сказать, мысли о работе никогда надолго
не покидали его. Клубок жутких останков в сгоревшем микроавтобусе - и капелька
крови с прилипшими волосами, как выяснилось - прощальный подарок, оставленный
сыщикам одним из погибших.. Петрухин, золотой дукат. Француз... Темные дела,
определенно творившиеся в "Инессе", - и только что организованный шанс чуть
поближе взглянуть на эти дела... Хрустальные печатки... Сознательная провокация
с визитом мнимого шведа - и возможный ответ шлыгинских силовиков обидчикам из
"Эгиды"...
...Знать бы Сергею Петровичу, что "возможный ответ" как раз в это время
ехал по тому же шоссе и расстояния в полсотни метров задумчиво созерцал кормовые
огни его "девятки", мелькавшие впереди. И причин для глубокой задумчивости у
киллера по прозвищу Скунс было более чем достаточно.
Дядя Кемаль выкатил ему на Плещеева такое досье, что оставалось только
руками развести и подивиться, как подобного выродка еще носила земля. Скунс
внимательно изучил документально зафиксированные плещеевские злодейства, и
чутье, отшлифованное годами подобной работы, выдало тревожный сигнал. Кто-то
определенно перестарался. Допустил перебор. Такому махровому нелюдю полагалось
бы красоваться в его мысленном фотоальбоме где-нибудь между отставным вором
Плешкой и бандершей Полиной. Однако все, что он до сих пор про Плещеева слышал,
было прямо противоположного свойства. Никто не винил Сергея Петровича в том что
в свое время он якобы пачками сажал одних пулковских, а тихвинских с тамбовскими
и казанскими отпускал, небезвозмездно притом. По сведениям, имевшимся у Скунса,
доставалось от Плещеева всем поровну и неизменно за дело, по каковой причине его
весьма уважали все крупные питерские авторитеты... Ходила даже легенда о
расправе, учиненной благородными тихвинцами над отморозками, устроившими на него
жестокое нападение...
В общем. Скунс сразу испытал немалые сомнения и спросил о заказчике.
"Очень, очень уважаемый человек, - произнес ритуальное предисловие дядя
Кемаль. - Ты, конечно, слышал о нем, дорогой. Базылев его фамилия..."
При этих словах у Скунса напряглось что-то внутри, потом отпустило. Кемаль
Губаевич ничего не заметил, да у Скунса к нему особых претензий, собственно,
даже как бы и не было. Что взять с дяди Кемаля? Он - Доверенное Лицо, почтовый
ящик между киллером и клиентом. Если бы не личные странности Скунса, мог бы он и
вовсе отсутствовать. Или присутствовать, но как-нибудь по-другому. Скажем, в
виде железного ящика, куда бросает плотные конвертики ничего не подозревающая
почтальонша...
"Обещать не буду, - сказал ему Скунс. - Поразмыслю..."
"Что значит - поразмыслишь?" - удивился дядя Кемаль.
"Проверю, правду ли твой Базылев мне тут про него насвистел".
И вот тогда сын честного астраханского бахчевода совершил непростительную
ошибку. Он доверительно наклонился вперед и тронул собеседника за колено:
"Йэ-э-э-эй... Больно много Скунс размышляет... Слишком много, дорогой".
Карие, замаскированные контактными линзами глаза смотрели на него в упор.
Ни одно Доверенное Лицо в любой цивилизованной стране мира не допустило бы
подобного. Но, как известно, заграница нам не указ.
"Очень, очень уважаемые люди обращаются к Скунсу, просят помочь, -
продолжал читать нотацию дядя Кемаль. - А Скунс что? Йэ-э-э-эй... То вовсе к
черту пошлет, как прошлый раз... ай, какого хорошего человека обидел... то
кобениться начинает, размышлять, видите ли, о чем-то собрался... Люди, они ведь
тоже думать начнут, дорогой. Они скажут: не так он хорош, этот Скунс, как нам
Кемаль Губаевич расписывал. Врет, наверное, Кемаль Губаевич, обманывает. Обещать
обещает, а сделать не может. Лучше уж мы к нему больше обращаться не будем, да и
другим отсоветуем. У нас, Алла баерсэ, найдутся и другие, кого можно о помощи
попросить..."
Киллер был по природе не вспыльчив. Он смотрел на дядю Кемаля и усмехался
углом рта. Видимо, создатель досье полагал, будто разветвленная система сбора
информации имелась у Скунса только на Западе. А в России он проглотит все, что
ему ни испеки.
"Поразмыслить надо", - повторил он спокойно.
На другой день компьютер принес первые отклики. Как он и ожидал, аналитики
были единодушны. Никакого компромата (если не считать таковым очевидную слабость
к женскому полу) за Плещеевым не числилось.
То есть, по логике вещей, следовало переходить на запасную ветвь
отлаженного алгоритма. Удостовериться, что фальшивка вправду происходила от
человека по фамилии Базылев. И наказать этого человека самым доходчивым образом
в назидание всякому, кто еще попытается обманывать Скунса.
Так он и поступил бы, не будь у него в этом деле своего кровного интереса.
Трудно соблюдать все правила когда касаются личного. Тут не то что
правилами пренебрежешь - фундаментальные рефлексы, бывает, отказывают. Вот и
Скунс отложил немедленное возмездие и собрался чуточку "попасти" Плещеева
самолично: надо же выяснить, что за мышиные танцы происходят вокруг. Его
собственный имидж мог в результате несколько пострадать, но Скунс решил на это
временно плюнуть.
Ночью серы не только все кошки, это касается и автомобилей. Мышастая "Нива"
одолевала подъем за подъемом, ненавязчиво следуя за голубой "девяткой" Плещеева.
Она никому не внушала необоснованных подозрений.
Двадцать с лишним лет назад родители Сережи Плещеева были молоды и здоровы
и очень уважали долгие прогулки по вечерам; в результате их сын неплохо знал
тогдашнее Токсово. Посещали они и Большую Озерную, и Сергей Петрович помнил, что
по этой улице уже в те времена лучше было ездить на грузовике. Он много раз
видел, как "Москвичи" с только что появившимися "Жигулями" натужно карабкались
по довольно крутому подъему, стараясь не ободрать брюхо на каменистых
колдобинах. После каждого дождя вниз по улице весело мчались ручьи, и в плотном
песке проявлялись все новые "подводные камни". Чуть пониже большого зеленого
дома - дачи академика Новикова - легковушки опасно кренились, объезжая глубокую
яму. Сережин папа хмурился и предрекал, что когда-нибудь здесь кувырнется
академикова бежевая "Волга". Вот тогда-то, говорил он, улицу и заасфальтируют.
С тех пор минула почти четверть века, академик почил, Ленинград стал
Петербургом, а улицу в порядок не привели. Наверное, потому, что благодаря
опытному шоферу бежевая "Волга" так и не кувырнулась. В водительских качествах
Плещеева Даша нимало не сомневалась, но все-таки посоветовала ему заезжать с
другой стороны. Мимо подстанции, потом берегом Кривого озера и вверх по
переулку. Там тоже был подъем, но не такой крутой и размытый.
Сворачивая с шоссе, Плещеев наказал себе не забыть и спросить Дашу, гоняют
ли еще по переулку коров. Или теперь в Токсове их никто уже и не держит?..
Серую "Ниву", последовавшую за ним с выключенными ходовыми огнями, Сергей
Петрович не заметил. Во-первых, потому, что ее владелец этого не желал. А вовторых,
Плещеев думал о Даше и волновался, точно мальчишка перед первым в жизни
свиданием. Укоризненный образ Людмилы, как он и предвидел, успел потускнеть и
отодвинуться на задний план бытия. Людмила была вчера и будет завтра. Здесь и
сейчас существовала только Даша. Дашенька... И две свечи на столе, накрытом для
небольшого ужина и долгой беседы... Однажды Сергею Петровичу попалась на глаза
статья с рассуждением театрального критика, чем, мол, Дон Жуан так покорял
женщин. А вот как раз тем, что каждой из своих мимолетных избранниц принадлежал
безраздельно и целиком. Пусть на краткий миг, но - весь с потрохами.
И женщины это безошибочно чувствовали во все времена...
Фары "девятки", включенные на дальний свет, выхватили из темноты высокий
сетчатый забор и за ним - округлые серые туши трансформаторов, увенчанных белыми
фарфоровыми коронами. "Подстанция! - сообразил Плещеев. - Ну слава Богу, в
нужном месте свернул". В это время в ярких лучах фар замелькал растрепанный
мужской силуэт. Мужчина суматошно взмахивал руками и куда-то спешил неровным
ковыляющим шагом. Пока Плещеев раздумывал, что неведомому субъекту явно
следовало бы поменьше пить, растрепанного мужика нагнал второй, видимо
оторвавшийся от той же бутылки. Нагнал, сцапал за плечо... и начал зверски
волтузить. Первый принялся отбиваться. С дороги они при этом не уходили -
наверное, при свете фар драться было сподручней, чем в темноте.
- Люди! Кто-нибудь!.. Помоги-и-ите... - влетел в приоткрытое окошко
"девятки" истошный женский вопль. Рядом с дерущимися бестолково заметалась
фигура в домашнем халате, из-под которого синели физкультурные брючки. Молодая
женщина неловко попыталась р
...Закладка в соц.сетях
