Жанр: Социология и антропология
Экономическая социология (Курс лекций: уч. пос)
...альности у М. Бебера может заключать различное
содержание. Так, наряду с так называемой формальной (инструментальной)
рациональностью как совокупностью стандартных
способов калькуляции, он выделяет иную, субстантивную рациональность,
связанную с ориентацией на конечные ценности^. Более
того, само существование формальной рациональности ставится
в зависимость от действующих в данном сообществе институционализированных
норм и правил. Принятие предпосылки о
существовании субстантивной рациональности чрезвычайно важно
для социологического подхода". Оно означает включение в понятие
рациональности "чужеродных" элементов: ценностно-нормативного,
когнитивного, эстетического. Речь идет уже о выборе
не только средств достижения конечных целей, но и самих этих
целей (ценностей). Предполагается наличие неограниченного числа
ценностных шкал, которые тесными узами связаны с конкретным
социокультурным контекстом.
Логика в данном случае такова. Чтобы вести себя рационально,
индивид вынужден учитывать возможную реакцию на свои
действия со стороны других индивидов. Но характер этой ответной
реакции во многом зависит от социальных условий (представлений,
традиций, норм), специфических для данного конкретного
" CM.: Weber М. Economy and Society. Vol. 1. Berkeley, University of California
Press, 1978. P. 85-86. О веберовском понятии рациональности см.: Гайденко П.П.,
Давыдов Ю.Н. История и рациональность: социология Макса Бебера и веберовский
ренессанс. М.: Политиздат, 1991; Гудков Л.Д. Метафора и рациональность.
М.: Русина, 1994. С. 69-135.
" Данное разделение нашло место и в современной экономической теории
(как водится, в иной терминологии). Так, у А. Хиршмана наряду с предпочтениями,
определяемыми изменением вкусов и интересов, мы обнаруживаем метапредпочтения
(metapreferences), связанные с изменением ценностей (см.: Hirschman А.О.
Against Parsimony: Three Ways of Complicating Some Categories of Economic Discourse
//American Economic Review. Papers and Proceedings. May 1984.Vol. 74, No. 2.
P. 89-90.
77
сообщества. И то, что выглядит рациональным в одной среде, в
других обстоятельствах может оказаться нелепостью". Таким образом,
принятие значимости исторического и культурного контекста
неумолимо подталкивает нас к признанию не одного, а целого
множества способов рациональности^. Экономисты (как, впрочем,
и многие социологи) пытаются обойти эти подводные культурологические
камни. Они упрощают свои модели посредством
допущений о существовании иерархии между разными культурами.
Предполагается, что общества делятся на современные (рационалистические)
и традиционные. Причем первые заведомо выше
вторых по уровню экономического развития, а вторые эволюционируют
в сторону первых. По существу за универсалистским занавесом
здесь скрывается один из ликов этноцентризма: рационально
только то, что считается таковым в контексте конкретной культуры.
Остальное объявляется иррациональным (к теориям модернизации
и прочим западоцентристским построениям мы вернемся
в разделе 8).
Демон культурного иерархизирования способен сыграть не одну
злую шутку. Так случилось, например, с тем, что сегодня называют
"японским чудом". Долгое время Япония в глазах американцев
казалась оплотом экономического традиционализма. Когда же она
совершила гигантский рывок в социально-экономическом развитии,
начали склоняться к тому, что, быть может, именно Япония с
ее патернализмом, "кружками качества" и являет образец "истинного"
рационализма^. Если в Вашем распоряжении только одна
линейка, то самое большее, что Вы можете себе позволить, это
перевернуть ее на 180 градусов.
" Например, рационально ли давать беспроцентный кредит на длительные
сроки, пусть даже при умеренной инфляции? А ведь для множества относительно
замкнутых клановых общностей это нормальная практика (разумеется, только для
"своих").
" "Доступные агентам формы экономического измерения испытывают глубокое
влияние таких специфических национальных институтов, как режимы налогообложения,
нормы бухгалтерского учета, религиозные верования, политика в
отношении половой дискриминации, равенства возможностей, отраслевая и региональная
политика и т.п. и отчасти конституируются ими. Рассматривая все это в
целом, мы вправе использовать термин "способы рациональности" ("modes of rationality")
для обозначения попыток агентов осмыслить допускающую неоднозначные
толкования, противоречивую и неопределенную природу этих отношений"
( Clegg S. Modern Organizations: Organizational Studies in the Postmodem World. London,
Sage, 1990. P. 7).
" CM.: Lincoln J.R., KallebergA.L. Culture, Control and Commitment: A Study of
Work Organization and Work Attitudes in the United States and Japan. Cambridge,
Cambridge University Press, 1992. P. 248.
Позиция социолога, исходящего из специфичности культур,
должна принципиально отличаться. Для него разделение рационального
и нерационального действия относительно, границы между
ними подвижны и способны со временем радикально изменяться
в рамках одной культуры. Хозяйственное действие выступает
в итоге как сложное сочетание рациональности и нерациональности,
при этом и та, и другая обладают специфическим социально
обусловленным характером. И вместо одной линейки нам
необходим сложный набор измерительных инструментов.
Но если каждый раз требуется содержательное определение
границ рациональности, упрощает ли это наши мотивационные
построения? Нет, напротив, мотивация оказывается еще более
сложной и тонкой материей. Тем более, что денежный измеритель
может помочь уже далеко не во всех случаях, зачастую необходимо
прибегать к более каверзному социологическому способу - измерению
установок.
Заключение. Социологический подход к хозяйственной мотивации
сталкивается с рядом неизбежных трудностей. Оказывается,
что наряду с идеальным (ценностным) уровнем мотивации, связанным
с более глубокими и устойчивыми предпочтениями, существует
ее практический уровень, который выражается в требованиях,
предъявляемых людьми в конкретной ситуации. Выясняется
также, что мотивация как внутреннее побуждение человека не тождественна
его мотивации-суждению - вербальному объяснению
собственных поступков. Человек может не осознавать свои побуждения
или быть неискренним. Помимо этого, он склонен к психологическому
самооправданию и последующей рационализации
совершенных действий, к защите собственной позиции и стремлению
произвести более благоприятное впечатление.
Возникают и разного рода "спецэффекты" вроде так называемой
асимметрии приписывания: человек склонен объяснять свое
собственное поведение более благородными и альтруистическими
мотивами, приписывая другим мотивы относительно более эгоистические,
приземленные. Если экономист может позволить себе
абстрагироваться от всех этих сложностей, сосредоточившись на
вещных формах хозяйственной активности, то социологу приходится,
жертвуя изрядной долей определенности, выбирать более
трудный путь, ведущий от непосредственного понимания хозяйственных
действий к их объясняющему пониманию. Именно при
таком подходе хозяйственная мотивация превращается в социологическую
проблему, и на карте хозяйственных взаимодействий
проступают контуры "социологического человека".
Лекция S. ЧЕЛОВЕК В КУЛЬТУРНЫХ И ВЛАСТНЫХ
ОТНОШЕНИЯХ
Нами уже формулировался вывод о том, что хозяйственные
действия человека не ограничены рамками чисто экономических
отношений. В данной лекции мы рассмотрим проблему культурной
и властной укорененности этих действий.
Хозяйственная культура и хозяйственная власть. Сложный характер
хозяйственных мотивов человека вызывается тем, что выполняя,
казалось бы, чисто экономические функции, он выступает
одновременно как продукт, носитель и творец культуры. Последняя
является интегративным понятием, включающим как минимум
три аспекта:
когнитивный - приобретаемые знания и навыки;
ценностный - осваиваемые роли, нормы и ценности;
символический - вырабатываемые способы идентификации.
Соответственно, под "хозяйственной культурой" правомерно
понимать совокупность профессиональных знаний и навыков, хозяйственных
норм, ценностей и символов, необходимых для самоидентификации
и выполнения хозяйственных ролей',
Культура реализует функции двух основных типов. Во-первых,
это регулятивные функции, осуществляемые с помощью готовых
концептуальных схем и накопленных информационных баз, общепринятых
конвенций и норм, наборов устойчивых ритуалов и
символов, с которыми должно соотноситься всякое, в том числе
экономическое, действие. Во-вторых, это конституирующие функции,
реализуемые через познавательные практики и способы трансляции
информации, разыгрывание ролей и переопределение ситуаций
в процессе экономического действия^.
Коль скоро в одно определение введены сразу несколько непростых
понятий, нужно дать их краткие дефиниции. В отличие
от экономических знаний как совокупности представлений о хозяйственном
процессе, профессиональные навыки определяются
' Другие толкования хозяйственной (экономической) культуры в отечественной
литературе см., напр.: Заславская Т.П., Рывкина Р.В. Социология экономической
жизни. Новосибирск: Наука, 1991, С. 1 10-1 II; Кузшмнов Я. Советская экономическая
культура: наследие и пути модернизации // Вопросы экономики, 1992.
№ 3. С. 45.
" CM.: DiAfaggio P. Culture and Economy / Smelser N., Swedberg R. (eds.) The
Handbook of Economic Sociology. P. 27.
умением воспроизводить хозяйственные действия, т.е. умением,
позволяющим стать непосредственным участником этого процесса.
Хозяйственная роль есть набор требований, предъявляемых к
определенной группе, а также способы их выполнения. Например,
выбирая роль банкира, человек должен не только знать банковское
дело, но и соответствовать вполне определенным ожиданиям,
осуществлять ряд специфических социально-экономических
функций. В свою очередь, исполнение любой роли становится
возможным благодаря тому, что существуют общественные нормы
- формы идеального поведения, общезначимые правила, ограничивающие
действия каждого индивида. Если, например, берешь
деньги в кредит, то обязан вернуть их кредитору, причем, с
оговоренным процентом. "Отдавать долги" - одна из общественных
норм хозяйственного поведения. За нормами скрываются явления
более высокого порядка - общественные ценности', высшие принципы,
общие стандарты поведения, уже не связанные с конкретными
профессиональными ролями. Скажем, заповедь "не убий" обращена
не только к должнику в его отношениях с кредитором, но
вообще к каждому человеку, безотносительно к его многочисленным
профессиональным и внепрофессиональным ролям. Наконец,
символы представляют собой многозначные образы, с помощью которых
человек определяет свое место в хозяйственном процессе.
Освоение всего "багажа" знаний и символов, норм и ценностей
называют процессом социализации. Приобщение к элементам
трудового воспитания, к отношениям возмездного обмена или
простым ценовым пропорциям начинается с самого детства. Семья,
школа, затем регулярная работа (плюс для кого-то - армия, а
для кого-то - тюрьма) вносят свой вклад в процесс освоения хозяйственных
норм. К этому следует добавить непрестанное обучающее
воздействие средств массовой информации, небезуспешно
влияющих на формирование у населения образцов трудового и
потребительского поведения. Общество вырабатывает также систему
санкций - вознаграждений и наказаний, подкрепляющих выполнение
общественных норм. Применяемые в хозяйственной
сфере санкции могут реализовываться как в экономических (оплата
труда, прибыль, штрафы, налоговые льготы), так и в неэкономических
формах (утверждение власти, повышение престижа, членство
в закрытой организации). Благодаря успешной социализации
и эффективному применению санкций, становится возможной более
или менее слаженная деятельность хозяйственного организма.
Наличие общих норм и ценностей, значений и интерпретаций
не уничтожает почвы для возникновения конфликтов. Что ее формирует?
В любом обществе воспроизводятся неравные стартовые
условия для хозяйственной деятельности, сохраняется неравномерное
распределение хозяйственных ресурсов и вознаграждений.
Следовательно, существуют и разные, часто противоположные,
групповые интересы. В борьбе за ресурсы одни группы пытаются
подчинить себе другие и добиться господства над ними. В этом
случае мы говорим об отношениях хозяйственной власти, или о
возможности субъекта (индивида, группы) реализовать свои хозяйственные
интересы независимо от интересов других субъектов
(не суть важно, совпадают интересы "властвующих" и "подчиненных"
или не совпадают)^ Власть включает следующие элементы:
право на истолкование событий и выдвижение целей развития;
особые позиции в распределении ресурсов, готовой продукции,
доходов;
контроль за доступом к информации как особому ресурсу;
возможность диктовать правила деятельности, запрещать те
или иные ее виды;
способность оказывать личное влияние на людей.
Власть реализуется путем прямого насилия, экономического
принуждения или легитимного господства посредством утверждения
авторитета. Последний в свою очередь может опираться на
силу закона или обычая, апеллировать к особым личным качествам
власть имущего или к абстрактным высшим ценностям. Власть
как социальное отношение трудно поддается формализации и проявляет
себя скорее опосредованно, через косвенные признаки.
К такого рода признакам относятся формальные и неформальные
статусы (ранги) и сопряженные с ними привилегии. Первые определяются
местом субъектов в общественных иерархиях, вторые же
представляют их исключительные права на доступ к ограниченным
ресурсам и вознаграждениям. В целом властные отношения
пронизывают всю хозяйственную систем/*.
Вооружившись исходными определениями, попробуем далее
на примере ряда ключевых экономических понятий продемонстрировать
в серии фрагментов социальный характер экономического
действия.
'CM.: Weber М. The Theory of Social and Economic Organization. N.Y., Glencoe,
Free Press, 1947. P. 152.
" "Включение критерия властного контроля и распоряжения (Verfugungsgewalt)
в социологическую концепцию экономического действия носит существенный
характер" ( Weber М. Economy and Society. Vol. 1. Berkeley, University of California
Press, 1978. P. 67).
Собственность и власть. Экономистам так и не удалось в полной
мере избавиться от юридического толкования собственности
в духе Римского права - через категории владения, распоряжения
и пользования. Безусловно, юридическая сторона собственности
имеет принципиальное значение. К примеру, одно только изменение
закона о наследовании в пользу права первородства или, напротив,
равного раздела имущества, введение запретительного или
льготного налога на его передачу способны, по справедливому замечанию
А. Токвиля, за пару поколений в корне изменить всю
структуру хозяйства. Но А. Токвиль говорил и о том, что "законы...
суть продолжение обычаев"^.
Для нас собственность выступает, во-первых, как совокупность
социальных норм, санкционирующих те или иные экономические
действия. Причем, эти нормы вовсе не обязательно фиксируются
в законах или контрактах. Более того, правовое закрепление отнюдь
не отменяет необходимости социального признания норм.
Например, закон может разрешить фермерскую деятельность. Но
нужно еще, чтобы вас признали "фермером" и не сожгли ваше
хозяйство. Во-вторых, собственность представляет собой непосредственное
выражение хозяйственной власти и контроля за ресурсами
в обществе, где субъекты обладают разным "потенциалом насилия".
Мобилизация этого потенциала резко сужает и добровольность,
и рациональность выбора вариантов.
Исторически всякая частная собственность вытекала из источника
власти как постепенное узурпирование особых прав жрецами
и военачальниками - субъектами насилия и толкователями
сакральных (священных) смыслов. Но и в дальнейшем собственность
остается прямым порождением и оформлением полномочий
власти и авторитета^ Особенно ярко это проявлялось в древних
обществах "азиатского деспотизма", а в XX столетии - в обществах
советского типа. Здесь реальные отношения собственности,
относительно независимо от их законодательного оформления,
остаются подвижной рамкой, которая постоянно реконструируется
политической и символической властью^. Таким образом, власть
выступает как узурпирование деятельностных ресурсов, ограничивающее
права других субъектов на эти ресурсы. А собственность
' Токвиль А. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. С. 57-59, 77.
* "Собственность имела всегда своим основанием силу. за которою стояло и
нравственное право" {Столыпин П.А. Нам нужна великая Россия. М.: Молодая
гвардия. 1991. С. 89).
'Эти отношения так и принято называть - "власть-собственность" (см., напр.:
Васильев Л.С. История Востока. Т. 1. М.: Высшая школа, 1994. С. 66-70).
становится структурным оформлением властных отношений, рамкой
легитимной хозяйственной деятельности.
Труд и социализация. С технико-экономической точки зрения
труд выступает как целесообразная деятельность человека, приспосабливающая
вещество природы к его потребностям. Экономическая
сторона труда раскрывается в использовании рабочей силы
(в том числе посредством ее купли-продажи) как ограниченного
ресурса в соединении с другими ресурсами или факторами производства
с целью получения вознаграждения. Экономист может
обратить внимание на процесс принятия решений или размеры
привлекаемого "человеческого капитала", но этим его интерес в
основном и ограничивается.
Между тем существует иная, социологическая сторона труда,
где он выступает как процесс социализации. Трудовой процесс
становится организационной рамкой, посредством которой происходит
вхождение человека в коллектив, характеризующийся своими
группами интересов и относительно закрытыми коалициями,
особыми ритуалами и стратегиями взаимодействия. Здесь человек
приобщается к установленному порядку и становится объектом
наблюдения, контроля и дисциплинарного воздействия. Превращаясь
в работника, он осваивает отнюдь не одни только профессиональные
роли. Он узнает, что значит быть "начальником" или
"подчиненным", "лидером" или "аутсайдером", "товарищем" или
"коллегой", "передовиком" или "отстающим".
В процессе труда человек учится получать и передавать информацию,
реагировать на давление извне и разрешать конфликтные
ситуации, дозировать собственные усилия и изображать усердие,
устанавливать связи и нарабатывать авторитет. В этом процессе
обнаруживается когнитивный элемент, связанный с получением
новых навыков и познанием предметной стороны мира, а также
эстетический элемент, выражающийся в придании продукту некой
законченной формы. Труд является обменом деятельностью в
самом широком смысле слова. И даже индивидуальный труд воплощает
интернализованные нормы, выработанные в процессе
такого обмена. Труд - это школа социализации, в которой проходит
весомая часть всей нашей жизни. И наряду с производством
продуктов и услуг, труд выступает как производство и воспроизводство
самого человека.
Воспроизводство человека в труде не всегда происходит благополучно.
В одних случаях человек, принудительно или добровольно,
включается в трудовой процесс, зажатый в тиски социальных
условий, которые являются внешними и чуждыми для него, более
того, порабощают человека, делают его труд бессмысленным, уроду84
ющим морально и физически. Причем человек своими собственными
руками и мыслями продолжает воспроизводить эти социальные
условия. К. Маркс называл такое состояние отчуждением
труда. В других случаях человек выполняет трудовые функции,
вступая в отношения, неурегулированные социальными нормами:
правила и предписания в данной области еще не выработаны, или
они существуют, но отвергаются определенными группами. Здесь
на поверхность нередко прорываются не лучшие человеческие качества
- в виде безудержной алчности или безжалостной конкуренции.
Подобные выпадения из нормативной среды были названы
Э. Дюркгеймом состоянием аномш*. Оба состояния указывают
на принципиальное значение социальных условий трудовой
деятельности и на различия ролей, которые они играют в трудовом
процессе.
Распределение и справедливость. Нормы распределения ресурсов
складываются не просто из калькуляции затрат и максимизации
чистой выгоды. Они испытывают сильное воздействие существующих
представлений о справедливости и выражают принципы,
несводимые к текущим экономическим интересам, ибо за ними
стоят нравы и обычаи данного народа^. "Справедлива" ли установленная
цена, "справедлива" ли взимаемая норма процента, "справедлива"
ли оплата затраченных трудовых усилий? Игнорировать
эти вопросы не рекомендуется, даже если здесь усматривается противоречие
рациональным экономическим расчетам.
За устойчивыми представлениями о так называемой справедливой
цене могут скрываться самые разные вещи: традиция ("мы всегда
платили за этот товар именно такую цену"); представления о производственных
издержках ("этот товар не может стоить столько");
знание аналогичных цен других продавцов ("здесь совсем другие
цены"); наконец, просто возможность заплатить предложенную
цену ("мы всегда могли это купить"). Полагаем, что "справедливая
цена" является относительно независимым центром, вокруг которого
происходят ценовые колебания. Этот центр принципиально
отличен от стоимостной основы цен независимо от того, измеря*
Сопоставление двух классических концепций отчуждения и аномии см.:
Lukes S. Alienation and Anomie / Finifter A.W. (ed.). Alienation and the Social System.
N.Y., John Wiley and Sons, 1971. P. 24-32.
' "Политико-экономическая доктрина обязана включать интерпретацию общественного
блага, исходящую из концепции справедливости... Справедливость,
определяемая как честность, не находится, так сказать, на милости существующих
потребностей и интересов" (Rawls J. The Concept of Justice in Political Economy /
Hahn F., ffollis M (eds.). Philosophy and Economic Theory. N.Y., Oxford University
Press, 1979. P. 164, 166).
ется последняя затратами производителя или сравнительной ценностью
для покупателя. Возникновение второго центра указывает
на более сложный характер ценообразования по сравнению с тем,
который рисуется механизмом предельных издержек'".
Подобные замечания относятся и к представлениям о "справедливой
плате за труд". Работники соотносят уровень текущей
оплаты со множеством параметров: с прошлым уровнем оплаты;
оплатой на других предприятиях и даже в других городах; с ростом
цен на предметы потребления; с доходами предприятия. При этом
представления о справедливости очень часто оказываются важнее
чисто экономических расчетов. Так, мизерная недоплата по сравнению
с коллегами по работе, не играющая решительно никакой
роли с точки зрения покупательной способности, способна вызвать
сильное социальное раздражение и породить конфликт (который,
возможно, обойдется конфликтующим сторонам намного
дороже).
Древнейшее требование распределения по труду невозможно
свести к техническому принципу калькуляции затрат. Более того,
с расчетной точки зрения распределение по количеству и качеству
труда - принцип весьма противоречивый (какие затраты труда
следует брать в расчет, в какой мере учитывать результаты, как
определить его "качество" и т.п.)". Но главное, распределение по
труду - это этико-экономическое требование, которое находится
в зависимости от представлений о "справедливой оплате" и, в частности,
от того, что в данном сообществе считается "производительным
трудом". Известно, например, что в нашей стране и при
советском, и при постсоветском режимах базовые ставки заработной
платы рядовых научных работников значительно ниже, чем
водителей автобусов. Объясняется это, полагаем, не столько соображениями
функциональной целесообразности, сколько укорененным
представлением об умственной работе как "игре", не могущей
считаться "настоящим трудом".
Обмен и самоутверждение. Экономическое действие можно
представить как обмен деятельностью, осуществляемый на началах
возмездности и эквивалентности в целях максимизации по'"
Апелляция хозяйственных субъектов к "справедливой цене" иногда воспринимается
как отживающая архаическая форма. Но не следует забывать о том,
что последняя сама является результатом достаточно развитых экономических отношений
и коммуникативных связей. При системе случайного обмена скольконибудь
устойчивая "справедливая цена" вообще возникнуть не может.
" Подробнее о внутренних противоречиях принципа распределения по труду
см.: Радаев Вад.В. Закон распределения по труду и формы его реализации // Вестник
Московского университета. Сер. 6. Экономика, 1988. № 4. С. 3-13.
лезности хотя бы для одного, а в идеале для всех участников этого
обмена. Но нельзя не обратить внимание на то, что, во-первых,
эквивалентность есть лишь частный случай возмездности; а вовторых,
множество хозяйственных обменов совершается с целями
неутилитарного характера.
По свидетельствам антропологов, обмен в примитивных обществах
возник как взаимное приношение даров и взаимное угощение,
которые являются не экономическими, а преимущественно
социальными актами^. Цель их - не достижение экономической
выгоды, а утверждение соседских и дружеских связей. С чисто же
экономических позиций такого рода акты не только не приносят
выигрыша, но, напротив, означают затрату изрядной части общего
богатства (то же, к слову, относится к сохранившейся поныне традиции
обмена подарками на Рождество и в прочие праздники).
Конечно, взаимный обмен выполняет и экономические функции -
взаимного хозяйственного страхования и поддержки, быстрой мобилизации
ресурсов в экстремальных ситуациях. Но механизм реализации
этих функций лежит за пределами экономики как таковой.
Обмен дарами обходится без торговли, без выяснения полезности
преподносимого для его получателя, без гаран
...Поділитися у соцмережах
