Жанр: Социология и антропология
Социальное конструирование реальности
...чи с ним лицом-к-лицу, скажем, благо
даря его репутации или переписке с ним. Однако
в наиболее глубоком смысле слова он становится
реальным для меня, только когда я встречаюсь
с ним лицом-к-лицу. Можно даже сказать, что
в ситуации лицом-к-лицу другой гораздо более
реален для меня, чем я сам. Конечно, "я знаю се
бя лучше", чем могу знать его. Моя субъектив
ность доступна мне так, как никогда не будет до
ступна его, независимо от того, насколько близ
ки наши взаимоотношения. Мое прошлое в моей
памяти, и хотя я не смогу восстановить его во
всей полноте, все равно это больше, чем другой
может сказать о нем. Но это "лучшее знание" са
мого себя требует рефлексии. Оно не дано мне
непосредственно, тогда как другой именно так
дан мне в ситуации лицом-к-лицу. Поэтому он
мне доступен таким, "каков он есть". Это пони
мание непрерывно и дорефлексивно. С другой
стороны, то, "каков я есть", не столь понятно.
Чтобы понять себя, я должен приостановить не
прерывную спонтанность переживания и созна
тельно обратить внимание на самого себя. Кроме
того, такая рефлексия относительно себя самого
обычно бывает вызвана тем или иным отноше
нием ко мне другого человека. Обычно она является
"зеркальной" реакцией на отношение ко мне
другого. Из этого следует, что отношения с дру
гими в ситуации лицом-к-лицу весьма подвижны.
Довольно трудно установить жесткие образцы
для взаимодействия в ситуации лицом-к-лицу.
Каковы бы ни были образцы, они будут все вре
мя меняться благодаря необычайно разнообраз
ному и едва уловимому взаимообмену субъектив
ными значениями. Например, мне может пока
заться, что другой недружелюбен ко мне, и тогда
я буду вести себя по отношению к нему, не выхо
дя за рамки по-своему понимаемого образца "не
дружелюбных отношений". Однако в ситуации
лицом-к-лицу я могу столкнуться с установками
и действиями другого, настолько противореча
щими этому образцу, что мне придется отказать
ся от него как неуместного и считать его друже
любным. Иными словами, образец не может вме
стить всего многообразия свойств субъективнос
ти другого, доступного моему пониманию в ситу
ации лицом-к-лицу. Мне же, напротив, гораздо
проще не принимать в расчет это многообразие
свойств до встречи с другим лицом-к-лицу. Даже
в случае такого довольно "близкого" взаимоот
ношения, как переписка, я вполне могу не прини
мать в расчет уверений другого в дружбе, как не
отражающих его настоящего отношения ко мне,
просто потому, что в переписке мне недостает
его непосредственной, непрерывной и необычай
но реальной экспрессивности. Конечно, вполне
возможно, что даже в ситуации лицом-к-лицу я
неправильно интерпретирую значения другого
человека, а он "лицемерно" скрывает свои. В то
же время неправильно интерпретировать и "лицемерить"
гораздо труднее во взаимодействии
лицом-к-лицу, чем в менее "близких" формах со
циальных связей.
С другой стороны, даже в ситуации лицом-к
липу я постигаю другого посредством схем типи
зации, хотя они и более подвержены непосредст
венному вмешательству с его стороны, чем "от
даленные" формы взаимодействия. Иначе гово
ря, хотя довольно сложно применять жесткие об
разцы к взаимодействию лицом-к-лицу, но даже
оно с самого начала упорядочено, если происхо
дит в рамках привычного порядка повседневной
жизни. (Можно оставить на потом рассмотрение
случаев взаимодействия между совершенно по
сторонними людьми, не имеющими общей осно
вы в повседневной жизни.) Реальность повсед
невной жизни содержит схемы типизации,
на языке которых возможно понимание других
и общение с ними в ситуациях лицом-к-лицу. Так,
я воспринимаю другого как "мужчину", "евро
пейца", "покупателя", "живой тип" и т.д. Все эти
типизации непрерывно влияют на мое взаимо
действие с ним, пока я решаю, например, пока
зать, как можно хорошо провести время, прежде
чем продать ему мой товар. Наше взаимодейст
вие лицом-к-лицу будет упорядочено этими типи
зациями, пока они не станут проблематичными
из-за вмешательства с его стороны. Так, напри
мер, может оказаться, что, хотя он "мужчина",
"европеец", "покупатель", он также ханжа и мо
ралист, а то, что поначалу казалось живостью,
в действительности - выражение презрения
к американцам вообще и американским торгов
цам в частности. Конечно, здесь моя схема типизачни
должна видоизмениться, а вместе с ней
и планы на вечер. Однако до тех пор, пока не
брошен вызов и нет свидетельств об обратном,
типизации будут сохраняться и будут определять
мои действия в данной ситуации.
Схемы типизации, выступающие в качестве
составных элементов ситуации лицом-к-лицу, ко
нечно, взаимны. Другой тоже воспринимает меня
в определенной типичности - как "мужчину",
"американца", "торговца", "своего парня" и т.д.
Типизации другого подвергаются вмешательству
с моей стороны так же, как мои - вмешательству
с его стороны. Другими словами, две схемы типи
зации вступают в непрерывные переговоры в си
туации лицом-к-лицу. В повседневной жизни та
кие "переговоры", вероятно, должны быть упо
рядочены в определенной типичности как про
цесс типичной сделки между покупателями
и продавцами.
Так что, в течение большей части времени мои
встречи с другими в повседневной жизни типич
ны в двойном смысле - я воспринимаю другого
как тип и взаимодействую в ним с ситуации, кото
рая сама по себе типична. Чем дальше типизации
социального взаимодействия удалены от ситуа
ции лицом-к-лицу, тем более они анонимны. Ко
нечно, каждая типизация содержит в себе заро
дыш анонимности. Если я типизирую моего дру
га Генри как представителя категории X (скажем,
как англичанина), я тем самым интерпретирую
по крайней мере некоторые аспекты его поведе
ния, являющиеся результатом этой типизации.
Например, его вкусы в еде типичны для англича
нина, так же, как его манеры, некоторые эмоцианальные
реакции и т.д. Предполагается, что эти
характеристики и действия моего друга Кнри бу
ду такими же, как у любого из категории англи
чан, т.е. я воспринимаю эти аспекты его бытия
в анонимных терминах. Тем не менее, пока мой
друг 1Ънри воспринимается мной во всей полноте
своих проявлений в ситуации лицом-к-лицу, он
постоянно прорывается сквозь мой тип аноним
ного англичанина и проявляет себя как уникаль
ный и потому нетипичный индивид, т.е. как мой
друг Генри. Очевидно, что анонимность типа ме
нее подвержена такого рода индивидуализации,
когда ситуация лицом-к-лицу - дело прошлого
(мой друг Теири-англичанин, которого я знал,
когда *идея в колледже); или когда она поверх
ностна и мимолетна (англичанин, с которым
у меня была краткая беседа в поезде); или если ее
никогда не было (мои деловые конкуренты в Ан
глии).
Важным аспектом восприятия других в повсед
невной жизни является непосредственность или
опосредованность такого переживания. В любой
данный момент времени можно говорить о парт
нерах, с которыми я взаимодействую в ситуации
лицом-к-лицу и о тех, кто является лишь совре
менниками, о которых у меня могут быть более
или менее глубокие воспоминания или о ком я
знаю лишь понаслышке. В ситуации лицом-к
липу у меня есть непосредственная данность мое
го партнера, его действий, атрибутов и т.д. Ина
че - в случае с современниками, о них у меня есть
лишь более или менее достоверное знание. Более
того, я должен принимать в расчет своих партне
ров по взаимодействию в ситуации лицом-к-лицу,
тогда как всего лишь о современниках я могу,
но не обязан думать. Анонимность возрастает по
мере того, как я удаляюсь от партнера к совре
меннику, так как анонимность типизаций, по
средством которых я "схватываю" партнеров
в ситуациях лицом-к-лицу, постоянно "обогаща
ется" множеством признаков конкретного чело
века.
Это, конечно, еще не все. Своих современни
ков я воспринимаю совершенно по-разному. Не
которых я вновь и вновь воспринимаю в ситуаци
ях лицом-к-лицу и надеюсь встречаться с ними
регулярно (мой друг 1Ънри). О других я вспоми
наю как о конкретных людях на основе прошлых
встреч (блондинка, которую я встречал на ули
це), бывших, однако, мимолетными, и которые,
скорее всего, больше не повторятся. Других я
знаю как конкретных людей, но воспринимаю их
лишь посредством более или менее анонимных
пересекающихся типизаций (мои британские
конкуренты, королева Англии). Последних мож
но разделить на вероятных партнеров по ситуа
циям лицом-к-лицу (мои британские конкурен
ты) и потенциальных, но вряд ли вероятных
партнеров (королева Англии).
Однако степень анонимности, характеризую
щая наше восприятие других людей в повседнев
ной жизни, зависит и от другого фактора. Я ви
жу продавца газет на углу улицы так же регуляр
но, как свою жену. Но он менее важен для меня,
и с ним я не в близких отношениях. Он может ос
таваться относительно анонимным для меня.
В зависимости от степени интереса и степени ин
тимности анонимность восприятия может уменьшаться
или увеличиваться. Они могут оказывать
на нее взаимное влияние. Я могу быть в доволь
но близких отношениях с рядом своих партнеров
по теннисному клубу и в весьма формальных от
ношениях со своим боссом. Однако первые, хотя
и совершенно не анонимные, могут стать просто
"светской компанией", тогда как последний оста
ется уникальной личностью. Далее, анонимность
может стать почти полной в случае определен
ных типизаций без намерения их индивидуализи
ровать, как, например, "типичный читатель лон
донской "Тайме"". И, наконец, "границы" типиза
ции - а тем самым и ее анонимности - можно рас
ширить, говоря о "британском общественном
мнении".
Итак, социальную реальность повседневной
жизни можно понять в континууме типизаций,
анонимность которых возрастает по мере их уда
ления от "здесь-и-сейчас" ситуации лицом-к
липу. На одном полюсе континуума находятся те
другие, с которыми я часто и интенсивно взаимо
действую в ситуациях лицом-к-лицу.Это, так ска
зать, "мой круг". На другом полюсе - крайне ано
нимные абстракции, которые по самой своей
природе никогда не могут стать доступными вза
имодействию лицом-к-лицу. Социальная струк
тура - это вся сумма типизаций и созданных с их
помощью повторяющихся образцов взаимодей
ствия. В качестве таковой социальная структура
является существенным элементом реальности
повседневной жизни.
Следует отметить здесь еще один момент, хотя
мы и не сможем осветить его полностью. Мои от
ношения с другими не сводятся к отношениям
лишь с партнерами и с современниками. Я всту
паю также и в отношения с предшественниками
и преемниками, теми другими, которые жили
раньше и которые будут жить после меня в об
щей истории моего общества. Кроме моих быв
ших партнеров (мой умерший друг Генри), я свя
зан и с моими предшественниками посредством
крайне анонимных типизаций - "мои прародите
ли эмигранты'' или "отцы-основатели". По по
нятным причинам мои преемники типизируются
еще более анонимно - "мои внуки" или "будущие
поколения". Эти типизации, в сущности, пустые
абстракции, совершенно лишенные индивидуаль
ного содержания, тогда как типизации предшест
венников, по крайней мере в некоторой степени,
имеют такое содержание, хотя и довольно мифи
ческого характера. Как бы то ни было, аноним
ность обеих систем типизации не мешает тому,
что они становятся элементами реальности по
вседневной жизни, иногда довольно важными.
В конце концов, я могу пожертвовать жизнью из
верности отцам-основателям или ради будущих
поколений.
3. Язык и знание в повседневной жизни
Человеческая экспрессивность объективиру
ется, т.е. проявляет себя в продуктах человечес
кой деятельности, доступных как ее создателям,
так и другим людям в качестве элементов обще
го всем мира. Такие объективации служат более
или менее устойчивыми показателями субъективных
процессов, присущих их создателям,
и позволяют вывести эти процессы за пределы
Си гуанин лицом-к-лицу, в которых их можно бы.ло
непосредственно наблюдать.
Например, субъективная установка на гнев не
посредственно выражается в ситуации лицом-к
липу с помощью разнообразных телесных зна
ков - выражения лица, всего положения тела,
особых движений рук, ног и т.д. Эти знаки мож
но наблюдать в ситуации лицом-к-лицу, которая
именно потому и представляется мне оптималь
ной ситуацией для получения доступа к субъек
тивности другого человека. Но те же знаки нель
зя сохранить за пределами живого настоящего
ситуации лицом-к-лицу. Однако гнев можно объ
ективировать посредством оружия. Скажем,
у меня была ссора с человеком, который дал мне
достаточно выразительное доказательство свое
го гнева по отношению ко мне. Ночью я был раз
бужен ножом, вонзившимся в стену над моей кро
ватью. Нож как объект выражает гнев моего
врага. Он открывает мне доступ к его субъектив
ности, хотя я и спал, когда он бросал нож, и я ни
когда не видел его, так как он скрылся сразу по
сле своего броска. Если бы я оставил нож на сво
ем месте, то на следующее утро я снова смог бы
увидеть его, и он снова выражал бы гнев челове
ка, который его бросил. Кроме того, кто-то еще
мог бы прийти посмотреть на него и сделать та
кой же вывод. Другими словами, нож в моей сте
не стал объективно существующим элементом
реальности, которую я разделяю с моим врагом
и с другими людьми. Вероятно, этот нож не был
сделан исключительно для того, чтобы бросить
его в меня. Но он выражает субъективную интенцию
к насилию, независимо от того, каков
был мотив: гнев или практическое размышление
типа убийства ради добычи пищи. Оружие как
объект реального мира выражает общее намере
ние совершить насилие, которое признается лю
бым, кто знает, что это за оружие. Тогда оружие
оказывается как продуктом человеческой дея
тельности, так и объективацией человеческой
субъективности.
Реальность повседневной жизни не просто
полна объективаций, она и возможна лишь бла
годаря им. Я постоянно окружен объектами, ко
торые обозначают субъективные намерения мо
их партнеров, хотя у меня иногда и возникают
трудности в связи с правильным пониманием то
го, что определенный объект "обозначает", осо
бенно если он был создан людьми, которых я не
знал достаточно хорошо или вообще не знал в си
туациях лицом-к-лицу. Любой этнолог или архе
олог охотно подтвердит наличие этих труднос
тей, но сам факт, что их можно преодолеть и по
артефакту реконструировать субъективные на
мерения людей, которые жили в давно исчезнув
ших обществах, - красноречивое доказательство
огромной силы человеческих объективаций.
Особый и очень важный случай объективации
представляет собой процесс обозначения (сигнификация),
т. е. сознание человеком знаков. Знак
отличается от других объективаций своей явной
интенцией быть показателем субъективных зна
чений. Конечно, все объективации используются
как знаки, даже если первоначально они были со
зданы без такого намерения. Например, оружие
могло быть поначалу создано для того чтобы
убивать зверей, но впоследствии, скажем, в обря
де, оно становится обозначением агрессивности
и насилия вообще. Есть, однако, определенные
объективации, которым с самого начала было
недвусмысленно предназначено быть знаками.
Например, вместо того чтобы бросать в меня
нож (акт, в ходе которого предполагалоь меня
убить, но это мог быть и акт, с помощью которо
го предполагалось лишь показать такую возмож
ность), мой противник мог бы поставить черный
крест на моей двери в знак того, что мы теперь
официально находимся в состоянии вражды. Та
кой знак, не имеющий иной цели, кроме обозна
чения субъективного смысла, вкладываемого
в него тем, кто его поставил, становится субъек
тивно доступным другим людям, с которыми мы
разделяем нашу общую реальность. Как я, так
и другие люди признают смысл, который он под
разумевает и который представляется его созда
телю объективным "напоминанием" его перво
начального намерения. Из вышесказанного ста
новится ясно, что инструментальное и сигнифи
кативное использование таких объективаций
тесно переплетены. Особый случай представляет
собой магия, где происходит слияние этих двух
моментов, но сейчас нас это не интересует.
Знаки группируются в системы. Так, существу
ют системы жестовых знаков, стандартных теле
сных движений, различных систем материальных
артефактов и т.д. Знаки и знаковые системы яв
ляются объективациями в том смысле, что они
объективно доступны другим людям за предела
ми проявления субъективных интенций "здесь-исейчас".
Для знаков характерна "отдаленность"
от непосредственных проявлений субъективнос
ти и опосредованное присутствие субъекта. Так,
исполнение танца, выражающего агрессивное
намерение, резко отличается от того, как чело
век в приступе гнева сжимает кулаки или дерется
со злобным выражением лица. Последние дейст
вия выражают мою субъективность здесь-и-сейчас,
первые могут быть абсолютно отделены от
этой субъективности. Я вообще могу быть сов
сем не злым и не агрессивным, но исполнять
свою партию в танце лишь потому, что мне за
платили, чтобы я сделал это вместо того, кто
действительно зол.
Другими словами, если танец может быть от
делен от субъективности танцора, то злость не
может быть отделена от того, кто злится. И та
нец, и злоба суть проявления телесной экспрес
сивности, но лишь первый имеет характер объек
тивно доступного знака. Все знаки и знаковые си
стемы характеризуются "отделенностью"
но различаются по степени, в которой они отде
лены от ситуаций лицом-к-лицу. Так, очевидно,
что танец менее отделен, чем материальный ар
тефакт, выражающий то же самое субъективное
значение.
Язык, который можно определить как систему
словесных знаков, представляет собой наиболее
важную знаковую систему человеческого обще
ства. Конечно, в основе языка лежит присущая
человеческому организму способность к словес
ным выражениям, но о языке начинают говорить
лишь в том случае, когда возможно отделение
словесных выражений от непосредственного
64
здесь-и-сейчас субъективных структур. Это еще
не язык, когда я рычу, хрюкаю, завываю, шип
лю, хотя эти звуковые выражения могут стать
лингвистическими, поскольку они интегрирова
ны в объективно доступную знаковую систему.
Общие объективации повседневной жизни под
держиваются главным образом с помощью линг
вистических обозначений. Кроме того, повсед
невная жизнь - это жизнь, которую я разделяю
с другими посредством языка. Понимание языка
существенно для понимания реальности по
вседневной жизни.
Язык возникает в ситуации лицом-к-лицу,
но может быть и удален от нее. И не только по
тому, что я могу громко кричать-атемнотеили
на расстоянии,-говерит*ад**йб*
или передавать лингвистические обозначения
при помощи письма (последнее представляет со
бой знаковую систему второго порядка). Корни
отделенности языка - в способности передавать
сообщения, которые непосредственно не выра
жают субъективности "здесь-и-сейчас". Эта спо
собность свойственна не только языку, но и дру
гим знаковым системам, однако сложность и ог
ромное разнообразие языка делают его гораздо
более, чем другие системы, отделенным от ситу
ации лицом-к-лицу (например, система жестов).
Я могу говорить о бесчисленных материях, кото
рые никогда не были даны мне в ситуации лицомк-лицу,
включая и те, которые я никогда не пере
живал и не буду переживать непосредственно.
Так что язык может стать объективным храни
лищем огромного разнообразия накопленных
значений, жизненного опыта, которые можно со?
Зак. 112 65
хранить во времени и передать последующим по
колениям.
В ситуации лицом-к-лицу язык обладает при
сущим ему качеством взаимности, отличающим
его от других знаковых систем. Непрерывное со
здание словесных знаков в беседе может сопро
вождаться непрерывными субъективными наме
рениями говорящих. Я говорю как думаю; так же
делает и мой партнер по беседе. Каждый из нас
слушает, что говорит другой в тот же самый мо
мент, что делает возможным непрерывное и од
новременное взаимное "схватывание" наших
субъективностей, интерсубъективную близость
в ситуации лицом-к-лицу, которую не может воснреиэвести
никакая другая знаковая система. Я
слышу себя, когда говорю, мои собственные
субъективные , значения становятся объективно
и постоянно доступными мне и, ipso facto, более
реальными для меня. Здесь следует вспомнить,
что говорилось раньше о том, что другой в ситу
ации лицом-к-лицу имеет "лучшее знание" обо
мне, чем я сам. Этот несомненно парадоксальный
факт мы объясняли раньше непрерывным, цело
стным, дорефлексивным "схватыванием" бытия
другого в ситуации лицом-к-лицу, тогда как для
"схватывания" себя самого требуется рефлексия.
Однако теперь, когда я посредством языка объ
ективирую свое собственное бытие, я схватываю
его глубоко и непрерывно в тот же самый мо
мент, что и другой, и могу спонтанно реагировать
на него, "не прерывая" размеренной рефлексии.
Поэтому можно сказать, что язык делает мою
субъективность "более реальной" не только для
моего партнера по беседе, но и для меня самого.
Эта способность языка делать понятной и ста
бильной для меня мою собственную субъектив
ность сохраняется (хотя и в видоизмененном ви
де) по мере того, как язык отделяется от ситуа
ции лицом-к-лицу. Очень важная характеристика
языка схвачена в выражении, что люди должны
говорить о себе до тех пор, пока они себя как сле
дует не узнают.
Язык возникает в повседневной жизни и тесно
связан с ней. Кроме того, он соотносится с реаль
ностью, которую я воспринимаю бодрствующим
сознанием и которой управляет прагматический
мотив (то есть совокупность значений, имеющих
непосредственное отношение к настоящим-д бу
дущим действиям), которую я разделяю с друга- __*
ми людьми какнечтосамосОббйразумеющееся.
Хотя язык может использоваться и по отноше
нию к другим реальностям, но даже и тогда он со
храняет свои корни в реальности повседневной
жизни. Как знаковая система язык имеет качест
во объективности. Я сталкиваюсь с языком как
с внешней для меня фактичностью, и он оказыва
ет на меня свое принудительное влияние. Язык
подчиняет меня своим структурам. Я не могу
пользоваться правилами немецкого синтаксиса,
когда говорю по-английски; я не могу пользо
ваться словами, придуманными моим трехлетним
сыном, если мне нужно общаться с кем-то за пре
делами моей семьи; в разных случаях я должен
учитывать преобладающие стандарты правиль
ной речи, даже если предпочитаю свои собствен
ные "неправильные". Язык предоставляет мне
готовую возможность непрерывной объектива
ции моего возрастающего опыта. Иначе говоря,
3' 67
язык раздвигает свои рамки так гибко, что позво
ляет мне объективировать огромное множество
переживаний на протяжении всей моей жизни.
Язык также типизирует мои переживания
и опыт, позволяя распределить их по более ши
роким категориям, в терминах которых они при
обретают значение не только для меня, но и для
других людей. В той мере, в какой язык типизи
рует опыт, он делает его анонимным, так как
опыт, подвергшийся типизации, в принципе мо
жет быть воспроизведен любым, кто попадает
в рассматриваемую категорию. Например, у ме
ня ссора с тещей. Этот конкретный н субъектив
но уникальный опыт лингвистически типизируетсяв
категорию "неприятности с тещей". Эта
типизация приобретает смысл для меня, для дру
гих и, вероятно, для моей тещи. Но эта же самая
типизация является анонимной. Не только я,
но любой (точнее, любой из категории "зять")
может иметь "неприятности с тещей". Так что
мой биографический опыт теперь классифици
рован согласно правилам организации значений
и является объективно и субъективно реальным.
Благодаря своей способности выходить за пре
делы "здесь-и-сейчас" язык соединяет различные
зоны реальности повседневной жизни и интегри
рует их в единое смысловое целое. Выходы за
пределы (трансценденции) имеют пространст
венное, временное и социальное измерения. Бла
годаря языку я могу преодолеть разрыв между
моей зоной манипуляции и зоной манипуляции
другого; я могу привести в соответствие мою
и его биографические временные последователь
ности; и я могу беседовать с ним о людях и группах,
с которыми у нас не было взаимодействия
лицом-к-лицу. В результате этих трансценденций
язык может "создать эффект присутствия" мно
жества объектов, которые в пространственном,
временном и социальном отношении отсутству
ют "здесь-и-сейчас". lpso facto множество накоп
ленных значений и переживаний объективиру
ются "здесь-и-сейчас". Проще говоря, с помо
щью языка весь мир может актуализироваться
в любой момент. Эта трансцендирующая и инте
грирующая сила языка сохраняется, когда я не
беседую с другим актуально. Благодаря лингвис
тической объективации, даже когда я говорю
"с самим собой" в уединенном размышлении,
в любой момент весьмирможет предстать пере
до мной. Что касается социальных отношений,
язык "делает наличными" для меня не только от
сутствующих в данный момент людей, но и тех,
кто относится к моим воспоминаниям и реконст
руируемому прошлому, а также людей будущего,
представляемых мной в воображении. Конечно,
"наличие" их всех может иметь большое значе
ние для текущей реальности повседневной жиз
ни.
Более того, язык вообще может выходить за
пределы реальности повседневной жизни. Он мо
жет иметь отношение к переживаниям в конеч
ных областях значений и соединять оторванные
друг от друга сферы реальности. Например, мож
но интерпретировать "значение" сна, лингвисти
чески интегрируя его в рамки порядка повседнев
ной жизни. Такая интеграция перемещает отвле
ченную реальность сна в реальность повседнев
ной жизни, которая становится анклавом в рамках
последней. Теперь сновидение приобретает
значение скорее в понятиях реальности повсед
невной жизни, чем в понятиях его собственной
отвлеченной реальности. Анклавы, возникаю
щие в результате такого перемещения, принадле
жат обеим сферам реальности. Они "размеще
ны" в одной, но *'имеют отношение" к другой.
Таким образом, предмет - обозначение, кото
рый соединяет различные сферы реальности,
можно определить как символ, а лингвистичес
кий способ, с помощью которого происходят та
кие перемещения, можно назвать символическим
языком. На символическом уровне лингвистиче
ское обозначение достигает максимального отде
ления от "здесь-и-сейчас" повседневной жизни,
...Поділитися у соцмережах
