Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...тукивали стены, каждую минуту ожидая появления остальных
родственников. От экономки мы узнали, что она действительно заверяла, в
качестве свидетеля, завещание, - совсем небольшое, сказала она, на листке
почтовой бумаги, не далее как месяц тому назад. Другим свидетелем был
садовник, слово в слово подтвердивший все сказанное ею. Но будь я проклят,
если нам удалось обнаружить это или какое-нибудь другое завещание. Моя
матушка не скупилась на проклятия, и, должно быть, дядюшка не раз
перевернулся в гробу.
Наконец адвокат из Рейгейта огорошил нас завещанием, которое было
сделано дядей много лет тому назад, после небольшой ссоры с моей мамашей.
И на мою беду, другого завещания так и не удалось найти. По этому
завещанию все до последнего пенни досталось сыночку троюродного брата
дядюшки, тому самому, что закричал тогда: "Прогоните его!" - и уж,
конечно, он ни единого дня не смог бы выслушивать, как я, дядюшкину
болтовню!
Человек со стеклянным глазом замолчал.
- Кажется, вы говорили... - начал было я.
- Одну минутку, - прервал меня он. - Мне много лет пришлось дожидаться
развязки, - до самого сегодняшнего утра, а ведь я был заинтересован во
всей этой истории побольше вашего. Имейте же и вы немного терпения.
Завещание оформили, этот малый получил наследство и, едва ему исполнился
двадцать один год, принялся транжирить деньги. Уж он, будьте уверены,
сумел все промотать! Он по любому поводу бился об заклад, кутил, швырял
деньгами направо и налево. У меня все внутри переворачивается, как
подумаю, какую жизнь он вел! Ему еще не было тридцати, когда он спустил
все до последнего пенни, и кончил тем, что попал в долговую тюрьму. Он
сидит там уже три года...
Ну, конечно, мне пришлось туго, ведь я - вы понимаете сами - умел
делать только одно - выклянчивать наследство, все мои планы, так сказать,
ждали своего осуществления, когда старикан скончался. Я пережил хорошие и
плохие времена. Сейчас я как раз на мели. По правде сказать, я порядком
нуждаюсь. И вот нынче утром я шарил по комнате, выискивая, что бы еще
можно было продать, - и все эти подаренные мне тома, которых никто не
купит, даже чтобы завернуть масло, действовали мне на нервы. Я обещал дяде
никогда не расставаться с его книгами, и сдержать это обещание было легче
легкого. С досады я швырнул в них башмаком, и книги рассыпались по
комнате. Один том от удара подлетел кверху, описав в воздухе дугу. И из
него выскользнуло - что бы вы думали? - завещание! Он своими руками отдал
мне его в том самом, последнем томе.
Мой собеседник сложил на столе руки и печально взглянул здоровым глазом
на свою пустую кружку, затем, тихо покачав головой, тихонько добавил:
- Я ни разу не раскрыл этой книги, даже не разрезал листы. - Тут он с
горькой усмешкой посмотрел на меня, ища сочувствия. - Подумайте только!
Запрятать его туда! А? В такое место!
С рассеянным видом он стал вылавливать из лужицы пива дохлую муху.
- Вот вам пример авторского тщеславия, - сказал он, посмотрев мне в
лицо. - С его стороны это совсем не было злой шуткой. У него были самые
лучшие побуждения. Он всерьез думал, что я и впрямь прочту дома его
окаянную книгу от корки до корки. Но это также доказывает, - тут его
взгляд снова обратился на кружку, - как плохо мы, несчастные создания,
понимаем друг Друга.
Но нельзя было не понять явного желания еще выпить, сквозившего в его
взгляде. Он принял угощение с плохо разыгранным удивлением и сказал
непринужденным тоном, что если уж я так настаиваю, то он, пожалуй, не
прочь.
Герберт Уэллс. Похищенная бацилла
---------------------------------------------------------------------------
© 1894, Wells, Herbert George "The Stolen Bacillus"
© перевод Н. Семевской
© 1979, изд. "Правда". Составление
[x] 02 Aug 2000, OCR & spellcheck: Denis Suhanov
---------------------------------------------------------------------------
- А вот это, - сказал бактериолог, подкладывая под микроскоп
стеклянную пластинку, - препарат знаменитой холерной бациллы - микроб
холеры.
Человек с бледным лицом заглянул в микроскоп - очевидно, он не привык
иметь дело с этим прибором - и мягкой белой рукой прикрыл левый глаз.
- Я почти ничего не вижу, - сказал он.
- Поверните вот этот винт, - посоветовал бактериолог, - может быть,
изображение не в фокусе для вас, глаза ведь у всех разные. Чуть-чуть
поверните в одну сторону, потом в другую.
- Так, теперь вижу, - сказал посетитель, - но в конце концов видеть-то
особенно нечего. Розовые полоски и пятнышки. А между тем такие вот
крошечные существа, эти ничтожные микробы могут размножиться и опустошить
целый город. Удивительно!
Он встал и, вынув пластинку из-под микроскопа, поднял ее, рассматривая
на свет.
- Их почти не видно, - сказал он, разглядывая препарат, и, помолчав,
добавил: - Это живые бациллы? Они опасны?
- Нет, они убиты и окрашены, - ответил бактериолог. - Я хотел бы,
чтобы мы могли умертвить все подобные бациллы во вселенной.
- Думаю, - с легкой улыбкой проговорил человек с бледным лицом, - что
вам не очень-то хотелось бы держать у себя такие существа живыми, в
активном состоянии.
- Напротив, нам обязательно надо держать их живыми, - возразил
бактериолог. - Да вот, например... - Он прошел в другой конец комнаты и
взял одну из нескольких запечатанных пробирок. - Вот это - живая бацилла.
Это - культура живой бактерии... - Он запнулся. - Так сказать, холера,
загнанная в бутылку.
На бледном лице посетителя на мгновение, блеснуло выражение
удовольствия.
- Вы владеете смертоносным оружием, - проговорил он, впиваясь глазами
в пробирку.
На лице своего гостя бактериолог уловил выражение нездоровой радости.
Этот человек только что пришел к нему с рекомендательным письмом от его
старого друга и заинтересовал бактериолога, который почувствовал, что он и
его гость - люди совсем разного склада. Прямые черные волосы и глубоко
посаженные серые глаза незнакомца, осунувшееся лицо и нервные движения,
жадный, острый интерес к бациллам - все это было так не похоже на
флегматичных, рассудительных ученых, с которыми привык общаться
бактериолог. Перед слушателем, интересующимся, очевидно, прежде всего
смертоносностью бактерий, естественно было показать дело с самой эффектной
стороны.
Задумавшись, бактериолог держал в руке пробирку.
- Да, - проговорил он, - это - холера, посаженная за решетку. Разбейте
такую вот пробирку над источником, питающим городской водопровод,
скомандуйте этим крошечным живым частичкам - таким крохотным, что их можно
рассмотреть только в самый мощный микроскоп, и то окрасив препарат,
бактериям без вкуса и запаха, - скомандуйте им: "Вперед! Растите И
размножайтесь, наполняйте цистерны!" - и тогда смерть, таинственная и
неуловимая, смерть быстрая и ужасная, смерть мучительная и безобразная
обрушится на город и начнет рыскать повсюду, отыскивая себе жертвы. Здесь
она лишит жену мужа, там отнимет у матери ребенка, оторвет государственного
деятеля от его обязанностей, труженика - от его забот. Она будет следовать
по путям водопроводных труб, проникая во все улицы, вылавливая и наказывая
то в одном, то в другом дом тех, кто пьет сырую воду, она проникнет в чаны
фабрикантов минеральной воды, проберется в салат, когда его будут мыть, и
притаится в мороженом. Она будет сидеть в кормушках животных и ждать, когда
ее проглотят, она будет подкарауливать беспечных ребятишек, которым
захочется напиться из уличного фонтана. Она пропитает землю и появится в
ручейках и колодцах, в тысяче самых неожиданных мест. Только пустите эту
бациллу в водопровод, и, прежде чем мы поймаем и укротим ее, она уничтожит
столицу!
Бактериолог внезапно замолчал. Ему не раз указывали на его страсть к
риторике.
- Ну, а здесь, видите ли, она совершенно безопасна. Человек с бледным
лицом кивнул головой. Глаза его сверкали. Он откашлялся.
- Эти негодяи-анархисты - дураки, - сказал он, - слепые дураки:
бросать бомбы, когда есть такая штука! Мне кажется...
В дверь тихонько постучали, скорее даже не постучали, а поцарапали об
нее ногтем. Бактериолог открыл дверь.
- На минуточку, милый, - прошептала его жена. Когда он вернулся в
лабораторию, посетитель смотрел на часы.
- Я и понятия не имел, что отнял у вас целый час, - сказал он, -
сейчас без двенадцати четыре, а мне нужно было уйти в половине четвертого.
Но то, что вы мне показывали, было так интересно... Нет, право же, больше я
не могу остаться ни на минуту, в четыре у меня важное свидание!
Рассыпаясь в благодарностях, он вышел из комнаты. Бактериолог проводил
его до дверей, а затем, задумавшись, вернулся по коридору в лабораторию. Он
хотел догадаться, какой национальности его посетитель. Несомненно, не
германец, но не похож и на представителя латинских народов. Во всяком
случае, в нем есть что-то патологическое, - про себя заметил бактериолог, -
как он уставился на эту культуру болезнетворных микробов! Внезапно у него
мелькнула тревожная мысль. Он повернулся к скамье возле паровой ванны,
затем быстро подошел к письменному столу и стал поспешно шарить в своих
карманах, потом бросился к двери.
- Может быть, я оставил ее на столе в передней, - пробормотал он.
- Минни! - хриплым голосом закричал он из передней.
- Да, милый? - отозвался голос из дальней комнаты.
- Когда я только что с тобой разговаривал, милочка, было у меня
что-нибудь в руках?
Пауза.
- Нет, милый, ничего не было, потому что я помню...
- Синяя бацилла пропала! - воскликнул бактериолог. Он опрометью
кинулся к двери и сбежал по ступеням на улицу.
Услышав стук захлопнувшейся двери, Минни в тревоге кинулась к окну.
Она увидела, как на улице какой-то худой человек усаживался в кеб. К нему,
неистово размахивая руками, мчался бактериолог без шляпы и в домашних
туфлях. Одна туфля упала с ноги, но он не стал терять времени на то, чтобы
поднять ее.
- С ума сошел! - воскликнула Минни. - Вот что наделала эта противная
наука!
Минни открыла окно и хотела позвать мужа. Худой человек внезапно
оглянулся и, по-видимому, тоже подумал, что ученый сошел с ума. Он
торопливо показал кебмену на бактериолога и что-то сказал. Щелкнула
застежка кожаного фартука, просвистел бич, копыта застучали по мостовой, и
в тот иге миг кеб и бактериолог, бросившийся за ним следом, понеслись по
улице и исчезли за углом.
С минуту Минни стояла, высунувшись из окна, потом вернулась в комнату.
Она была совершенно ошеломлена.
"Конечно, муж чудак, - размышляла она, - но все-таки бегать по Лондону
в самый разгар сезона в одних носках!.." Ей пришла в голову счастливая
мысль. Она быстро надела шляпку, схватила ботинки мужа, выбежала в
переднюю, сняла с вешалки его летнее пальто, шляпу и выскочила на улицу. На
ее счастье, как раз мимо медленно проезжал кеб, и она его окликнула.
- Везите меня прямо, потом сверните на Хейвлок-кресент и постарайтесь
догнать джентльмена без шляпы и в бархатной куртке.
- Бархатная куртка, мэм, и без шляпы? Очень хорошо, мэм!
И кебмен стегнул лошадь с таким решительным видом, точно ему каждый
день приходилось ездить по подобным адресам.
Несколько минут спустя кучка кебменов и ротозеев, как всегда
собравшаяся у стоянки извозчиков на Хаверсток-хилле, была поражена видом
бешено мчавшейся пегой лошаденки, запряженной в кеб.
Все молчали, пока кеб не скрылся из виду, а затем полный джентльмен,
известный под кличкой Старого Болтуна, сказал:
- Это Гарри Хикс. Что это с ним стряслось?
- А кнутом-то как работает, зря не машет, - добавил мальчишка конюх.
- Гляди-ка, - воскликнул Томми Байлс, - а вот еще один сумасшедший,
разрази меня на этом месте, и впрямь еще один катит!
- Это наш Джордж, - отозвался Старый Болтун, - а везет он
сумасшедшего, это ты верно сказал; как бы он не вывалился из кеба! Не за
Гарри ли Хиксом он гонится?
Общество на извозчичьей стоянке все больше оживлялось. Кричали хором:
"Наддай. Джордж!", "Вот так скачки!", "Ты его догонишь!", "Погоняй!"
- Ишь, как чешет! - сказал мальчишка конюх.
- Голова кругом идет, - воскликнул Старый Болтун, - ей-богу, сейчас
сам помчусь! Глядите, еще один! Никак все кебмены в Хэмпстеде спятили
сегодня!
- На этот раз - баба! - сказал мальчишка конюх.
- За ним гонится, - добавил Старый Болтун, - чаще бывает наоборот; он
за ней, а не она за ним.
- Что у нее в руках?
- Похоже, что шляпа.
- Вот забава! Ставлю три против одного на старика Джорджа, - предложил
мальчишка конюх, - кто следующий?
Минни промчалась мимо. Ее сопровождала буря оваций. Ей это не
понравилось, но она сознавала, что исполняет свой долг, и неслась дальше по
Хаверсток-хиллу и Кэмдентаун-Хай-стрит, не отрывая глаз от спины старого
Джорджа, непонятно почему увозившего от нее беглеца-мужа.
Человек в первом кебе сидел, забившись в угол, скрестив на груди руки
и крепко сжимая в кулаке пробирку с могучим средством разрушения. Он
испытывал смешанное чувство страха и радостного возбуждения. Больше всего
он боялся, что его поймают, прежде чем он успеет осуществить свой замысел,
однако в глубине его души был смутный, но еще более сильный страх перед
чудовищностью затеянного преступления. И все же радость пересиливала страх.
Ни один анархист еще не додумался до того, что собирался сделать он.
Равашоль, Вайан и все эти знаменитые деятели, славе которых он завидовал,
бледнели и казались ничтожными по сравнению с ним. Ему надо только
добраться до городской водокачки и разбить пробирку над баком. Как блестяще
он все подготовил, подделал рекомендательное письмо, проник в лабораторию и
так блестяще воспользовался случаем! Наконец-то мир услышит о нем!
Наконец-то всем этим людям, которые над ним смеялись, им пренебрегали,
избегали его общества, придется считаться с ним. Смерть, смерть, смерть!
Сколько унижений он вытерпел как человек, не заслуживающий внимания. Весь
мир был в заговоре, чтобы не дать ему подняться. Теперь он покажет, что
значит не замечать человека! Кажется, эта улица ему знакома. Да, конечно,
это улица Сент-Эндрю. А где же его преследователь? Он выглянул из кеба.
Между ним и бактериологом было не больше пятидесяти ярдов. Плохо! Его еще
могут нагнать И остановить. Он нащупал в кармане деньги и достал
полсоверена. Приподнявшись, он через окошечко в крыше сунул монету под нос
кучеру.
- Еще дам, - закричал он, - если сумеете удрать! Мгновенно деньги были
выхвачены у него из руки.
- Ладно! - сказал кебмен.
Окошечко захлопнулось, и бич опустился на блестящий бок лошади. Кеб
дернуло, и анархист, который еще не успел сесть, ухватился рукой со
стеклянной пробиркой за фартук, чтобы не упасть. Он почувствовал, как
пробирка сломалась в его руке. Отбитая половинка звякнула о дно кеба. Он
выругался, откинулся на сиденье и мрачно поглядел на капли жидкости,
упавшие на фартук.
Анархист содрогнулся.
- Ну что ж, кажется, мне придется быть первым. Бр-р, но я по крайней
мере стану мучеником. Это уже кое-что! А все-таки ужасная смерть. Так ли
она мучительна, как говорят?
Тут у него мелькнула новая мысль. Он пошарил у себя под ногами. В
отбитой части пробирки сохранилось немного жидкости, и он для верности
выпил ее. Надо было действовать наверняка. Как бы то ни было, неудачи он не
потерпит!
Потом он подумал, что теперь ему незачем удирать от бактериолога. На
Веллингтон-стрит он велел кучеру остановиться и вышел из кеба. На подножке
он поскользнулся, голова у него слегка кружилась. Быстро действует этот
холерный яд! Он помахал кебмену, как бы устраняя его из своего бытия, и,
скрестив руки на груди, остановился на тротуаре, поджидая бактериолога. В
его позе было что-то трагическое. Сознание близкой гибели придавало его
фигуре некоторое достоинство. Он приветствовал бактериолога вызывающим
смехом:
- Vive l'Anarchie [Да здравствует анархия! (франц.)]! Опоздали, мой
друг! Я выпил ваш препарат. Холера спущена с цепи!
Не выходя из кеба, бактериолог сквозь очки поглядел на него с веселым
любопытством:
- Выпили? Анархист? Теперь понятно!
Он хотел было что-то добавить, но воздержался. В углах рта затаилась
усмешка. Он отбросил фартук, как будто хотел вылезти из кеба, в то время
как анархист драматическим жестом махнул ему на прощанье рукой и пошел к
мосту Ватерлоо, стараясь своим зараженным телом толкнуть возможно большее
число людей. Бактериолог с таким интересом смотрел ему вслед, что почти не
выразил удивления, когда на тротуаре появилась Минни со шляпой, пальто и
ботинками.
- Очень мило, что ты принесла мои вещи, - рассеянно заметил он, все
еще внимательно следя за удалявшейся фигурой анархиста.
- Садись ко мне, - добавил он, не поворачивая головы.
Минни теперь была совершенно убеждена, что ее муж сошел с ума, и на
свою ответственность велела кучеру ехать домой.
- Что? Надеть ботинки? Разумеется, милочка, - сказал бактериолог,
когда кеб повернул и скрыл от него торжественную черную фигуру, казавшуюся
на расстоянии совсем маленькой.
Вдруг ему что-то показалось таким смешным, что он расхохотался, а
потом заметил:
- Это все-таки очень серьезное дело. Понимаешь, этот человек пришел
сегодня ко мне, а он - анархист... не падай в обморок, а то я не смогу тебе
всего рассказать. Я не знал, что он анархист, хотел удивить его и показал
ему культуру этой новой бациллы, о которой я тебе говорил, той самой,
которая, я думаю, вызывает появление синих пятен у обезьян разных пород. Я
свалял дурака и сказал ему, что это - бацилла азиатской холеры. Он похитил
ее и убежал, чтобы отравить воду в Лондоне, и он действительно мог бы
наделать много неприятностей нашему цивилизованному городу. А теперь он сам
проглотил бациллу. Конечно, я не могу оказать наверное, что с ним случится,
но ты помнишь, как котенок и три щенка покрылись от нее синими пятнами, а
воробей стал ярко-голубым. Хуже всего то, что мне придется опять возиться и
тратить деньги, чтобы приготовить новый препарат.
Что? Надеть пальто в такую жару! Зачем? Потому что мы можем встретить
миссис Джеббер? Но, милочка моя, ведь миссис Джеббер не сквозняк. Чего ради
я стану в жару надевать пальто из-за миссис... А... ну, ладно!
1894
Герберт Уэллс. Правда о Пайкрафте
---------------------------------------------------------------
© 1903, Wells, Herbert George "The Truth About Pyecraft"
© перевод Е. Фролова
© 1979, изд. "Правда". Составление
[x] 04 Aug 2000, OCR & spellcheck: Denis Suhanov aka sadist
---------------------------------------------------------------
Он сидит всего в десяти шагах от меня. Стоит мне поглядеть через
плечо, и я увижу его. И если я встречусь с ним взглядом (а это непременно
случится), то в его глазах...
В общем это умоляющий взгляд, по все же с оттенком подозрения.
К черту его подозрения! Если бы я захотел, я бы давно, все про него
рассказал, Однако же я молчу, я ничего не рассказываю, и он может быть
спокойным и чувствовать себя вольготно. Если, конечно, такое громоздкое и
жирное создание, как он, вообще может чувствовать себя вольготно. Да если
бы я и рассказал, кто бы мне поверил?
Бедняга Пайкрафт! Экая неуклюжая бесформенная масса - студень, да и
только! Самый толстый клубный завсегдатай в Лондоне.
Он сидит за одним из столиков в большой нише около камина и... жует.
Что это он жует? Я оглядываюсь, будто невзначай, - так и знал: набивает
себе рот сдобной булкой с маслом, не спуская с меня глаз. А, чтоб ему с его
неотвязным взглядом!
Ну хорошо же, Пайкрафт! Раз вы хотите быть несносным, раз вы
продолжаете вести себя так, будто сомневаетесь в моей порядочности, пеняйте
на себя! Вот тут, перед вашими заплывшими жиром глазами, я все напишу, я
расскажу всю правду о Пайкрафте. Расскажу о человеке, которому я помог,
которого я покрывал и который отплатил мне тем, что превратил моя клуб в
место, невыносимое для меня, совершенно невыносимое из-за этого водянистого
взгляда, умоляющего без конца об одном и том же: "Только, ради бога, никому
не говорите!"
И потом, почему он все время ест?
Так вот вам правда, вся правда, правда без прикрас! Пайкрафт... Я
познакомился с ним здесь же, в курительной комнате. В клубе я был тогда
молодым и мнительным новичком, - и он это заметил. Я сидел в одиночестве,
жалел, что у меня еще так мало знакомых, как вдруг ко мне приблизилась
некая туша, состоявшая из нескольких подбородков и живота. Это и был
Пайкрафт. Он хрюкнул, сел рядом на стул, посопел, долго чиркая спичкой,
наконец закурил сигару и обратился ко мне.
Не помню, что он сказал, - кажется, что-то о плохих спичках. Продолжая
говорить со мной, он останавливал каждого проходящего официанта и бранил
спички своим тонким, певучим голоском. Так или иначе мы разговорились.
Он болтал о разных вещах, затем перешел к спорту, а от спорта - к моей
фигуре и цвету лица.
- Вы, должно быть, хорошо играете в крикет, - сказал он.
Я считаю себя стройным, могу даже кое-кому показаться тощим. Знаю
также, что я довольно смуглый, тем не менее... Прабабушка у меня была
индуска, и я этого ничуть не стыжусь, но я не хочу, чтобы каждый встречный
при первом взгляде считал себя вправе строить догадки о моих предках. Вот
почему я с самого начала невзлюбил Пайкрафта.
Но он-то завел разговор обо мне только для того, чтобы перейти к
собственной персоне.
- Двигаетесь вы, наверное, не больше моего, - сказал он, - а едите не
меньше... (Как и все очень тучные люди, он воображал, что ничего не ест.)
Однако же между нами есть разница, - добавил он, криво улыбаясь.
И тут он начал без конца говорить о своей полноте. О том, что он
делал, чтобы избавиться от полноты, что с обирается делать, чтобы
вылечиться от полноты, что ему советовали делать против полноты и что, он
слышал, делают другие люди, страдающие полнотой.
- A priori, [независимо от опыта, заранее, наперед (лат.).] - сказал
он, - вы, наверно, думаете, что вопрос питания решается диетой, а вопрос
усвоения пищи организмом - лекарствами.
Это было невыносимо. Слушая этого обжору, я чувствовал, что сам
начинаю пухнуть.
Конечно, в клубе бывают иногда такие встречи, испытывающие наше
терпение, но вскоре мне стало казаться, что этому надо положить конец. Было
совершенно ясно, что этот субъект не отвяжется от меня. Стоило мне
появиться в курительной комнате, как он вразвалку шел ко мне, а иногда,
когда я завтракал, подсаживался к моему столу и без стеснения предавался
чревоугодию. Порою он прямо-таки прилипал ко мне. Нудный человек! Но
все-таки, неужели от его навязчивости должен страдать только я? С самого
начала в его поведении было что-то такое, будто он знал, будто интуитивно
понял, что я мог бы... что во мне одном он мог видеть единственную надежду,
которой нигде больше не найдет.
- Я все бы отдал, чтобы сбавить в весе, - говорил он, - решительно
все! - и, задыхаясь, пытливо всматривался в меня глазками, утонувшими в
пухлых щеках.
Бедный Пайкрафт! Вот он позвонил, - наверно, чтобы заказать еще
сдобной булки и масла.
Однажды он перешел прямо к делу.
- Наша фармакопея, - сказал он, - наша западная фармакопея далеко не
последнее слово в медицине. На Востоке, я слышал... - Он осекся и уставился
на меня. Мне показалось, что я стою перед аквариумом.
Тут я вдруг на него рассердился.
- Послушайте, - сказал я, - кто вам сказал о рецептах моей прабабушки?
- Помилуйте! - попытался он увильнуть.
- Вот уже целую неделю при каждой нашей встрече, - а встречались мы с
вами частенько, - вы явно намекали мне о моей маленькой тайне.
- Ну, хорошо, - промолвил он. - Раз так, я скажу все. Признаюсь, да,
верно... Я узнал...
- От Пэттисона?
- Косвенно, - сказал он, что, по-моему, означало "да".
- Пэттисон, - сказал я, - принимал это снадобье на свой риск и страх.
Он сжал губы и поклонился.
- Рецепты моей прабабушки - с ними так просто обращаться нельзя. Отец
хотел взять с меня обещание.
- Но вы не обещали?
- Нет. Но он меня предупредил. Он как-то сам воспользовался одним из
них, - всего раз!
- Вот как! И вы думаете?.. Предположим, предположим, что среди них
найдется такой...
- Эти рецепты - странная штука, - сказал я, - даже пахнут они... Нет,
оставим это!
Но я знал: раз уж я зашел так далеко, Пайкрафт от меня не отстанет. Я
всегда немного побаивался, что, если вывести его из терпения, он внезапно
навалится на меня всей тушей и задавит. Я сознаю, что проявил слабость
характера. Кроме того, Пайкрафт надоел мне. В этот момент я был так не
расположен к нему, что не удержался и сказал:
- Ну хорошо, рискните!
С Пэттисоном, о котором я упомянул, дело было совсем другое. Что с ним
произошло,- это к рассказу не относится, но тогда я по крайней мере знал,
что лекарство не опасно для здоровья. В остальных рецептах я не был так
уверен и вообще склонен сомневаться в безопасности лечебных средств
прабабушки.
Но если даже Пайкрафт и отравится...
Должен сказать, что отравить колоссальное тело Пайкрафта казалось мне
вовсе не простым предприятием.
В тот же вечер я вынул из сейфа странный, прописанный своеобразным
запахом ящик из сандалового дерева и стал перебирать шуршащие куск
...Закладка в соц.сетях
